Глава 19

Через несколько дней ты садишься в свою лиловую машину. Через три года ты получишь право выкупить ее за десять процентов нынешней стоимости – таковы правила компании. Ты счастлива оттого, что в результате твоего повышения в менеджеры ДЭТ-туров Педзи стала ниже тебя, она уже не номер два в конторе. А еще лучше, что именно тебе, а не бывшему администратору, как ты все еще называешь ее про себя, купили машину.

Ты любуешься собой в зеркале заднего вида, предвкушая торжественное прибытие в деревню. Едешь по Самора-Машел-авеню, получая удовольствие от лиц пешеходов и водителей машин, перепроданных по третьему и четвертому разу, все они ниже тебя. Сейчас все находится в движении, от бывших вояк до капитала, скорость – достоинство, и такие машины, как лиловая «Мазда», автоматически получают преимущества на дороге, если только не встретится более мощный двигатель, покруче. Маленькие машины, велосипедисты, люди отскакивают при твоем опасном приближении. Прежде чем тебе нажать на газ, сердце жестко улыбается.

Трое школьников, когда ты на них наезжаешь, отпихивают друг друга и, закрыв рот руками, застывают. Человек на обочине делает шаг с проезжей части на гравий. Он слишком поздно тянется к «Мазде» и хватает лишь воздух. Старуха, которую он хочет спасти, уже отскочила на безопасное расстояние. Она прыгает на островке посреди дороги, как участница чемпионата мира для пожилых горожан во время разминки. Когда ты гудишь, она обхватывает столб светофора. Подивившись такой тупости, ты проносишься по ее платку, упавшему на асфальт.

Потоки машин текут по боковым дорогам. Стрелка спидометра колеблется на циферблате. Мутаре-роуд сужается до одной полосы. Поля тянутся за горизонт. От восторга ты с беспечностью неопытного водителя сильнее давишь на газ. Несешься наперегонки со своей жизнью. Через час с обеих сторон громоздятся горы. Через два часа вместо обычных трех ты шуршишь колесами по камням и рытвинам, по дороге к родному дому.

С одной стороны из земли торчат худосочные призраки – на самом деле кукуруза. Спереди и сзади, как мишура поп-звезд, слюдой, кремнием и кристаллами блестит земля. За годы, что ты не была здесь, здешние горы полысели, как голодающие старики. Чуть дальше насупленными бровями хмурится серый гранит Ньянги. Ты задерживаешь дыхание, здороваясь со стражами твоего прошлого, отгоняя сожаления об обстоятельствах, которые привели тебя сюда, как и о том, что ты делаешь. Ты выкручиваешь руль, объезжая канаву, и заставляешь себя сосредоточиться. Перекатываются продукты в багажнике. Предвкушая эффект, которой произведут подарки, ты настраиваешься на предстоящую встречу.

В деревне больше домов, чем осталось у тебя в памяти. Когда ты едешь мимо, дети с приплюснутыми носами сползают с грядок, где растут земляные орехи и тщедушные тыквы. Сверкая мозолистыми подошвами, они бегут за тобой и хором кричат:

– Мауйя, Мауйя! Мауйя не-Ма-зи-да! Ты приехала! Добро пожаловать, ты приехала на «Мазде».

Солнце палит клоки их волос. Мальчишки танцуют, ноги их сереют от пыли, что стекает с колес твоей машины. Она, мерцая, клубится над землей и у детских ног. Мелькают пальцы. Извиваются руки. Следом за тобой топают маленькие ноги.

Ближе к дому, у общего крана рядом с семейным колодцем, подростки колотят друг друга банками с растительным маслом и ведрами с пестицидами, пихаются локтями. «Мазда» грохочет мимо дерущихся.

– Кто это? – кричит девочка, отвлекаясь от драки.

– Мурунгу, – отвечает другая.

– Нет, это человек. – Первая оборачивается, чтобы лучше рассмотреть машину. – Э-э, да еще женщина.

– Какая разница. Денег, денег, дай нам денег! – кричит тощий мальчишка, отшвырнув ведро с водой и бросаясь на дорогу.

К нему присоединяются друзья, пополняя детский эскорт.

Ты часто мечтала об этой минуте. Ты готова. На пассажирском сиденье рядом с тобой огромный пакет сладостей. Парой конфет ты подкрепилась по дороге. Теперь зачерпываешь целую пригоршню. Ириски, эклеры, леденцы летят в окно, и позади машины опять начинается драка.

* * *

Возле отчего дома спят собаки. Разбухшие языки вывалились на землю. Собаки тяжело, мелко дышат, ребра раздуваются, как капюшон кобры, но мягкие колебания не мешают мухам, жужжащим над собачьими язвами. Ни один пес не тявкает на колеса «Мазды», не лает, предупреждая хозяев. Машина останавливается под старым манговым деревом, теперь оно скривилось и поникло, а десятилетиями стояло на страже семьи, бдительно следило за приездами и отъездами.

Когда стучит дверца машины, одна собака на секунду открывает глаз, шевелит ухом, пару раз ударяет по песку хвостом и снова впадает в забытье. Никого нет, ты опять открываешь дверь и нажимаешь на клаксон. Тут собаки подбегают и обнюхивают колеса.

Наконец из-за амбара, вытянув шею, выглядывает женщина.

– Эво! Свикай![52] – окликает она, совершенно тебя не узнав.

Ты долго моргаешь.

– Май, – говоришь ты, настолько потрясенная, что забываешь подойти к ней.

Она в несколько раз меньше, чем ты ее помнишь, даже кожа, кажется, съежилась вместе с ней, правда, каким-то образом сохранила общую массу, так что либо свисает, либо раздалась, как у толстокожего животного.

– Май, – повторяешь ты.

Ты понимаешь, в том, что мать тебя не узнала, для тебя ничего хорошего нет, и быстро проходишь вперед, чтобы она не успела сказать ничего неприятного.

– Май, я вернулась. Я приехала.

С этими словами ты опускаешься перед ней на колени.

Мать, готовясь к помолу, отделяет кукурузные зерна от початков. Очищены всего несколько. Еще один в ее руке весь в зернах, кроме пары вынутых рядов. Полиэтиленовая пленка рядом с ней завалена нетронутыми початками. Плетеный поднос на коленях почти пуст. Она думает о другом, не о том, что делает. Ты помогаешь ей поставить поднос на землю. Помощь не нужна, но мать позволяет себе помочь и на мгновение кладет тяжелую голову тебе на шею. Выпрямившись, она снова становится женщиной, которая тебя вырастила.

– Эво, Тамбу, – здоровается она с тобой. – После стольких лет. Много лет прошло, правда? Если бы матка приняла, губы сказали бы, что ты бог весть откуда, просто странница, приехала в гости. Только матке виднее.

Ты сглатываешь отчаяние, улыбаешься и снова обнимаешь ее. Терпение – и оружие, и победа. Часто ты им пользовалась в жизни? Будь что будет, догадываются местные или нет, но скоро ты станешь королевой деревни.

– Пойдем в дом, ребенок, – смягчается мать, почувствовав резкость в своих словах.

Опираясь руками, она осторожно становится на колени. Пальцы скребутся о землю, как когти. Суставы толстые, будто луковицы для посадки. Держась за доски амбара, мать встает, содрогаясь всем телом.

– Тебе некому помочь, Май? – спрашиваешь ты, поддерживая ее за плечо.

– Некому помочь? А ты разве никто? – огрызается она.

Ты просовываешь руку ей под мышку. Она наваливается на тебя.

– Ладно, угали еще сделаю, – смягчается Май, когда боль в суставах чуть отпускает. – Очень больно заниматься кукурузой и доить. И огород. Благодарю Бога, что твоя сестра Нецай прислала мне девочек. Они готовят и убирают. Ходят за водой к колонке дальше по улице и стирают в реке. – Консепт, Фридом, – зовет она, когда во двор входят две девочки, неуклюже удерживая на голове большие охапки веток.

Они кидают ветки на подставку возле кухни и, украдкой бросая на тебя косые взгляды, подходят, сцепив маленькие пальцы и натыкаясь друг на друга.

– Как вы ходите? – ворчит Май. – Вы должны бегать. Это ваша мать. Та, у которой две ноги. Ее так долго держали в Хараре, что мы уже думали, будто с ней что-то случилось. Это ваша майгуру, Тамбудзай, та, что приехала раньше вашей матери.

Девочки хихикают и ускоряют шаг. Вы обнимаетесь. Когда ты отходишь, чтобы рассмотреть их, тебя поражает семейное сходство. Хочется прижать их к себе, наобещать всякой всячины, что их жизнь никогда не будет похожа на твою, что не нужно будет, как их матери, идти на войну. Ты стоишь как вкопанная, зная, что, только неуклонно двигаясь вверх, сможешь превратить свои желания в обещания, которые тебе удастся сдержать. Девочки робко улыбаются.

– Мозамбийки, – пренебрежительно бросает Май.

Племянницы опускают головы.

– Это мы в войну поняли, – равнодушно продолжает мать. – Пока одни воевали, другие рожали. Правда ведь, мозамбийки?

Девочки жмутся друг к другу.

– Разве мать родила вас не за границей? – продолжает сипеть Май. – Когда все считали, что она воюет? Как можно воевать с одной ногой? Что она могла там навоевать? Чего удивляться, что мы до сих пор так живем, когда все только этим и занимались, что бы нам ни твердили.

– Мы родились в Мозамбике, – кивает Консепт, старшая. Она ухмыляется, как дети, недавно ставшие подростками, когда их все еще обижают. – Чего все время говорить. Те, кто родился в Мозамбике, вернулись, как и остальные.

– Если бы я знала… – Мать грозит кулаком истории твоей страны. – Если бы я знала, что творится в Мозамбике, моя дочь не потеряла бы ногу. За что? Вот за это? Ни за что!

– Ты звала, Мбуйя? – спрашивает внучка, мягко меняя тему.

– Никого я не звала. Ничего не случилось, – пожимает плечами Май и поворачивается к кухне. – Я в дом. Девочки, покажите тетке, куда идти. – Голос становится тоньше. В словах пульсирует тревога, которую она не может скрыть. – Если что-то надо перенести, тетка вам скажет, возьмите.

И мать направляется к кухне.

Ты ведешь племянниц к машине и снимаешь с заднего сиденья брезент. Разлетается пыль. Ты даешь ей осесть в легкие. Радости не осталось никакой. Девочки хмуро, уныло несут продукты в главный дом.

* * *

– Перенесли продукты? – спрашивает Май, когда вы присоединяетесь к ней на кухне.

– Да, Мбуйя, – осторожно кивает старшая, Консепт, устраиваясь на тростниковой циновке слева от входа, где вы все топчетесь, поскольку вы женщины.

– А где Баба? Как он? – спрашиваешь ты.

– Нормально. Масло? – уточняет Май.

– Масло! – подтверждают внучки.

– Свечи?

– Тоже, – кивают девочки.

– Аккуратно перенесли маргарин?

С минуту она думает только о необходимых продуктах, которые могли не привезти, и ее глаза коротко вспыхивают, но тут же гаснут.

– Наконец-то, Тамбудзай, – тихо сопит она. – Ты перестала поедать все в одиночку. Вспомнила, что у тебя есть семья. Мы чуть не умерли с голоду, пока ждали.

– А Дамбудзо? – спрашиваешь ты. Твоя злость на колкости матери так слаба, что ты сама ее не замечаешь, продолжая улыбаться. – Ты что-нибудь слышала о своем последыше? Твой сын шлет посылки домой из Америки?

– Из Ирландии, он сейчас в Ирландии, – говорит мать, будто это служит объяснением. Вроде как нечего ждать помощи от брата, ведь ирландцев Господь наградил не так щедро, как американцев.

– Значит, надо поблагодарить мою начальницу, – продолжаешь ты, заводя разговор, ради которого приехала домой. – Хорошая начальница, та, на кого я работаю.

Май делает вид, что не слышит.

– Консепт, Фридом, – ворчит она, – что вы тут торчите? Не пора ли угостить человека с дороги? Или вы думаете только о том, как самим набить животы? Идите в дом, принесите что-нибудь для тетки.

Девочки медленно выходят за рисом и овощами для тушеного мяса, ставшим новым высокоуглеводным лакомством у модниц.

– Мисс Стивенсон, – быстро продолжаешь ты, когда племянницы исчезают. – Так ее зовут. Она привела меня туда, где я сейчас работаю. После стольких лет, Май, у меня появились кое-какие возможности. Поэтому я смогла сейчас приехать, спустя долгое время. Дело не в том, что я забыла породившее меня чрево, а в том, что я не знала, как к нему вернуться.

– Значит, неправда, – презрительно сопит Май.

– Что неправда, Май?

– Все время мы только и слышали, что ты не работаешь. Трепались, твой диплом просто листок бумаги, лежит и тихо гниет. Я тоже думала, это просто бумага. А как там моя дочь? Даже когда Люсия передавала мне про тебя самые скверные новости, я не думала, Тамбудзай, что моя дочь какая-то бумага, которую исписали и дело с концом. Я говорила, моя дочь не может просто так сидеть и гнить.

Консепт и Фридом проползают в низкую дверь с маленькими плетеными корзинками на локтях.

– Кто та подруга вашей матери? – спрашивает Май у принявшихся за работу девочек. – Та женщина, вместе с которой воевала ваша мать? Которая обещала помочь вашей матери найти ногу? А потом растворилась в Хараре у родственника-бизнесмена или кем он там был. Скажите, – требует Май. – Она из другой деревни, иначе я бы помнила. Консепт, Фридом, она воевала вместе с вашей матерью и моей сестрой Люсией.

– А, да! Майгуру Кири, – улыбается Консепт, очищая луковицу.

Фридом отодвигает эмалированную тарелку с помидорами и, вскрыв сломанным ножом пакет риса, высыпает зерна в сито.

– Да, тетя Кири, – кивает она, переведя взгляд с Май на рис, и начинает его перебирать. – Знаете, майгуру Кири родом из Дженьи, что прямо под священной горой. Когда мы были маленькими, она часто приходила сюда. Потом уже реже.

– Так вот с ней, – продолжает Май, – я послала тебе немного кукурузной муки. Но узнав, что происходит, я сказала: «А-а, теперь Тамбу ее есть не будет». Пусть та Кристина сама ее и приготовит.

В наступившей тишине ты еще сильнее ощущаешь запах дыма от очага. Забытые запахи цепляются за годы, смешиваются с дымом – легкая навозная затхлость с пола, люди, которых ты когда-то знала, их пот, непонятный мусор, влажная, медленно обугливающаяся луковая и томатная кожура.

– Поторопитесь, девочки, – говорит Май и, содрогнувшись, встает. – Тамбудзай, ты пойдешь со мной. Хотя он больше не приезжает… – ворчит она и снова морщится. – Хотя твой дядя после несчастья не покидает миссию, он дал нам всего одну комнату в новом доме, который построил на участке. Так что тебе придется спать в старом доме. С племянницами.

– Ничего страшного. Когда мы все сделаем, то построим собственные дома, – обещаешь ты, выходя следом за Май из кухни.

Впервые ты веришь своим словам.

– Ты разве мужчина? – Мать отвергает даже мысль об этом. – Разве не твой отец должен был построить дома? Если он не может, с чего ты взяла, что ты больше него? В любом случае, – продолжает она тем же бесстрастным тоном, без паузы, – давай посмотрим, найдется ли еще матрас в задней комнате старой развалюхи. Вы положили продукты у входа, да? Кто сегодня заходит в заднюю комнату, если вы кладете все сюда? Девочки спят в боковой комнате, поэтому, если что случится, они сразу позовут отца и меня. Посмотрим, не оставили ли чего крысы.

Мать двигается медленно, так что у нее больше времени на разговоры.

– Кто такая Стивенсон? – спрашивает она, довольная впечатлением, которое производит на тебя ее бдительность. – Мы знаем ее семью? Они из тех наших белых людей, которые занимаются у нас сельским хозяйством?

Ты медлишь. Май останавливается.

– Белые люди – проблема, – продолжает она. – С ними можно работать, только если их знаешь. Вот почему мы предпочитаем иметь дело со своими. Ты должна хорошо знать эту Стивенсон, чтобы работать с ней, дочь. Будь хитрее. Если ее семья не отсюда, откуда ты можешь ее знать? А она, что ей от тебя нужно, если она тебя не знает?

Мать с трудом поднимается по лестнице, ведущей в старый дом.

– Май, я бы так не сказала, – возражаешь ты. – Не со всеми так.

– Понятно, – фыркает она. – Брось, кончай раз и навсегда.

– Я знала ее шесть лет, – говоришь ты, решив, что лучше не выкладывать всю правду.

– А-а, она была одной из тех белых в миссии твоего дяди. Одна из миссионеров.

– Не совсем. Я знаю ее по женскому колледжу Святого Сердца. Мы учились в одном классе.

– Ох-хо, – вздыхает Май. – Теперь припоминаю, где и когда я слышала это имя. Значит, все так, как я и думала. Ты приехала сюда, чтобы опять сходить с ума по белым людям, Тамбудзай. Разве не поэтому ты так долго была никем, не потому, что их слишком много? Оставь их. Иди и найди свое. Вот что я тебе скажу.

Май прокладывает себе путь мимо продуктов в передней комнате старого дома и неторопливо, с довольным видом рассматривает пакеты.

Матрас в задней комнате не так уж и плох, не видно ни блох, ни личинок. Когда комната становится обитаемой, успокоенная Май уходит, пообещав прислать Фридом, чтобы та стерла пыль с поверхностей и вымела помет грызунов из-под тумбочки. Она идет в боковую комнату, где живут девочки, и через минуту возвращается с одеялом.

Оставшись одна, ты осторожно, медленно садишься на железную кровать. Ясный свет становится темно-серым. Ты зажигаешь одну из свечей – ее пламя трепыхается. Химическое вещество, из которого сделана свеча, воняет и раздражает тебя, хотя на упаковке утверждается, что они не чадят. В трепещущем свете бордовый цвет потертого коврика, покрывающего груду хлама в углу, спекается и сгущается – так обычно появляются духи. Исходящий от него запах старья неприятным воспоминанием безжалостно проникает в ноздри.

Коврик, будто намасленный, скользит между большим и указательным пальцами. От лохмотьев, которые пощадили крысы, поднимается затхлость, скорее от ветхости, чем от плохо вымытых тел. Ты собираешься отойти от разлагающейся кучи, но внимание привлекает тусклый блеск. Из линялой тряпки, которая когда-то была ярко-синей вышивкой, торчит нитка. Приподняв ее, ты узнаешь герб на нагрудном кармане, а спустя мгновение – свой пиджачок из женского колледжа Святого Сердца.

Он лежит на рваных плетеных босоножках материного размера. Почти невероятно, их ты тоже помнишь: подарок, посланный домой с родственником, когда ты начала работать в рекламном агентстве.

Заскорузлые, лопнувшие пластиковые туфли лежат на твоем старом школьном сундуке. Сбитая черная эмаль шелушится похожей на рваную змеиную кожу белой краской. Наклонившись, ты читаешь: ТАМБУДЗАЙ СИГАУКЕ. Ниже адрес: женский колледж Святого Сердца, сектор 7765, Умтали.

Твое тело коченеет, и ум покидает его. Тебе хочется перебежать двор и запрыгнуть в машину. Но ты поклялась себе идти вперед. Тебе кажется, что все затягивает черная дыра, и туловище вибрирует. Ее сила стелется по полу, струится по воздуху, поднимается по стенам и проникает внутрь, через секунду ты уже не можешь сказать, это ты – коробка или коробка – ты. Черная дыра требует того, чего, ты уверена, у тебя нет.

Старые запоры открываются, стоит к ним прикоснуться. В видавшем виды сундуке на другом бордовом пиджаке – он в лучшем состоянии и больше размером – лежит теннисная ракетка без струн. Из-под нее, как из гортани, высунулись язычки полинялых теннисных туфель. В самом низу под юбками и кофточками аккуратно завернутые в рваные, но чистые полиэтиленовые пакеты с десяток или больше тетрадей.

Ты перерываешь кучу, вытаскиваешь наугад тетради, не возвращая их на место. Из сундука поднимается едкость минувших десятилетий: девушки в кружевных перчатках и вуалетках на воскресной мессе, тяжелые деревянные столы, белые матерчатые салфетки в серебряных кольцах, постоянное напряжение от неизвестности: ты та, кем должна быть, или нет? – и борьба за утвердительный ответ на вопрос, и ее тяжкие последствия.

* * *

Поднимается Фридом, но не убираться, она зовет тебя есть. Девочкам не терпится наброситься на еду, приправленную ароматной томатной пастой и чесноком, – настоящее лакомство. Как только ты входишь, тебе пододвигают миску с водой.

Не успеваешь ты сделать и нескольких глотков, как из оврага доносится песня.

– Чемутенгуре! Чемутенгуре![53] – хрипло выводит певец.

Твоя мать, Консепт и Фридом не обращают внимания.

– Чемутенгуре! Чемутенгуре! – решительно продолжает певец.

– Баба, – выдыхаешь ты в отчаянии. – Он.

Девочки украдкой смотрят на бабушку. Май продолжает есть, как будто никто не пел, как будто ничего не было сказано, как будто ничего не произошло.

Ты не в силах впихнуть в себя ни крошки.

– Продолжай. Ешь дальше, – пожимает плечами Май. – Он. Наверно, кто-то сказал ему, что у нас гости. Он даже не знает кто. Но оголодал и понял, что что-то будет.

Со двора доносится глухой стук. Никто не двигается. Ты тоже продолжаешь есть.

– Было бы неплохо, – говорит Май через некоторое время, – если бы эта Стивенсон, на которую ты работаешь, помогла тебе сделать ногу для твоей сестры.

Она замолкает и со свистом всасывает застрявший между зубами кусочек хряща.

Май, словно проигрывая местную поговорку о том, что нечего терять аппетит из-за чужих печалей, берет еще один кусок мяса. Девочки же очень сильно расстраиваются из-за напоминания о положении своей матери. Они сидят, не двигаясь, едва дыша, положив жирные руки на колени ладонями вверх.

Ты думаешь пообещать матери ногу, которую она надеется раздобыть для твоей сестры, – как бы бартер в обмен на проект, с которым ты приехала. В ожидании удобного момента зачерпываешь горсть риса и овощей, опускаешь глаза и делаешь вид, что с удовольствием ешь.

– Моя дочь кончила одной ногой, хотя начинала двумя. – Май наклоняется и потирает голень. – Одна нога и двое детей, Тамбудзай. Не очень прибыльная математика. Поэтому дети необразованны. Числа неправильные. Нецай не могла работать. Ты ничего не присылала. Те, за кого наши девчонки воевали, презирали и ненавидели их мать. Разве она не была очередной мозамбикской шлюхой, которая, говорят, даже пила кровь и ела мясо, занимаясь своим шлюшьим делом? Хоть правительство и отменило плату за обучение, на что нам покупать учебники и школьную форму? А теперь школьные поборы называют мобилизацией, принимая нас за детей. Вот что должна сделать твоя белая женщина. Мы едим то, что она прислала. Но так не выжить. Она должна помочь тебе получить ногу для сестры.

– А где ты думаешь найти ногу для моей матери, Майгуру? – взволнованно спрашивает Фридом.

– Иве, Фридом. Май никогда не вернет себе ногу, – отвечает Консепт. – Зачем что-то делать? Она хорошо управляется с палкой. Если бы кто-то хотел дать ей ногу получше, мы бы ее уже увидели. Так почему же все задумались только теперь?

Она берет кусочек угали, но не обмакивает его в подливку, не кладет в рот, а тянется к миске с водой и, проведя языком по зубам, чтобы снять кусочки еды, пододвигает миску Май, которая ополаскивает руки.

Девочки перекладывают объедки из одной тарелки в другую. Когда с этим покончено и посуда убрана – мыть ее будут на следующее утро, – они встают на колени на пороге кухни и соединяют руки в почтительном беззвучном хлопке.

– Спокойной ночи, Мбуйя. Спокойной ночи, Майгуру Тамбу. Спасибо, Майгуру. Мы поели. Мы сыты. Мбуйя, нам пойти посмотреть, как там Секуру?[54]

– Как хотите, – пожимает плечами Май.

Ты прикидываешь, как быть, и предпочитаешь выиграть время, чтобы все обдумать:

– Ну, пора спать.

Перейдя через двор к дому, ты останавливаешься, чтобы еще раз пожелать спокойной ночи племянницам. Возле «Мазды» лежит какая-то куча. Как и племянницы, не обращая на нее внимания, ты убеждаешь себя, что там тень.

– Я думаю, ваш дедушка вернулся туда, откуда пришел, – говоришь ты.

– Да, иногда он так делает, – тихо отвечает Консепт.

После такого разговора лучше сразу заснуть. Ты не рискуешь выйти почистить зубы, а прополаскиваешь рот водой из бутылки и выплевываешь ее в заднее окно.

* * *

В предрассветные часы почти круглая луна набирает полную яркость. Ее свет разливается по корзинам и коробкам в гостевой комнате, превращая тени в призраки детства – извивающихся змей и крадущихся гиен.

– Чемутенгуре! Чемутенгуре! – вопит твой отец севшим голосом.

В полудреме ты неподвижно лежишь на постели.

– Чаве чемутенгуре вири ренгоро.

Мукадзи вемутсвайири хашайи дови!

Катится колесо повозки.

У жены возницы всегда есть арахисовое масло! – свирепо рычит отец, словно выплескивая личную обиду на всех мужей, у чьих жен есть что намазать на лепешку.

– Дови! Арахисовое масло! – кричит он.

В большой комнате раздаются шаркающие шаги.

– Я забыла поставить ему к кровати угали, – шепчет Фридом, которая как младшая должна была помнить.

– Поделом тебе, если он тебя побьет. Ты слишком лихо жевала мясо Майгуру, – тихо отзывается Консепт.

– Иди к нему. Я сейчас все сделаю, – шипит в ответ Фридом.

Скрежещет засов входной двери. Скрипят петли. Дерево нижним краем скребется по полу.

Консепт хрипло смеется, забыв, что нужно говорить тихо.

– Надеюсь, ты что-нибудь оставила. Иди и возьми, не волнуйся. Скажи Мбуйе, что он еще спит, а ты только вспомнила. Но проверь. – В ее голосе все больше жизнерадостности. – Куда он собирался? Он упал прямо на «Мазду» майгуру.

К тому времени, как ты выскакиваешь, завязывая на поясе замбийскую юбку и заправляя в нее торопливо наброшенную футболку, отец уже отошел от машины и раскачивается под сигизиумом с краю центрального газона.

Спешит и Май, тоже завернувшись в ночную одежду, замбийская юбка уже намотана поверх выцветшей нижней, ночной платок небрежно повязан на голову. Фридом, виновато понурившись, на некотором расстоянии идет следом.

– Ви-ви-вири. Что я такого сказал? О, вири, я сказал вири, пожалуйста, вири, вири[55], – стонет отец, утихомириваясь, когда вы все подходите к нему. Он оглядывается и машет рукой в сторону машины. – У жены возницы? Нет. Нет, не у жены. Нет, это у отца возницы всегда в достатке арахисовое масло. Арахисовое масло! У отца оно всегда есть, арахисовое масло.

Май беспощадна.

– Колеса! – кипит она. – Какие еще вири? Единственное, что тут крутится, дурная ты тряпка, это твоя голова.

Отец, шатаясь, идет к тебе.

– Это ты, дочь моя. Ты приехала с этими колесами.

Но не дойдя до тебя, он поворачивается и, широко раскинув руки, на ощупь бредет обратно к машине. Май в ярости. Баба гладит стекло «Мазды». Май глубоко вздыхает и качает головой. Баба продолжает поглаживать дверцы машины, бамперы, капот. Потом начинает плакать.

– О, – вырывается из его груди. – О, неужто это моя дочь? Нет, быть этого не может. Моя дочь достигла таких высот? Хай-хай-хай-хай. Моя дочь, может ли это быть? Нет, ни в жизнь. Это не может быть моя дочь! Нет-нет, не трогайте меня, – стонет он, хотя никто и не думает его трогать. – Сегодня я видел то, что латает каждый шов и каждый рваный подол. Дайте мне постоять и посмотреть, что натворила эта мурунгу. Дайте мне посмотреть, что привезла мне моя дочь.

Он все стонет, наконец ты берешь его за руки и ведешь к дому, который построил его брат.

– Это я, Баба. Тамбудзай, – говоришь ты ему в лицо.

Но ему неинтересно.

– Вири, – тихо, мечтательно напевает отец, пока ты ведешь его дальше. – Ха, вакомана, о мужчины и женщины, вири, вири.

Когда вы входите в его комнату, он спотыкается о тарелки, оставленные Фридом. Угали, застывшее мясо, подливка, кусочки овощей разлетаются в разные стороны.

– Вири, о вири, – вздыхает Баба.

Не говоря друг другу ни слова, вы с племянницами укладываете его на матрас.

Ночь ползет на запад. Серые очертания горы за домом. Ты и не думаешь спать.

Болтовня в боковой комнате через некоторое время стихает, девочки снова погружаются в сновидения. Ты зажигаешь свечу. Наконец берешь тетрадь, которую раньше отшвырнула.

Ближе к концу проба пера под названием «Мантра». Название выведено в середине строки цветистыми прописными буквами. Под ним мелким, смешливым почерком просьба учительницы: «Пожалуйста, пиши нормально».

Ты помнишь, как сочиняла стихотворение, но не помнишь, о чем оно, и с любопытством опять читаешь мысли, запечатленные на бумаге твоей детской рукой.




я не помню нет
совсем не помню
ту мрачность о которой она говорит
ее живую сосредоточенность как она сидит
прижав палец к выщербленным рядам кукурузных початков
не помню эту плотность страдания
которое она считает гуще багряного облака
брызжущего на гору каплями красных вспышек заката
оно глубже пурпура сока сигизиума
тени мангового дерева колышущейся над ней
сень
она понимала со страхом
могла расщепить женщин
во мне нет
ни ее ошибок
ни ошибок ее рассудка



Раздраженная загадочными фразами, ты бросаешь тетрадь обратно в сундук и снова начинаешь обдумывать, как достигнуть своей цели. Ты еще не пришла ни к какому заключению, когда раздается голос матери.

– Май-ве, май-ве. Юви, юви, о Отец! – кричит мать. – Меня убивают! Меня приговорили к смерти! Дочь! Консепт, Фридом! Вы все, у меня вырывают жизнь!

Ты идешь к двери. Ждешь, опустив голову. Потом возвращаешься в постель, решив не выходить.

– Юви! Юви! Он убивает меня, он убивает меня, – причитает мать. – О, мои дочери и внучки-ве. Кто спасет меня от этого человека?

Ты продолжаешь слушать, через некоторое время крики умолкают. Когда снова становится тихо, ты ложишься в кровать и поворачиваешься к стене, как будто спишь.

Глава 20

Рано утром ты достаешь из чемодана небольшой сверток и кладешь его на стол к продуктам. В нем блузка и юбка для матери и рубашка с короткими рукавами для отца. Их ты собиралась подарить родителям, чтобы, так сказать, «открыть им рот» перед разговором о проекте Деревня Эко-Транзит. Ведь ты воображала себе торжественную встречу. Ты оставляешь сверток в качестве посредника, своего рода страховки, чтобы рот у матери не закрылся. Ясно, что тебе пора уезжать на «Мазде» «Зеленой жакаранды», но ты планируешь вернуться и заключить сделку. Ты кладешь сверток так, чтобы его легко было найти, и идешь к входной двери.

– Ндиве, Мэгги? Это ты, Мэгги? – Консепт и Фридом поют, подметая центральный газон метлами из веток. – Вакатора мукунда. Кто забрал мою дочь?

Их счастливые голоса заливают двор музыкой.

Мать умывается. К стене веранды прикреплен эмалированный таз с теплой водой. Рядом лежит кусок зеленого мыла «Санлайт». Мать осторожно вытирает лицо затертым до дыр, сереющим полотенцем.

Ты вспоминаешь, что привезла еду, туалетные принадлежности, но не взяла душистое мыло, «Люкс», «Гейшу» или «Пальмолайв», чтобы омовения матери были немного ароматнее.

– Доброе утро, Тамбудзай. – Мать не смотрит на тебя. – Я подумала, лучше оставить его в покое, не мыться там, где он.

Ты стараешься держаться бесстрастно, спокойно.

– Доброе утро, Май, – отвечаешь ты. – Как спалось?

– Как видишь. И, может быть, слышала. А ты, как тебе спалось?

Ты заверяешь ее, что прекрасно отдохнула.

– Это хорошо.

Похлопывая полотенцем, она вытирает щеки, шею, осторожно повязывает платок на голову и несколько секунд пытается прикрыть передней частью отеки на лбу. Надвигает платок еще ниже, чтобы спрятать красную звездочку, сверкающую в белке глаза. Потом опять поднимает его, поскольку так ничего не видно.

– То, что дала та женщина, твоя начальница, мы в любом случае используем, – говорит мать. – Еще немножко поживем. Я вот о чем думаю: почему она хочет, чтобы мы выжили? Все время думала. Даже когда держала вот так руки, когда пиво уже испарилось и он стал целить точнее, даже тогда я думала, Стивенсон чего-то хочет, и, возможно, я могу это сделать. Поэтому я решила, будь что будет, я выслушаю тебя, выслушаю то, что ты приехала рассказать о своей работе с этой… этой…

– Трейси, – подсказываешь ты. – Трейси Стивенсон.

– Ах, Мэгги, учандиурайиса, Мэгги.

– Ах, ты погубишь меня, Мэгги, – поют племянницы.

– Да, – кивает Май. – Я готова выслушать то, с чем ты, по твоим словам, приехала.

Девочки чисто подмели двор и сгребают мусор на обломок алюминиевой кровли в конце двора. Их голоса становятся тише.

Май изо всех сил, что позволяют ей синяки и ушибы на лице, кричит, чтобы внучки отнесли таз с грязной водой. Зайдя в старый дом, она поднимает руку, приглашая тебя следовать за ней. Поставив два пыльных стула лицом к лицу среди продуктов, она опускается на один и жестом предлагает тебе другой. Она слушает план, лишь изредка прерывая, чтобы уточнить какую-нибудь деталь.

– Речь идет обо всей деревне? – осведомляется Май, когда ты заканчиваешь. – Не только о нас? Потому что только твое дело разозлит всю округу.

– Да! Для всех. Все будет как надо, – уверяешь ты ее. – Но строить будем здесь, – торопишься ты, когда на лице матери появляется сомнение.

– Так проще, – соглашается она. – Тогда мы сможем сказать нашей мамбо, что это наш проект. Если на всю деревню, тогда это проект мамбо, и это не очень хорошо. С другой стороны, – рассуждает она, задумавшись, – если только наш проект, то тоже нехорошо. Так мы не добьемся успеха. Нас убьют от зависти.

– Новая жизнь для всех, – объясняешь ты. – Вся деревня получит свою долю. Каждый что-то получит.

– Вся деревня? Каждый? – Лицо матери снова омрачается. – Я думала, ты сказала, что работать будут женщины. Они будут делать все, что нужно? Как мы справимся, если мужчины будут вмешиваться?

Ты уверяешь Май, что, поскольку проект твой, ты будешь тесно сотрудничать со всеми женщинами в деревне.

– И нам заплатят? Каждой за то, что мы будем делать? Всем, по-честному? – настороженно спрашивает мать. – Эти белые… они что-то говорят, потом делают, но делают так, что непонятно, что именно они говорили сначала.

– Поверь, Май, теперь я их знаю. – После такого напряжения ты не можешь удержаться от некоторого хвастовства. – Ты забыла, сколько лет я провела в женском колледже Святого Сердца? Я знаю наших белых людей. И я работаю с начальницей так долго, что могу сказать: теперь я ее лучше знаю и понимаю, что она имеет в виду.

– Ты меня должна знать лучше. – Выдвинув подбородок, мать пытается вскинуть голову, но тут же морщится. – Поскольку у меня семь классов, Женский клуб избрал меня казначеем нашего деревенского отделения. Да, я очень хорошо разбираюсь в цифрах, так что могу тебе помочь. Могу пойти в Женский клуб, и председательница передаст наши слова нашей мамбо. Теперь, я надеюсь, ты готова и закончишь то, что начала. Она захочет, чтобы мы чем-нибудь открыли ей рот. Но нехорошо открывать рот и забывать про сердце. Значит, нужно что-то другое.

Ты готова. Ты открываешь сумку.

– И они нам вот так будут платить? – уточняет мать, рассматривая банкноты. – И я смогу завязать деньги себе в платок?

– Каждый или каждая, кто будет с нами работать, сможет завязать, куда захочет, такие деньги.

Мать улыбается.

– Сначала поедим, – решает она. – Потом пойдем к председательнице Женского клуба.

– Казначей! Макорокото! Поздравляю, казначей, – отвечаешь ты, надуваясь от гордости.

– А теперь, – Май встает, – веди себя так, как будто ничего не произошло, слышишь, Тамбудзай? Умойся. Приготовь отцу чай, кашу, все, что захочет. Но ни слова ему. Ни за что не говори, что мы тут с тобой обсуждали. Молчок, что мы что-то обсуждали и что-то решили.

– Поняла, Май. – При мысли о том, что приближается повышение, сердце у тебя начинает колотиться.

– Тогда пойду оденусь. – Мать останавливается на пороге. – В свое время ты позволишь ему думать, что он первый все узнал и первый сообщил нашей мамбо.

– Май, – зовешь ты.

– Что такое, ребенок?

Вспомнив только сейчас, ты опять роешься в сумке и достаешь пачку парацетамола. Мать берет таблетки и кричит внучкам, чтобы они принесли ей воды.

– И вот еще, – вспоминаешь ты, передавая ей маленький сверток с блузкой и юбкой.

– Оставь, отдашь его председательнице. Она тоже захочет, чтобы ей открыли рот.

* * *

Оказывается, председательница, миссис Самхунгу, живет за оврагом и, таким образом, является твоей соседкой. Мать уверяет, что за нее демократическим способом проголосовали все члены клуба.

Вы завтракаете, относите завтрак Бабе и сообщаете ему, что вам надо ехать. Май вскользь бросает ему, что съездит с тобой до магазинов. В машине она дополнительно инструктирует тебя. Ты слушаешь и соглашаешься со всем, решив, что, если Трейси будет возражать, потом можно будет все изменить и сделать, как она хочет.

– Тисвикево?[56] Мы приехали с человеком, которого уже забыли, – окликает мать, когда вы выходите из машины у дома Самхунгу.

– Заходи, заходи, Май Сигауке, – кричит Май Самхунгу из мрака кухни. – Хорошо ли ты спала? Конечно, наверняка. И те, с кем ты пришла, тоже. Дети сказали нам, что приехала та, чье присутствие тебе в радость.

– Ай-ва, мы проснулись в полном порядке, – заверяет мать председательницу, пригибаясь в дверях.

Вы садитесь слева на тростниковую циновку. Май Самхунгу предлагает, чтобы одна из ее внучек сделала вам чай, но вы отказываетесь, говоря, что недавно пили.

Однако председательница еще не завтракала, и скоро перед вами стоит дымящийся чайник крепкого чая с молоком и большим количеством сахара, а также блюдо батата. Май Самхунгу берет один батат со своей тарелки и, проведя по нему большим пальцем, снимает кожуру.

– Нет ничего лучше чая с молоком и сахаром и блюда батата, – сияет она. – А эти самые лучшие. Мы не добавляем в него удобрения, как делают в городе, так что он очень хорош. Ешь, Тамбудзай, – угощает она. – Тебе понравится.

– Очень вкусный, самый вкусный, – соглашается Май. – Прямо сахар с маслом.

– А перед отъездом, дочь моя, – с воодушевлением говорит Май Самхунгу, – я дам тебе мешок моих апельсинов. Ты ведь видела сад, когда вы подъезжали? Зеленый, там лимоны, апельсины, бананы, листья у них широкие, как циновка, на которой ты сидишь.

Ты смущаешься, потому что не помнишь фруктового сада.

– Председательница у нас отличная, – кивает мать, с аппетитом глотая батат. – Просто милость Божья, все делает отлично. Мы пришли сюда, потому что она наша председательница, Тамбудзай. Но в самом деле, ты бы видела ее апельсины. Огромные, как детские головы. Даже на товарных фермах, со всем их хозяйством, не могут вырастить такие апельсины, как наша председательница. Не обижайся на нее, Май Самхунгу. Без толку спрашивать у нее, что она видела. Когда городские вообще что-нибудь видят?

Председательница отодвигает остатки завтрака и спрашивает, что нового в столице.

– Ах, есть новости из Хараре, поэтому мы здесь, – заявляет Май и продолжает хвастаться. – Как ты видишь, мой ребенок не изменился с тех пор, как бегал тут, но она кое-кем стала.

– Эй, Май Сигауке, – раздраженно перебивает ее председательница. – Как же так? Когда кто-то приезжает из Хараре, разве другие перестают быть кем-то?

В ожидании удобного момента мать пытается отшучиваться. Председательница тем не менее хочет убедиться, что Май поняла ее мысль, и громко повторяет, что она, миссис Самхунгу, есть и всегда была кем-то, что, применяя свои способности, она постепенно вводила новые идеи, новые методы, новые смеси и новые культуры в бедную деревенскую почву, доведя ее возможности до предела, сад расцвел, и за мастерство, овладеть которым надеялись все, ее избрали председательницей.

Пока Май Самхунгу перечисляет собственные превосходные качества и инициативы, ты сидишь молча и время от времени киваешь.

Когда председательница Женского клуба на мгновение замолкает, размышляя, о каких еще достоинствах рассказать, ловко вмешивается мать.

– Этот кто-то здесь, моя председательница, – начинает Май, на секунду кладя руку тебе на колено, – этот кто-то, кого никто не видит, здесь не по своей инициативе, а по чьей-то еще.

Май Самхунгу, естественно, спрашивает, по чьей и почему этот кто-то послал в деревню кого-то другого.

Мать отвечает, что речь идет о начальниках и других высокопоставленных лицах и лучше сначала выслушать, а потом делать выводы и решать, что делать; что кое-кто тут по поручению начальницы, а кое-чья начальница скоро кое-кого ждет, и этот кое-кто пошел на большой риск и нарушил заключенное в Хараре соглашение, приехав сюда и отдав дань уважения старейшинам этого кое-кого, послушав лишь мудрого совета матери этого кое-кого.

Май Самхунгу сразу все понимает. Без лишних слов они с матерью договариваются обсудить вопрос после твоего отъезда.

Маленькие Самхунгу, загрузив обещанный мешок с апельсинами на заднее сиденье машины, стоят и смотрят. Отъезжая от дома председательницы и нажимая на клаксон, ты бросаешь им конфет.

– Ба-ба-и![57] – кричат с обочины другие деревенские дети.

У колонки собаки лижут носик капающего крана и кирпичи под ним. Ты без особого интереса следишь за струйкой. Тонкий ручеек сточных вод течет мимо рощицы низкорослых деревьев мсаса в сад Май Самхунгу. Растения здоровые, плодоносные. Ты недоумеваешь, как умудрилась на подъезде не заметить сад, и в тебе поднимается чувство вины, оно никак не уходит. Раздумав бросить последние конфеты в окно, на радость бегущим за машиной детям, ты съедаешь их сама и едешь обратно в город.

* * *

Ты сворачиваешь на Джейсон-Мойо-авеню перед самым обедом, составляя в голове отчет. С тобой улыбкой здоровается Королева Африки. Не видя ее, ты улыбаешься в ответ и рассеянно поднимаешь руку, завидев сестру Май Гаму. Потом ждешь лифта в грязном вестибюле и поздравляешь себя сразу по многим пунктам:

– Удалось убедить в целесообразности проекта мать, самого важного человека в цепочке.

– Мать – казначей Женского клуба, что не было известно, когда рождалась концепция, и это еще один положительный результат, которого никто не ожидал.

– Деньги для мамбо находятся в надежных руках.

– Председательница Женского клуба, еще одна влиятельная женщина в общине, дала понять, что польщена твоим визитом.

Ты заходишь в лифт, раздумывая, с чего начать. Двери не закрываются. Ты трясешь их пару раз – безрезультатно – и быстро поднимаешься по лестнице.

– Она ждет тебя, – сообщает Педзи, когда ты входишь в фойе. – Пройди здесь, – кивает из-за стойки менеджер проекта «Туристическое гетто». – Она попросила меня посидеть тут, чтобы я сразу тебе сказала.

– Двадцать минут. Положить вещи, – умоляешь ты, напоминая себе, что она бывший администратор.

Педзи машет руками, мелькая черными ногтями с крошечными золотыми цветочками, и достает из коробки на столе салфетку.

– Лифт, – увиливаешь ты. – Вечно не работает.

Ты протягиваешь руку. Педзи подходит и поправляет тебе волосы.

– Давай сейчас, – говорит она, закончив. – Она сказала «сразу же».

Ты заходишь в узкий коридор. На полпути к кабинету начальницы ты останавливаешься и проверяешь подмышки. Пока не расплылись пятна пота, все в порядке. Ты подходишь к двери начальницы, стучишь, тебя просят войти.

Ты заглядываешь в кабинет и первым делом смотришь на стол Трейси. Вращающееся кресло пусто. Ты осторожно проходишь. Начальница стоит у окна, выходящего на построенный в первые дни существования города санитарный переулок. В руке у нее стиснут номер «Клэриона». При твоем приближении она поворачивается, чтобы выбросить его в мусорное ведро, и видит, что ты заметила. Какое-то время держит номер над ведром, а потом передумывает:

– Вот этого в нашей конторе больше не будет. В принципе это расизм. Даже нельзя назвать газетой.

– Статью не написать, если у тебя нет материала, – мягко увиливаешь ты. – А у кого есть, не будет писать для «Клэриона».