Наталья Андреева



Все оттенки красного

РОЗОВЫЙ

Куда уходит вдохновение? Да туда же, откуда пришло: в облака, в розовый дым костра, зажженного Творцом всего сущего, в черное пространство бесконечной Вселенной, на поиски новой планеты, чтобы озарить ее серое существование и заставить вертеться быстрее всех прочих. Гнаться за ним бессмысленно, искать его бессмысленно, надо сразу же почувствовать, что твоя собственная планета остановилась, замерла на своей орбите, и прислушаться к голосу разума, а не чувства.

Остановиться… Оглянуться на прожитые годы и понять, что в сущности ничего еще не сделано, до главного руки так и не дошли.

— Эдик, тебе просто надо отдохнуть.

«Отдохнуть? От чего собственно? Когда я успел так устать?»

— Надо признать, наконец, что моя работа достаточно бессмысленна. А ведь мне уже пятьдесят стукнуло, Нелли! Пятьдесят! Мы уже пять лет вместе, ты возишься со мной, как с ребенком, и чего я добился?

— Ван Гог, между прочим, при жизни смог продать только одну свою картину.

— Я — не Ван Гог, я всего лишь Эдуард Листов. Увы. И все, мною написанное, откровенная пошлость.

— Как всякий талант, ты в вечном поиске.

— Кто сказал, что у меня талант? Кто?!

— Я тебе это говорю, а меня, между прочим, научили разбираться в живописи.

— Не разбираться, а чувствовать надо. А что ты чувствуешь, глядя на мои картины? И вообще, ты когда-нибудь что-нибудь чувствуешь?

— Эдик, скоро осень. Для тебя не лучшее время. У моих хороших знакомых есть небольшой домик в маленьком городишке, бабушкино наследство. Двенадцать часов на поезде с Павелецкого вокзала. Поезжай, поживи там месяц, другой. Просто поживи, отдохни не бери с собой ни краски, ни кисти.

— Нелли!

— Хорошо, хорошо, бери. Но дай слово, что не будешь себя мучить. Ешь, пей, спи, делай, что угодно, только не работай.

— Уговорила. Мне надо собраться. Обо всем подумать, понять, что делать дальше, как жить и чем. Тяжело в пятьдесят лет начинать все сначала… Нелли! Как хорошо, что ты у меня есть!

— Но ты же знаешь, что я никогда не смогу родить тебе ребенка.

— У меня есть сын и два внука. Для продолжения рода этого вполне достаточно.

— Ты всегда хотел девочку. В нашей семье не хватает девочки. Маленькой, хорошенькой девочки…

— Нелли!

— Да-да, я успокоилась. Давно уже успокоилась. У меня, ведь, есть племянница. И я люблю ее. Как дочь люблю. Ты и она — это все, что у меня есть. И еще твои картины. По-моему, неплохая жизнь, а?

— Тебе тоже надо отдохнуть. Прежде всего от меня. Хватит терзать себя, Нелли. Ты не виновата.

— Я… Виновата… я…

Она опять всхлипывает. Ну, сколько можно? Не надо ему больше никаких детей! Как только речь заходит об этом, его замечательная жена теряет разум и попадает под власть слепых инстинктов. Пора бы уже успокоиться, не девочка. Ну, что тут можно сделать? Ничего. Ясно одно, что надо друг от друга отдохнуть.

— Звони своим знакомым. С какого, говоришь, вокзала отходит поезд?



Неделю спустя



Эдуард Листов стоял у приоткрытого окна в коридоре купейного вагона и смотрел в окно на быстро меняющийся пейзаж. Ветер бил в лицо, дома, деревья, дачные участки, крошечные станции пролетали мимо, становились все мельче, незначительней, реже…

…Если твоя планета перестала вращаться с бешеной скоростью и отдалилась от солнца, то лучшую орбиту, чем путешествие по провинции, ей не найти. Здесь тихо, удивительно спокойно, и от каждого медленно колышущегося листика березки на тебя веет светлым, радостным чувством умиротворения. Гармония с природой, с окружающими людьми, с самим собой, наконец, — это, конечно же, не счастье для творца, привыкшего каждый день проживать в поиске и созидании, но это ни с чем не сравнимый долгожданный покой. Пора остановиться, оглянуться, подумать и почувствовать, что скоро осень и твоей жизни, и природы, которая не умирает, а просто погружается зимой в долгий и сладостный сон.

Тебя тоже ждет такой же сон, только не надо спешить. Надо ценить свою осень. Понять ее мудрость, тихую светлую грусть, и сказать себе: «Господи, как хорошо!»

— Господи, как хорошо!

Он не хотел работать. После того, как каждый подход к мольберту вызывал только глубокое чувство отвращения, не хотел. Вдруг поверил, что это конец. Все. Не будет больше ни одной картины. Все написанное Эдуардом Листовым откровенная пошлость, и он нашел в себе мужество это признать. Но жизнь не кончена, нет. Надо найти себя, найти заново, и прожить свою осень достойно, без надрыва…

…Южная окраина маленького провинциального городка, деревянные дома по обеим сторонам улицы, сонная тишина, изредка где-то лениво тявкает собачонка, да квохчут куры, из-за заборов люди с удивлением смотрят на человека в мягкой черной шляпе и шарфом вокруг шеи. В конце лета прохладно, а у него всегда было слабое горло. Чуть застудился — ангина. Но не объяснять же всем, почему в августе месяце он ходит по улице, обмотав шею пусть шелковым, но шарфом? Вернее, кашне, но это слово совсем уж непривычно провинциалам, это из той же области, что и черная икра, которую здесь давно не То что не ели, а просто не видели. В магазинах пустые полки, не в дефиците разве что спички и соль, зато на огородах обильный урожай. Ранним утром все тянутся туда, к земле, а часам к шести вечера уже никого не встретишь на улицах, кроме редких прохожих, карманы которых оттопыривают бутылки с желтоватой, неприятно и резко пахнущей жидкостью. Жизнь в маленьком городке не замирает, он просто тихонько дремлет.

Откуда здесь взялся этот высокий, худой и очень странный человек? Чем он занимается? Не работает, целыми днями гуляет в парке или сидит на лавочке, курит одну сигарету за другой и часами смотрит в хмурое небо. Потом поднимается, бредет обратно, к старому дому, не оглядываясь, не вступая ни с кем в разговор…

— Извините, вы сюда как, постоянно жить переехали?

Женщина улыбается. Яркая, разбитная бабенка. Вот уж кто не задается вопросом о смысле жизни! Кажется, она — его соседка.

— Нет. Я… отдыхаю. Это дом моих хороших знакомых. Вернее, знакомых моей… — он махнул рукой. К чему объяснять? Пустой, не обязывающий ни к чему разговор.

— Жены, да? Вы женаты?

— Да. Я женат, — оборвать разом ее намеки на флирт, дать понять, что меньше всего сейчас он нуждается в женщине, в ее любви. Устал.

— И дети есть?

— Есть. Сын.

— А у меня, вот, нет. Ни мужа, ни детей.

— Поздравляю. То есть, я хотел сказать, что… — Ну, не даются ему сегодня длинные фразы! Утешать ее? К чему?

— Странный вы. А по профессии кто?

— Художник.

Зачем сказал? Женщины — странные создания. Удивительные, странные создания. Ну, не хотят они любить простых, понятных мужчин. Если бы сказал, допустим, что инженер, она бы сейчас так не смотрела. А вот поэты, артисты, художники — это для женщин все равно, что небожители.

— Ах, худо-о-ожник! Надо же, как интересно!

— Ничего интересного. Простите, я дома чайник с плиты снять забыл. Всего хорошего.

— Ах, чайник! Я, между прочим, ваша соседка. Алевтиной меня звать.

— Очень приятно.

— А вас? Вас как звать? — кричит она ему вслед, потому что он повернулся к словоохотливой Алевтине спиной, понимая что это невежливо.

— Эдуард Олегович, — буркнул он, ведь жить здесь не меньше месяца, все равно соседка не отстанет.

— Так я зайду к вам как-нибудь, Эдуард Олегович! — кричит Алевтина, и уже чуть тише, с намеком: — По-соседски.

Провинция. Маленький город, все друг друга знают. Маша сказала на ушко Даше, Даша Саше, и понеслось. На следующий день, к вечеру, уже полгорода знает, что в домике на южной окраине отдыхает художник из столицы Эдуард Олегович. Разговорчивая Алевтина успела всем сообщить, что она вхожа в дом к знаменитости. На самом деле он не знаменитость, просто жалкий неудачник, но в устах болтливой соседки получается, что чуть ли не первый художник в стране. Теперь, когда он идет по городу, его сопровождают не только внимательные взгляды, но и почтительный шепоток: «Художник! Из столицы! Знаменитость!» Они же не знают, что он неудачник, что ничего не добился в свои пятьдесят лет, только смертельно устал.

А это еще что за явление? Невысокого роста мужичонка, лицо простецкое, нос картошкой подозрительного цвета. Пьет?

— Извините, я местный, так сказать, живописец. Для краеведческого музея, так сказать, пишем помаленьку. Виды природы. Не хотите взглянуть?

— Я вообще-то домой иду.

— Да у меня с собой. Так, пара этюдиков.

Суетливые жесты, шуршание бумаги, огромная папка, глянул мельком — акварели.

— Да-да, недурно.

— Правда? Вам, в самом деле, нравится?

Это, во всяком случае, точно лучше того, что писал до сих пор Эдуард Листов. По крайней мере не избито, хоть и непрофессионально.

— Да. Мне нравится.

— Так я вам оставлю?

— Как угодно.

— А еще можно принести?

— Послушайте, я ведь не критик.

— Но ведь вы из столицы. Художник. Мне бы только мнение узнать. Может, бросить все? А? Жена, вот, запилила совсем: лучше бы ты, Вася, сторожем пошел. Все деньги.

— Она права. Сторожем лучше. Послушайте э-э-э…

— Вася.

— Василий… э-э-э… бросьте вы это дело. Творчество — это мука. Вы готовы на костре заживо гореть?

— Не понял?

— Творить — это значит гореть. Страдать. Не умирать объятым пламенем, но мучиться постоянно, бесконечно. Даже когда получилось, все равно мучиться оттого, что мог бы лучше. Должен был лучше, обязан был лучше. А кому? А? Ведь никто не спрашивает, не заставляет. Себе в первую очередь обязан. А когда вдохновение ушло? Тогда что? Как жить? Чем? Ведь было же. Было…

— Простите, не совсем понял.

— Это вы меня простите. Разговорился. Пойду, пожалуй.

— Так я зайду?

Листов махнул рукой: все равно теперь не отделаешься от этого доморощенного художника. Сунул, все-таки, свою папку. Ну почему, как только узнают, что ты художник, сразу же начинают тащить тебе всякую дрянь? Рисунки дурацкие, поделки из глины, стишки, приводить бестолковых детей, у которых якобы талант? Мол, оцените, как человек искусства. Разве это отдых! Черт бы побрал эту разговорчивую Алевтину!

А вот и она, легка на помине! Как помянешь черта, а он уже тут.

— Не помешала?

— Что вам угодно?

— Вот уж и угодно! Какой вы!

— Я занят, извините.

— Так я и хотела по хозяйству помочь. Может, постирать чего, али приготовить?

— Спасибо, я сам как-нибудь.

— Какой вы. Несговорчивый. Да и понятно: я женщина простая.

— Да вы не так поняли. Просто я… не хочу никого видеть. У меня… неприятности.

— Умер кто?

— Можно сказать, что я умер, — грустно улыбаясь, сказал художник. — Умер Эдуард Листов.

— Ой! — она испуганно зажала ладошкой рот. — Это как же?

— Да вы опять не так поняли. Это образно. На самом деле я, конечно, жив…

— Ну, понятно: вы ж художник! Знаменитость! Так чудно говорите.

— А с чего вы взяли, что знаменитость?

— Так художники ж все знаменитости! Ни теперь, так после, это Бог так рассудил.

— Интересно, — он посмотрел на Алевтину повнимательнее. А, ведь, красивая женщина, все при ней. Яркая брюнетка с высокой грудью, гладкая, румяная, словно спелая вишня Чуть тронь зубами — брызнет обжигающий, густой сок, который хочется пить, жадно глотая, захлебываясь, пить, пить… Тьфу ты, черт!

— Мне пятьдесят лет, уважаемая Алевтина, как вас по отчеству?

— Да чего уж! Алей просто зовите.

— Для пылких любовных романов я староват.

— Так мне ж ничего не надо. Скажите тоже — староват! Вы мужчина в самом соку.

— А вы почему не замужем?

— Успею еще! Двадцать пять не пятьдесят. Да и кавалера подходящего не нашлось. Так я сготовлю что-нибудь?

— А люди будут болтать?

— Что мне люди? Болтают уж! Им бы только языками чесать! Лучше уж пусть художника припишут, чем Кольку-шофера!

— Да, это уж точно. Лучше уж художника.

Провинция, тихая провинция. Вот и отдохнул. Может быть, Нелли об этом знала? Она умница. Образованная, интересная женщина, искусствовед. Хотела быть может, чтобы он понял, что кроме Москвы есть еще огромная, необъятная страна — Россия. И в этой стране он, Эдуард Листов, отнюдь не последний человек. Он человек особенный. И про Алевтину эту Нелли наверняка знала. Вернее, про всех этих Алевтин, любительниц небожителей, поэтов ли, художников, все одно. Знала и решила: живи. Только не изводи себя, не страдай, не умирай. Только не умирай…

…Поздно вечером, когда Алевтина ушла домой, он открыл папку местного живописца Василия. А ведь и в самом деле недурно! Будто бы на Мане похож, только… Вот именно — только. Никакой это не Мане, картины написаны ярко, по-русски самобытно, свежо. И есть в них особенное, интересное цветовое решение. Преимущественно оттенки красного: розовый, малиновый, багровый, алый. Но это всего лишь акварель. Размыто, нечетко. Тут нужна определенность, масло нужно, твердый грунт и мазочки маленькие-маленькие, потому что надо трогать холст кистью аккуратно, по чуть-чуть, словно пробуя на вкус гармонию цветов, как опытный дегустатор пробует молодое, только что народившееся вино. Неужели здесь такие красивые места? Солнца сейчас нет, оттого и природа не играет. А подсвети ее легонько теплым лучиком, и весь этот багрянец разом заставит закипеть застывшую кровь. Ему бы сейчас только солнца, тепла. Ему, художнику Эдуарду Листову.

Художнику?! Кончено с этим. Кон-че-но.



Два дня спустя



Он уже мучился бездельем. Чего-то не хватает. Работы? Для художника везде, где бы он ни находился, есть работа. В любой точке земного шара. Но сейчас не хватает чего-то, чтобы начать работать. Неужели же хочется? Местный живописец Василий принес еще одну папку. Нет, он пишет не только акварели, есть и масло. Но масляные краски дорогие, Василий их экономит, потому что деньги с огромным трудом выпрашивает у сердитой жены Натальи.

— Лучше бы ты, Васька, сторожем работал, раз делать ничего не умеешь. Все деньги.

А если бы ты, Васька, в столице родился, или хотя бы поближе к ней, когда не ты Эдуарду Листову, а Эдуард Листов тебе бы сейчас с поклоном шедевры свои приносил для оценки. Может быть, вдохновение на этой планете теперь поселилось?

Василий пыхтит в уголке, переживает, пока столичный художник рассматривает его рисунки. Алевтина здесь же, суетится у стола.

— Я соседям сказала, что вы меня, Эдуард Олегович, наняли в домработницы. По хозяйству помогать, — напевно говорит она, косясь на Василия. Мол, это я соседям так сказала, но ты, друг любезный, уж расскажи всем, как все на самом деле. Про все эти взгляды друг на друга расскажи, да про долгие вечерние разговоры.

— Я вам, Аля, заплачу, — поспешно говорит он, художник Эдуард Листов.

— Да чего уж там! Прошу грибочков моих отведать. Не боись, не отравитесь! Я их со сметанкой стушила, да в русской печке. Пальчики оближите!

Грибочки, на самом деле, на удивление хороши. Никогда такой вкусноты не ел! Вот они, чудеса русской печки! Василий жует нехотя, опустив глаза в тарелку. Учиться бы ему, да поздно. Да и жена ходу не даст. Ну что он, Эдуард Листов может сделать для этого, безусловно, талантливого, но очень уж застенчивого человека?

— Водочки может? Под грибочки? — улыбается Алевтина.

— Оно бы можно, — вздыхает Василий. — Только магазин-то, поди, закрыт уже. А самогонку они пить не будут.

— Так я принесла.

Подмигнув, Алевтина достает бутылку водки и ставит на стол:

— Так что? Эдуард Олегович?

— Ну, не знаю, не знаю.

— А говорят, знаменитости пьют в усмерть, — качает головой Алевтина. — Брешут значит?

— Рюмочку, пожалуй, выпью, — соглашается он. — За Василия.

Тот еще больше смущается. Вот простота! Надо бы его утешить, обрадовать, да нечем.

— Жаль, что поздно мы встретились, Василий… Ничего я для вас сделать не могу.

— Да не надо ничего! — испуганно машет рукой живописец. — Не надо! Я же просто так, показать. С детства тянет рисовать. Это ж сила такая, что дух захватывает! Нутро выворачивает. Ей, извиняюсь, как рвоте, удержу нет.

— Ну, сказанул! — качает головой Алевтина. — За столом, да при деликатной личности! Олух!

— Ничего-ничего. Ладно, выпьем. За талант.

— За вас, — разом поднимают рюмки Василий и Алевтина.

Незаметно наступил вечер и Листов попросил Василия проводить Алевтину до дома.

— Вам, кажется, по пути. Сделайте одолжение, проводите даму.

Уходить Алевтине явно не хотелось. Но он еще не был готов окунуть губы в сладкий сок, которым она была налита до краев. Все-таки, Нелли замечательная женщина. Умная… Не стоит ее так быстро предавать. Быстро? Значит, тайно он все-таки думает о предательстве? Чего ж тут думать! Он мужчина, а рядом молодая женщина, которая вот уже вторую неделю откровенно себя предлагает. Красивая и доступная. Ну, не дурак ли он?

— Я провожу, — с готовностью вскакивает с места Василий.

Они уходят. Листов вздыхает, то ли с облегчением, то ли с сожалением. Скоро сентябрь, а его никто и никуда не торопит. И даже погода не подстегивает быстрей собрать урожай, это заботы простых тружеников. Стыдно. Отчего-то очень и очень стыдно. Нужны ли им сейчас его картины? А вообще кому-нибудь нужны?

…Рано утром он отправляется в лес, прихватив с собой берестяное лукошко. Грибы Алевтина готовит замечательно да к тому же, обещала насолить несколько баночек про запас. Надо обязательно привезти Нелли гостинец. Собрать гостей, выставить на стол этакое лесное чудо и между прочим сказать:

— Провел пару чудесных месяцев в одной глухой деревеньке, писал этюды. И питался исключительно лесной пищей. Грибочки эти собрал сам.

И столичные жители, всю жизнь покупавшие готовые грибы в баночках, заохают и дружно потянутся к блюду. Эдуард Листов два месяца провел на этюдах! Значит, вдохновение вернулось к нему? Значит, не стоит его еще сбрасывать со счетов?

А утро-то прелестное! Дивное августовское утро. Воздух и впрямь кажется нежно-розовым, сладким, как карамелька, от первых лучей утреннего солнца, первых, одиноких еще багряных листьев, завораживающих взор. Усмотрел-таки местный живописец Василий! Земля влажная, пахнет сытно, пряно, и сплошь будто усыпана золотыми монетками. Это березовые листья, осыпавшиеся с веток. Ах, родные березки! Стройненькие, ровненькие, длинноногие, истинные русские девицы — крепкие и красивые, как на подбор!

А вот и настоящая девица бредет с корзинкой, полной грибов. На голове белый платочек, глазищи огромные, серые, щеки румяные.

— Доброе утро, девушка, вы не боитесь бродить в лесу одна?

— Ой!

— Не пугайтесь! Я не бандит.

— Я знаю. Вы художник из Москвы.

— Как? И вы уже знаете?

— Кто ж не знает? Весь город только об этом и говорит! Вы картину приехали сюда писать, да?

— Не знаю еще. Теперь, наверное, напишу. А вы кто?

— Учительница литературы. Работаю в местной школе. Каникулы у меня сейчас, потому и по грибы.

— Все понятно.

— А бандитов здесь нет. Да я и не хожу далеко в лес. Так, по окрайкам. Грибов и здесь полно. Вот, смотрите.

Да, хороши! Осиновые, боровики, березовики, полная корзина. А он что, искать не умеет? И где такие прячутся?

— А я вот ничего не набрал.

— Хотите мои?

— Да что вы! Зачем?

— Вы ж художник.

— Ничего, значит, делать не умею? Так, что ли?

— Почему не умеете? Каждый делает то, что должен. Лишь бы дело это было по душе.

— А у вас, значит, призвание детей учить?

— А что, разве недостойное занятие? Мне нравится моя работа.

Девица-то с характером! Гордая. Эта навязываться не будет. Сейчас скажет «всего хорошего» и пойдет домой со своим лукошком, полным грибов.

— Я вас провожу.

— Да нет, спасибо. У нас люди глазастые. Я с вами пройдусь, а потом весь город судачить будет.

— А вы сплетен боитесь? Или муж ревнивый?

— Я не замужем. А сплетен да, боюсь.

— Тогда хотя бы скажите, как вас зовут?

— Вероника Юрьевна.

— Юрьевна. Что ж. Всего вам хорошего, Вероника Юрьевна.

Ушла… Исчезла за березками лесная фея. Видно, что хорошая девушка. Чистая, светлая, недаром ее среди березок встретил. Написать бы ее вот так, здесь, в этих березках, с корзинкой в руках, с платочком на голове. Только подсветку розоватую сделать. Интересная у Василия цветовая гамма, очень интересная. Идея-то хороша, надо только ею проникнуться. Идеей и Вероникой. Как она сказала? Учительница литературы? Сколько же в этом во всем света! Света, тепла и простоты. Вот он, заветный солнечный луч! Греться надо, спешить надо. Неужели же все-таки вернулось?

Теперь, значит, надо готовиться к мукам. Нет, раз вернулось, жить спокойно не даст. Но это же… счастье. Теперь ты понял, что только это и есть счастье. Не покой, нет. Несчастливы люди, живущие достатком и покоем.

Бежать… Бежать… За ней, за Вероникой. Куда ты, безумный? Надо прийти в школу открыто, честь по чести. Предложить написать портрет. А краски куда задевал? И почему портрет? Какой из него портретист? Тысяча мыслей кружится в голове, и голова от этого идет кругом. Господи, как хорошо! Сколько раз умолял тебя, выпрашивал: отдай, что взял. Подарки не забирают обратно. Раз наградил, так оставь навечно. А вот оказалось, что подарок-то, где лежал, там и лежит. Только как волшебная дудочка дожидается своего заветного часа. Значит было не время. До пятидесяти лет дожил, а получается, что рано. Теперь время пришло: труби заветную. Громче труби, рождается художник Эдуард Листов. Тот, который войдет в историю. Умер бездарный живописец, творец пошлости. У него еще есть несколько чудных дивных лет. И Вероника.



На следующий день



Назавтра Эдуард Листов пошел в местную школу. Пожилая женщина с тряпкой в одной руке, с наполненным водой ведром в другой удивленно приоткрыла рот. Он улыбнулся, заметив полное водой ведро — к удаче, к деньгам.

— Простите, я ищу учительницу литературы Веронику Юрьевну.

— Она на педсовете.

— Я подожду. Не подскажете, какой кабинет?

— Второй этаж, направо, они все в учительской.

— Ах, в учительской! Очень хорошо.

Ему очень хорошо было на душе со вчерашнего дня Ах, Вероника, Вероника! Где ты, где? Для художника Эдуарда Листова ты теперь любовь на одну картину. Есть любовь на одну ночь, на один день, на год, на век, как угодно. А художник порою любит в течение одной картины, но зато это чувство остается на века.

— Вы?!!

— Простите меня, бога ради. Вчера в лесу вы мне так понравились. Не сочтите за дерзость, но я хотел бы написать ваш портрет.

— Мой портрет?! Мой?!!

— Вы против?

— Нет, что вы! Но это такая честь!

— Для меня да. Вы замечательная девушка. Я, конечно, понимаю, что городские сплетни…

— Ничего, я как-нибудь переживу, если вам это, действительно, необходимо.

— Необходимо! Вы даже не представляете себе, до какой степени! В этом теперь все, в этом моя жизнь! Вы должны понять, Вероника Юрьевна…

— Да-да.

— Я говорю сейчас глупости, но это в порыве чувств. Я словно свет увидел. Свет и… вас.

— Когда ж вы будете писать портрет?

— Да хоть сегодня! Хоть сейчас!

Оказывается на них уже не просто смотрят, а замерли, как в кинотеатре перед экраном и рты приоткрыли. Да, он что-то разошелся. Надо бы поспокойнее.

— Вы заняты сегодня?

— В общем-то, нет. Учебный год еще не начался. Я живу с мамой, мужа и детей у меня пока нет.

— Я могу зайти к вам сегодня вечером? Я постараюсь объяснить вашей маме, что не собираюсь вас скомпрометировать. Хотя, писать бы я вас хотел в лесу среди берез. Это не страшно?




— Нет.

Елена Андреевна с огорчением смотрела на большой стол. Еще совсем недавно, каких-нибудь пару часов назад, до прихода гостей, стол был произведением искусства, даже блюда расставлялись с учетом сочетаемости цвета. Например, розетки с красной икрой ни в коем случае не должны были стоять рядом с селедочкой «под шубой»: светло-красное плохо смотрится рядом со свекольным бордо, и между ними непременно должно находиться что-нибудь светлое, скажем, слезящийся жирком балычок или осетринка горячего копчения. Стол был продуманным, нарядным и богатым, и Елена Андреевна Смелянская по праву гордилась своей репутацией хлебосольной и умелой хозяйки, любила принимать гостей и ловить на себе восхищенные взгляды участников застолья.

Она сказала это с заминкой. Господи, да он из-за своей прихоти жизнь девушке может сломать! Да кто на ней женится после того, как она каждый день будет уходить в лес с художником и оставаться там допоздна? Это же провинция! Сплетни разлетаются, как семена одуванчика, и, прорастая, заполняют все вокруг. Но ему так необходим этот цвет, необходима ее молодая алая кровь! Это теперь его жизнь, и если она, Вероника, с такой готовностью жертвует собой, надо брать и надо спешить. Вдохновение, как парус, все время ждет попутного ветра. Можно плыть на лодке и в полный штиль, но это не плавание, а сплошная мука.

Сегодня пятнадцатая годовщина свадьбы, и по традиции они с мужем собирали тех, кто когда-то присутствовал на их бракосочетании. Жених был постарше, гости с его стороны — в основном товарищи по работе да парочка бывших однокурсников, а молоденькая невеста пригласила задушевных подружек. Со временем отношения с теми подружками остыли и распались, осталась только одна, одноклассница Танюша, и ее Елена Андреевна звала в гости каждый год. Карьера мужа, да и самой Елены, шла в гору быстро, товарищи-коллеги тоже становились солиднее, на месте не сидели, и с каждым годом Танюшка со своим семейством смотрелась в этой компании все более и более инородным телом. Елена это видела, но ей даже в голову не приходило, что можно не позвать подругу на годовщину. Во-первых, Татьяна — очаровательная женщина, и Михаил Филиппович, начальник управления в Минторге, без пяти минут заместитель министра, совершенно теряет голову и откровенно флиртует с ней, невзирая на присутствие Таниного мужа. Елена даже подозревала, что и в гости-то к ним он приезжает исключительно в надежде повидаться с подружкой хозяйки. Слабость к ней питает. Во-вторых, дружат их дети: Сережа, сын Смелянских, и Аленка, дочка Татьяны и Олега Муляр. Аленка на год младше Сережи, но девочка умненькая, начитанная, и подросткам вместе интересно. Елена даже подозревала, что ее сын немножко влюблен. Рановато ему еще, конечно, всего тринадцать, хотя через пару месяцев уже четырнадцать исполнится… Подростковые влюбленности — чушь собачья, не нужно обращать внимание, тем более девочка приличная, из хорошей семьи: Танюша — художница, работает в крупном издательстве детской литературы, сказки и всякие там приключения Незнайки оформляет рисунками, ее муж Олег — научный сотрудник в каком-то институте, занимается не то химической физикой, не то физической химией, Смелянская разницы не понимала, в тонкостях не разбиралась и потому никак не могла правильно запомнить. В такой семье не может вырасти девочка, которая научит Сережу плохому, правда же?

— Так я зайду вечером?

Когда Елена и Владимир вступали в брак в 1967 году, им даже в голову не приходило, что спустя много лет 10 ноября станет чуть ли не всенародным праздником. Эта дата считалась Днем советской милиции с начала шестидесятых, но была самым обычным профессиональным праздником вроде Дня строителя, Дня медика или Дня сталевара. О таких датах помнят, как правило, только непосредственно причастные представители той или иной профессии. Кто же мог знать, что однажды на всю страну прогремит такой концерт в честь Дня милиции, после которого люди постараются не занимать вечер 10 ноября никакими делами, чтобы спокойно посидеть перед телевизором и полюбоваться на любимых артистов. О том, чтобы перенести дату празднования, Елена даже думать не хотела, но сочла, что если звать гостей к половине седьмого, то за время трансляции первого отделения можно хорошенько закусить и выпить, сказав все положенные тосты, а дальше уже кто захочет — будет поглядывать в экран телевизора, а кому неинтересно — просто пообщаются. Тем более на кухне теперь стоит второй телевизор, маленький: недавно вошло в моду в среде обеспеченных людей «с возможностями». Все равно в первом отделении только навязший в зубах официоз, классика, народное и просоветское; самое вкусное бывает во втором отделении: модная эстрада и остроязычные юмористы.

— Конечно.

Кто ж мог знать, что в этом году концерта не будет… С самого утра по телику симфонический оркестр играет минорную музыку. Кто-то из властной верхушки умер, наверное. Но кто именно — пока не сообщают. Гости приехали вовремя, все собрались, кроме Михаила Филипповича. Лица у всех напряженные, растерянные. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться: раз не сообщают ничего, значит, скончался САМ. И главный вопрос: кто будет после него? К чему готовиться?

…Она, действительно, живет вдвоем с мамой. Маленький домик на северной окраине городка, чистенько, уютно, на окнах вышитые занавесочки, на столе все те же жареные грибы да румяные яблоки в огромном блюде.

Расселись за столом, вяло проговорили какие-то обязательные слова в честь крепкого семейного союза Владимира и Елены Смелянских, начали нервно жевать, запихивая в себя все подряд, не смакуя, не разбирая вкуса. И никаких восторженных комплиментов хозяйке, которая, между прочим, с шести утра на ногах, не вылезала из кухни, занимаясь пирогами, мясом, рыбой, нарезая многочисленные изысканные салаты, украшая каждое блюдо цветочками и листочками, тщательно вырезанными из разноцветных сырых овощей. Никаких предварительных заготовок накануне, все должно быть свежайшим, сегодняшним.

— Чем богаты.

В итоге красоты стола хватило хорошо если на первые полчаса, после этого смотреть на разоренные фарфоровые блюда, салатницы и розетки стало противно. Елена бросила взгляд на сына Сережу, который о чем-то шептался с Аленой Муляр, и повернулась к сидящему рядом мужу.

— Надо убрать детей из-за стола, — негромко сказала она. — Все хотят поговорить, а дети уже большие, незачем им это слушать.

— Не беспокойтесь, Бога ради! Я всего на пару минут.

— Верно, — согласно кивнул Владимир Александрович, — еще в школе пересказывать начнут, не дай бог. Пусть идут в Сережину комнату.

— Нет, пусть вообще уйдут, — решительно произнесла Елена Андреевна. — Сережина комната может понадобиться.

Вероника в ситцевом халатике, очень стесняется, теребит тонкими пальчиками поясок. У нее светлые волосы, недлинная, но толстая коса перекинута через плечо. А в глазах не только океан, и не бездонное голубое небо, а жизнь, новая, полная радости жизнь.

— Для чего?

— …двадцать два года, только-только институт закончила. Теперь и о свадьбе можно подумать, — но он почти не слышит, что говорит ее мать.

— А вдруг Михаил Филиппович все-таки приедет? Если кто и знает точно, то только он. Даже ты не знаешь, а ты, между прочим, в Мосгорисполкоме не последний человек. Если Михаил Филиппович так опаздывает, значит, у них срочное совещание. И именно по этому вопросу, — добавила она, понизив голос еще больше. — Тебе нужно будет место, чтобы с ним переговорить без посторонних ушей. Не на кухне же вам торчать, для чиновника такого уровня, как он, это недостойно.

Елена решительно поднялась, взяла стоявшее в центре стола блюдо, на котором грустили два последних пирожка: один, треугольный, с рисом и яйцом, другой, кругленький, с капустой.

— Простите?

— Принесу еще пирожков, — громко объявила она. — Дети, нужна ваша помощь.

Те послушно встали и проследовали за хозяйкой на кухню.

— Жених-то уже два года, как из армии пришел. Поначалу Вероника его дожидалась, а теперь он ее ждет.

Кухня в квартире Смелянских была по меркам того времени поистине огромной: целых десять квадратных метров, места хватало и для рабочих поверхностей, и для круглого обеденного стола посередине. Сережа потянулся было к противню, на котором ровными рядами лежали румяные аппетитно пахнущие пирожки, и тут же отдернул руку и опасливо оглянулся на мать.

— Ах, жених! И когда свадьба?

— Берите, берите, — улыбнулась Елена. — Возьмите пакетик и положите, сколько захочется. Самая вкусная еда всегда та, которую съедаешь на свежем воздухе. Чего вам тут сидеть? У нас скучные разговоры про работу, вам такое неинтересно. И накурено будет. Сходите в кино или просто погуляйте.

— Да уж почти сговорились.

— А мама разрешит? — робко спросила Алена.

— Я ее уговорю, — пообещала Смелянская. — Вы пока набирайте себе походный паек, а я пойду к твоей маме и спрошу.

— Мама!

— Ура-а! — радостно закричал Сережа, а Аленка густо покраснела.

— А что тут такого? Дело не стыдное — замуж выйти. Поживете пока здесь, а там, глядишь, государство квартиру даст. Парень-то на заводе работает. Честный, хороший, с руками, с головой…

Елена вышла на длинную лоджию, тянущуюся вдоль кухни и гостиной. Как же им повезло с этой квартирой! В Москве, да, наверное, и во всей стране дома строят по типовым проектам, а тут проект был разработан специально для дома, в котором квартиры улучшенной планировки получат те, кого простые люди причисляют к небожителям: известные артисты, писатели, крупные руководители. Уж на что Смелянские не рядовые чиновники, но даже им пришлось задействовать все свои связи и возможности, чтобы добиться ордера. А сколько денег ушло на подарки и подношения для тех, от кого зависело решение вопроса, — даже вспомнить страшно. Лоджия, на которую можно было выйти и из кухни, и из гостиной, стала для Елены Андреевны предметом особой гордости. Она дошла до стеклянной двери, ведущей в комнату, постучала. Сидящая у двери Татьяна сразу увидела ее, повернула ручку, открыла. Правда, получилась лишь небольшая щель, потому что дверь открывалась вовнутрь и распахнуть ее было совершенно невозможно из-за стоящего вплотную солидного полукресла. Но для негромкого разговора вполне достаточно.

— Что случилось?

— Мама!

— Ничего, просто не хотела кричать через головы, — объяснила Елена.

Супруги Муляр к инициативе Елены отнеслись одобрительно.

— А образование — дело наживное. На заочное поступит. И будет в скором времени, Верочка, у тебя муж-инженер.

— Конечно, пусть идут. Нечего детям делать за взрослым столом, — сказал Олег. — Мудрая ты, ­Ленка!

— А что у вас идет в ближайшем кинотеатре? — озабоченно спросила Татьяна. — Не «детям до шестнадцати»? А то ведь не пустят. Погода отвратительная, если в кино сидеть, то в самый раз, а гулять плохо.

— Мама!

— Так через две улицы есть детский кинотеатр, там только фильмы для детей и подростков. Мультики всякие, приключения, — успокоила ее Елена. — Мы же туда ребят водили, забыла?

— А, точно! Надо же, совсем из головы вылетело… Тогда ладно. Олег, пойди дай Аленке рубль на кино и на буфет.

— Да что ты все заладила, «мама» да «мама»? Я говорю, что жизнь свою устраивать надо. А вы, товарищ художник, женаты, небось?

— С ума сошла, — рассмеялась хозяйка дома. — Какие деньги? Я Сережке дам, пусть привыкает быть кавалером. А твоя пусть учится вести себя как настоящая девица и принимать знаки внимания. Сидите спокойно, угощайтесь, я сама их провожу.

Татьяна окинула глазами перспективу. Комната, конечно, просторная, но когда раздвинут длинный стол и вокруг него сидит полтора десятка взрослых людей, то встать и выйти, никого не беспокоя, могут максимум три человека. Всем остальным придется протискиваться и просить встать и пропустить. За многие годы в застолье у Смелянских сложились неписаные правила: за дальним торцом стола, спиной к окну, всегда сидел Михаил Филиппович, стоящий на чиновничьей лестнице выше всех присутствующих, рядом с ним справа — Татьяна Муляр, за ней — Олег. На противоположном конце, спиной к двери и прямо напротив шишки из Минторга, садился хозяин дома, Владимир Александрович Смелянский, справа от него — Елена. Сейчас место Михаила Филипповича — то самое солидное полукресло, мешавшее балконной двери открыться, — пустовало.

— Да, я женат.

Н-да, выйти незаметно у Татьяны не получится.

— Проследи, чтобы Аленка шапку надела, — попросила она. — Этой дурище кто-то сказал, что у нее красивая толстая коса, так она теперь хочет всему миру ее демонстрировать и при каждом удобном случае старается шапку забыть.

— Не волнуйся, прослежу, — заверила ее Елена и вышла в прихожую.

— А дети есть?

Ребята уже почти собрались, Аленка стояла в простеньком дешевом пальтишке и, как и предвидела ее мать, без шапки, а Сережка натягивал старую невзрачную куртку, в которой обычно играл в футбол, хотя прямо перед его глазами висела отличная новая куртка, очень красивая, привезенная из Канады.

— Алена, надень шапку, холодно, — строго сказала Елена, пряча улыбку.

— Даже внуки.

Девочка нехотя натянула синюю вязаную шапку с голубым помпоном. «Как можно так одевать ребенка? — подумала Смелянская. — Пальто желто-черное, шапочка синяя, цвета вообще не сочетаются. Все-таки Танюшка — художница, должен быть вкус. Ну да, вкуса-то у нее навалом, а вот возможностей совсем нет, что в магазинах продают — то и покупает. И никогда не пожалуется, не попросит помочь, а когда я сама предлагаю — отказывается. Вот ведь характер! Слава богу, мы своего сына можем одевать в хорошие вещи».

— Сережа, оденься прилично, — недовольно заметила она. — Ты же с девочкой идешь, а не мячик гонять. Надень канадскую куртку.

— Так вы, выходит, старше меня!

— Да ладно, мам…

Сын бросил на подружку невольный взгляд, и Елена поняла, о чем он думает. Аленка так плохо одета… Впрочем, и Танюшка, и ее муж тоже ходят черт знает в чем. Покупают то, что есть в магазинах, потому что на то, чего в магазинах нет, их зарплаты не хватает, а даже если бы и хватало — связей нужных нет. Похоже, Сережа и впрямь влюблен, раз думает о том, чтобы девочка не стеснялась своего нищенского вида. Ну ладно, благородство в парнишке — совсем неплохо. Елена протянула сыну зеленую трехрублевую купюру.

— Мама!

— Держи. Угости Аленку в буфете, купи сок, пирожные, что там еще есть…

Она открыла дверь, и в этот момент разъехались двери лифта и появился Михаил Филиппович. Лицо строгое, озабоченное. Дети тут же нырнули в кабину, а Елена занялась гостем.

— Да, мне пятьдесят.

— Мы вас заждались, боялись, что вы уже не придете, — заворковала Смелянская. — Наверное, важное совещание?

— Пятьдесят! А я Верочку в двадцать три родила.

Михаил Филиппович был единственным из гостей, к кому и она, и ее муж обращались на «вы». Еще пятнадцать лет назад этот человек был начальником Владимира, и с тех пор, поднимаясь по служебной лестнице, он неизменно подтаскивал Смелянского чуть повыше, помогал встать на следующую ступеньку. Теперь он занимал высокую должность в Министерстве торговли, а своего доверенного подчиненного довел до контрольно-ревизионного управления в Мосгорисполкоме.