Но любопытство все-таки пересилило, и женщина спросила уже совсем другим тоном:

— А вы насчет той девочки, которую ночью привезли? Ну, из леса которая?

— Да. Куда мне идти?

— На второй этаж поднимайтесь, там спросите. А поймали нелюдей тех, кто с ней такое сотворил?

Гордеев почел за благо не отвечать и, поднимаясь по лестнице, услышал несущееся в спину брюзгливое:

— Ходют и ходют, спасу от них нет, а толку никакого…

Ну что ж, тетенька при власти, имеет полномочия «не пущать». Сидит, вяжет и наслаждается собственным могуществом. Можно ли упрекать молоденького Колю Разина, которому тоже захотелось сладкой конфетки?

Старшего лейтенанта Гордеев обнаружил на сестринском посту весело болтающим с хорошенькой большеглазой медсестрой.

— Ну, что там? — нетерпеливо спросил Виктор.

— Состояние тяжелое, стабильное, в сознании, — доложил Николай. — Меня к ней не пускают. Приходил следователь, его тоже не пустили. Думаете, вам разрешат с ней поговорить?

— Не разрешат, — уверенно вмешалась медсестра. — Даже не надейтесь. У нас строго.

— Выйдем, — приказал Гордеев, кивнув в сторону двери на лестницу.

Коля неохотно оторвался от приятной беседы и поплелся следом. Они спустились на один пролет и остановились рядом с урной, над которой красовалась надпись красными буквами: «Место для курения». Разин тут же полез в карман за сигаретами, щелкнул зажигалкой. «Новенькая, заграничная, — машинально отметил Гордеев. — Вчера была другая, попроще, квадратная, желтого металла. Пока мы в кабинете следователя Ермашовой голову ломали, прежняя зажигалка лежала на столе, у меня перед глазами. А этой, длинненькой и изящной, не было».

— Что, Коля, подарочком разжился? Не побрезговал?

Разин в изумлении вытаращился на него.

— Ты чего? Какой подарочек?

— Зажигалку тебе наш дружок-комитетчик с барского плеча скинул? Вроде как ты теперь ему лучший друг и верный соратник?

— Да ты чего, Витя?

— Я? Я ничего. А вот ты объясни мне, старший лейтенант Николай Разин, какого рожна ты кинулся прямо с утра докладывать капитану Носилевичу? Ты теперь у него в подчинении находишься? За одну ночь успел перевод в контору оформить?

— Я подумал…

— Знаю, что ты подумал. Ты решил, что в конторе глубокого бурения служба куда как слаще, власти куда как больше, возможности куда как шире. Так, Коля? Ты решил, что если прогнешься перед ними, то они тебя оценят и полюбят нежно и страстно? Запросят твое личное дело, ознакомятся и придут к выводу, что ты невероятно ценный для них кадр. С полгодика послужишь — и будешь, как Носилевич, на новеньких «Жигулях» рассекать по столице, в любой ресторан с девушкой попадешь в любое время, даже если там спецобслуживание или очередь на вход. И все будут тебя уважать и бояться.

Разин молча курил, глядя в сторону.

— А знаешь, как все будет на самом деле? — продолжал Гордеев. — Никто тебя никуда переводить не станет, потому что Комитет нас презирает и за людей не считает. Будешь изображать их друга и соратника — они тебя вербанут и заставят стучать на своих. На тех, кто рядом. На товарищей, на начальников, да на всех подряд, с кем ты в контакт вступаешь. Это — максимум, на который ты можешь рассчитывать. Не будет тебе ни машинки новой, ни малиновых корочек, ни ресторанов, а будет одна только гадость и мерзость на душе. Они тебя используют и ноги об тебя вытрут. А случись что — они же первые заявят, мол, ненадежный ты кадр, Коля Разин, на своих стучишь, товарищей предаешь, а кто один раз предал, тот и во второй раз предать может. Вот и вся твоя тема в искусстве. Впрочем, решай сам. Это твоя жизнь, не моя.

Николай затушил и выбросил окурок и тут же прикурил вторую сигарету. Лицо его было каменным и отстраненным. «Он мне не верит», — понял Гордеев.

— Носилевич был вместе с тобой дома у Муляров сегодня утром?

Разин молча кивнул.

— Что он там делал?

— Ничего. Я Татьяне помогал собираться, а он осматривался.

— Потом что было?

— Он сказал, чтобы я вез сюда Татьяну, а сам вызвался съездить на работу к Олегу, отпросить его у руководства и доставить в больницу.

«Так, понятно. Интересно, нашел капитан то, что искал? Наверняка нашел, иначе не поехал бы за Олегом. Хотел держать его под контролем. Плавали, знаем».

— Хочешь, я тебе скажу, почему тебя никогда и ни при каких условиях не возьмут на службу в контору? — устало спросил Гордеев.

— Да ты уже все сказал, — сухо ответил Николай. — Я не глухой.

— Еще не все. Вот ты рассиживаешься с медсестрой, чаек попиваешь, анекдоты травишь, с красивой девушкой заигрываешь, а там, внизу, родители Аллы Муляр ждут и каждую секунду считают. И с каждой такой секундой у них на голове седых волос прибавляется. Ты ушел узнать, как их дочь, и не вернулся через пять минут. Сколько тебя не было? Двадцать минут? Полчаса? Или дольше? Сколько времени ты с девицей чаи гонял и радовался жизни? Ты хоть попытался представить себе, каково Мулярам, которых не пускают даже взглянуть на дочь и для которых ты — единственный источник информации? Ты не возвращаешься, значит, что-то случилось, Алле стало хуже, возникли осложнения. Или вообще уже всё, конец. Ты своей дурной башкой подумал об этом? Нет, Коля, ты не подумал. А любой комитетский опер, даже самый захудалый и слабый, подумал бы об этом в первую очередь. Потому что основа оперативной работы в конторе это умение устанавливать доверительные отношения с людьми, а для этого нужно вести себя так, чтобы люди хорошо к тебе относились. Верили тебе, уважали и ни в коем случае не злились на тебя. Комитетский опер должен быть источником только положительных мыслей и эмоций. Он должен уметь заставить любить себя. А ты умеешь? Ты сейчас спустишься вниз, Муляры тебя спросят, почему тебя не было так долго и не случилось ли чего, а у тебя на лице будет написано, что ты даже не понимаешь, о чем речь. Будут они тебя любить после этого? Да они ненавидеть тебя будут, считать тупым и бездушным. Ты людей не чувствуешь, Коля, ты не хочешь их понимать, их переживания тебе до лампочки. А Носилевич — хороший опер, грамотный, и он тебя видит насквозь. Поэтому путь в контору тебе закрыт наглухо.

— Да пошел ты! Если ты такой правильный, то какого лешего ты мне сейчас тут мозги полощешь, время теряешь? Бежал бы к Мулярам, докладывал поскорее, чтобы они лишней минуты не волновались. Получается, ты ничем не лучше меня.

— Получается, — согласился Гордеев. — Только я-то понимаю, что поступаю неправильно, а ты не понимаешь, вот и вся разница. Ладно, пошли.

Они спустились вниз, успокоили родителей Аллы и отправились в прокуратуру к следователю Рыкалову.

— Не готово пока, — буркнул Игорь Иванович, не отрываясь от составления очередного документа. — Погуляйте еще полчасика.

— А где у вас поесть можно? — спросил Гордеев.

— За углом столовка есть. Только котлеты не берите, отравиться можно, а все остальное более или менее. Щи у них всегда приличные. А лучше всего сосиски с горошком, это безопасно, там ничего нельзя испортить.

Столовая действительно оказалась прямо за углом, в соседнем здании. Боли в желудке были уже не такими резкими, как ночью, но Гордеев на всякий случай взял манную кашу и сырники, не соблазнившись хвалеными щами и безопасными сосисками. Коля же предостережениям следователя не внял и поставил на пластмассовый поднос котлеты с картофельным пюре и подозрительного цвета и запаха подливкой, а также винегрет и салат из капусты. Поверхность стола, за который они уселись, оказалась липкой, алюминиевые вилки и ножи — жирными и непромытыми, как и во всех столовых. Хорошо, что пластиковый стаканчик, стоящий на столе, полон тоненьких треугольных салфеточек, и оперативники, как обычно, протерли приборы и стол, чтобы принимать пищу было не так противно. Разин угрюмо молчал, Гордеев думал о своем.

Когда они снова появились в кабинете Рыкалова, там уже сидели местные сотрудники уголовного розыска.

— А вот и майор Гордеев, — громко объявил Игорь Иванович. — Товарищ майор, довожу до вашего сведения, что согласно полученной телефонограмме совместным приказом руководства столичного и областного главков создана следственно-оперативная группа. Старшим по оперработе назначены вы.

«Неожиданно, — удивился Виктор. — А мой начальник еще утром был уверен, что назначат кого угодно, только не меня».

— А по следствию? — спросил он.

— Руководитель следственной бригады пока не утвержден. Нужно согласовать вопрос с Тулой. Так что дело до поры до времени находится в моем производстве.

Рыкалов нацепил очки и принялся, поглядывая в свои записи, раздавать указания. Имя Гордеева он ни разу не упомянул, и звучало все так, словно это он сам наметил мероприятия, необходимые для розыска Сергея Смелянского. Виктору сперва стало неприятно и даже обидно. Но потом он случайно перехватил насмешливые и недоуменные взгляды, которыми обменивались местные сотрудники, и подумал, что в подобной ситуации потеря авторства — не так уж плохо.

— Вы поступаете в распоряжение майора Гордеева, задания он сам распределит. Идите поищите свободное помещение, товарищ майор присоединится к вам через несколько минут, — повелительным тоном закончил следователь.

Разин тоже собрался было остаться в кабинете, но наткнулся на суровый взгляд Рыкалова и послушно вышел вместе со всеми.

— Что в больнице? — спросил Игорь Иванович.

— Все то же. Не пускают. Девочка тяжелая, но стабильная.

— Ничего, Эмма вернется с совещания — я все решу.

— Эмма — это…

— Главный врач, я же говорил. Нормальная баба, с пониманием, всегда идет навстречу, если служебная необходимость. Теперь к делу. Ребят тебе дали толковых, проворных, я позаботился, с начальником розыска лично переговорил. О том, что идея про психбольного — твоя, не сказал умышленно. Если окажется пустышка, то потом начнутся претензии о нерациональном расходовании сил и средств, ну, сам знаешь. Мне-то не страшно, я в любой момент могу на пенсию уйти, а тебе оно зачем? Идея неожиданная, звучит спорно, не всякий поймет. Опера, которые здесь были, точно не поняли. Но меня они боятся, поэтому смолчали, будут делать, как велено. Дело у меня все равно вот-вот заберут, если что — спросят в первую очередь с нового следователя. Зато если повезет и вытащим золотую рыбку, то все лавры тебе достанутся, обещаю. Ничего присваивать не стану, не в тех я годах, чтобы на чужую славу зариться, у меня своих наград, честно заслуженных, выше крыши.

— Спасибо, Игорь Иванович. Я понял.

— Ну иди тогда, коль понял. Нет, погоди, я в больницу позвоню.

Он снял трубку и набрал номер по памяти, не заглядывая в записную книжку. Видно, и впрямь приходится часто решать вопросы с главврачом.

— Олюшка? — заворковал Рыкалов неожиданно ласковым голосом. — Здравствуй еще раз, голубушка моя, это снова следователь беспокоит, Игорь Иванович. Как там Эмма Исааковна, не вернулась с совещания? Ага… Угу… Машина подъехала? Спасибо тебе, голубушка, я перезвоню через пять минут, а ты предупреди Эмму Исааковну, уж будь так любезна, пусть дождется моего звонка, а то знаю я ее, пальто скинет и тут же умчится куда-нибудь по отделениям.

Он торжествующе посмотрел на Гордеева.

— Вот теперь иди, раздавай парням задания. Потом ко мне загляни. Вместе в больничку смотаемся. Уверен, что Эмма не откажет.

— Игорь Иванович, — осторожно начал Виктор.

— Ну? Что еще?

— А вы точно знаете, что дело у вас заберут?

— Я, дорогой мой, точно знаю только одно: чудес не бывает. А ты что же, до лысины дожил, а все еще в Деда Мороза веришь? Не те нынче времена, майор Гордеев, чтобы сказками увлекаться. Если, как ты сам сказал, к делу проявлен интерес, то ничего хорошего ждать не приходится.

— И то верно, — грустно пробормотал Гордеев и отправился раздавать указания.

Он искренне сожалел. Игорь Иванович Рыкалов казался ему именно тем следователем, вместе с которым можно было добиться успеха в раскрытии и расследовании. А каким окажется вновь назначенный — неизвестно. И поскольку чудес действительно не бывает, то с новым следователем работать наверняка будет куда сложнее.

***

Эмма Исааковна, главный врач больницы и по совместительству давняя добрая приятельница следователя Рыкалова и его супруги, смотрела на них строго и говорила твердо:

— Три условия. Ни одно из них не оспаривается, это понятно? Первое: к девочке может пройти только один человек. Второе: разговаривать не дольше десяти минут, лучше — меньше. Голос не повышать, ничего не требовать, ни на чем не настаивать. Ребенок перенес тяжелейший стресс, любое давление сейчас может вызвать проблемы, ей категорически нельзя волноваться. Третье: при беседе будет присутствовать лечащий врач, — она кивнула на худенькую невысокую женщину, довольно молодую на вид, которую им представили как Марину Львовну. — Если Марина Львовна решит, что визит нужно немедленно прекращать, то вы именно так и поступите.

— Разумеется, Эмма Исааковна, разумеется, — тут же с готовностью отозвался Рыкалов. — Как уважаемая Марина Львовна скажет, так и будет, не сомневайтесь.

Главврач с нескрываемым подозрением посмотрела сперва на Гордеева, потом остановила взгляд на следователе.

— Игорь Иванович, я тебя сколько лет знаю? Двадцать? Двадцать пять?

— Да побольше, я полагаю. Сколько я женат, столько мы и знакомы. Стало быть, двадцать восемь лет как одна копеечка.

— Вот именно. Я тебя знаю, — она выделила голосом последнее слово. — Так что не вздумай хитрить. Я сама за дверью буду стоять и за временем следить. Марина Львовна врач опытный, она отвечает за жизнь и здоровье ребенка, ее слово — закон, и не пытайся давить на нее авторитетом своего возраста.

— Да что я-то? — сделал невинное лицо Рыкалов. — Ты же только одного человека пускаешь, а мы еще даже не решили, кто из нас пойдет. Майор Гордеев…

— Ой, да не морочь мне голову, — отмахнулась Эмма Исааковна. — А то я тебя не знаю. Ты и майора своего задавишь тем же самым авторитетом, сам пойдешь. Халат застегни как следует, вечно ходишь, набросив на плечи, микробы в палаты тащишь. И скажи спасибо, если завотделением на меня жаловаться не побежит. Она категорически против такого нарушения инструкций, очень недовольна, что я ей велела вас пустить. Вот снимут меня с должности — с кем будешь свои вопросы решать? Головой рискую ради тебя, Игорь Иванович.

— Значит, насчет родителей говорить бесполезно? — удрученно уточнил Рыкалов.

— Абсолютно бесполезно.

— Ну хотя бы мать, а? Эмма Исааковна, на пять минуточек.

— Нет.

— Ладно, на две.

— Я сказала — нет. Будешь пререкаться — и тебя не пущу. Пойми же, Игорь Иванович, насчет тебя я еще хоть как-то смогу оправдаться, все-таки интересы следствия, правосудие, поимка опасного преступника и все в таком роде. А если нарушить правила ради родителей, то тут уж ничем не оправдаешься. Что я скажу, если меня к стенке припрут? Что девочка тяжелая? Так у меня вся интенсивная терапия забита такими тяжелыми, легких там нет по определению, почему для нее сделали исключение? Короче, товарищи правоохранители, разговор окончен. Один человек, десять минут и Марина Львовна — главная. Не обсуждается.,

Поскольку чудес не бывает, то к Алле Муляр пошел именно следователь, а Гордеев в обществе строгой Эммы Исааковны остался в коридоре перед входом в отделение интенсивной терапии. Едва за Рыкаловым и Мариной Львовной закрылась дверь, главврач достала из кармана секундомер и щелкнула кнопкой. Перехватив удивленный взгляд Виктора, она усмехнулась.

— Осталась привычка после многих лет врачебной практики. Пульс считать. Теперь я людей уже не лечу, теперь моя забота — организовать, достать, обеспечить, выбить, договориться. А все равно без секундомера в кармане чувствую себя неуютно.

Она действительно постоянно посматривала на циферблат, и когда прошло ровно десять минут, решительно направилась в отделение и вскоре вернулась в сопровождении Рыкалова и Марины Львовны.

— Что за детский сад, ей-богу! — вполголоса выговаривала главврач на ходу. — Тебе все было четко сказано.

Лицо у Рыкалова сияло довольством и удовлетворением.

— Ну ладно, ладно, Эмма Исааковна, не бранись, все в порядке. Девочка молодец, сильная, Марина Львовна не даст соврать.

Он присел рядом с Гордеевым и достал из папки карту области.

— Вот, майор, гляди: парнишку выкинули примерно здесь, — Рыкалов обвел красным карандашом довольно большой участок. — В машине радио было включено, и Алла точно помнит, что незадолго до того, как они остановились и вывели мальчика, прозвучало: «В эфире радиостанция «Маяк», московское время двадцать один час тридцать минут». Я прикинул по-быстрому среднюю скорость, время проезда по Москве, проезд по трассе. Если исходить из того, что детей видели на Большой Грузинской около двадцати часов десяти минут, то можно исходить из того, что машина уехала оттуда примерно в четверть девятого.

Гордеев поразился тому, как быстро Рыкалов смог в уме все просчитать и прикинуть, ведь он не потратил на размышления ни одной минуты, достал карту и отметил территорию сразу же, как только вышел из отделения.

— Когда же вы успели? — восхищенно спросил он.

— Давно живу, — скупо улыбнулся Игорь Иванович. — Девочка подтвердила показания Кваскова: он действительно ее не обижал, защищал от Хвощева, пытался его отговорить, даже по роже пару раз ему накатил. А когда отправил парашу выносить, шепнул тихонечко, чтобы сматывалась в лес.

— Вы и это успели?!

— И не только. Я даже выяснил, как эти дегенераты с «Москвичом» заманили детей в машину. Они им предложили концерт посмотреть.

— Концерт? — недоуменно переспросил Гордеев. — Какой концерт?

— А тот самый, который в среду, десятого ноября, отменили. Завели с ребятами разговор, мол, обидно, что концерт по телевизору не показывают, а он на самом деле идет, только не там, где обычно, а в другом месте. И можно еще успеть на второе отделение, там Хазанов будет про кулинарный техникум рассказывать, а Петросян будет читать свой знаменитый «Монолог из вытрезвителя». Заморочили голову, предложили вместе поехать концерт посмотреть, пообещали потом домой привезти. Ну, дети и купились.

Вот оно как! «Техникум», «отделение»… Теперь понятно, что означали эти слова, случайно услышанные проходившей мимо школьницей.

— Ну вы даете, Игорь Иванович! Мне приходилось беседовать с потерпевшими, попавшими в больницу, и каждый раз получалось в час по чайной ложке. Секретом поделитесь?

— Да никаких секретов нет. Просто переспрашивать не надо, уточнять не надо. Нечего на это время тратить, потом следствие разберется, а для неотложных оперативных мероприятий вполне достаточно того, что человек сразу скажет. Чем больше уточняешь — тем дольше потерпевший думает, а как только он начинает думать, сразу возникают ложные воспоминания, фантазии, конфабуляции всякие. Он тебе и опознает того, кого не видел, и придумает то, чего не было. И еще один момент: чем больше уточняешь, тем больше это начинает быть похожим на давление, врач обязательно вмешается и начнет гнать пургу и требовать, чтобы ты ушел, ты будешь оправдываться и просить еще минуточку. А это время. Где полминуты, где минута. Зачем их тратить на пререкания, если можно дело делать? Проще надо быть, майор, тогда и получаться все будет быстрее. И вопросы задавать правильные, а не процессуально грамотные.

— Про мальчика, про Сергея Алла что-нибудь рассказала?

— Она ничего не видела, было темно. Один человек за рулем, второй с детьми сзади. Ехали, болтали, опасности она не чувствовала. Когда выехали из города, похитители сказали, что концерт идет где-то поблизости, на окраине. Тот, который был за рулем, все время болтал, рассказывал что-то веселое, они смеялись, радовались. Потом вдруг остановились, тот, кто сидел сзади, сильно ударил ее локтем не то под дых, не то в живот, а когда девочка пришла в себя и отдышалась, Сергея и того мужчины в машине уже не было. Она стала кричать, водитель обернулся и ударил ее по лицу, потом вышел, открыл заднюю дверь, связал ей руки и заклеил рот пластырем. Второй похититель вернулся через какое-то время, грязно выругался и велел ехать. Пока все, майор, больше ничего не успел. Я не волшебник, уж извини.

— Да вы что, Игорь Иванович! Я бы за десять минут только один процент всего этого успел бы, — искренне произнес Виктор Гордеев.

Они спустились на первый этаж, рассказали Татьяне и Олегу Мулярам, какая молодец их дочка, как хорошо держится и даже выглядит неплохо, лечащий врач у нее просто замечательный, и вернулись в прокуратуру. Рыкалов собирался допрашивать Хвощева, который уже обрел более или менее вменяемое состояние, а Гордееву следовало отзвониться своему начальству, доложить и получить руководящие указания.

***

Тонечке Сергуниной очень нравился светловолосый оперативник, которому ее попросили помочь. Он выглядел таким важным, серьезным! Сразу видно: человек занят ответственной и опасной службой. А какой он симпатичный!

Работу свою Тоня не особо любила. Ну что это за работа для молодой девушки? Собес! Старики да инвалиды. Пенсии да пособия. Но Тоня изо всех сил старалась придать своей деятельности смысл. Стариков нужно уважать, инвалидам нужно сочувствовать, особенно тем, кто утратил трудоспособность из-за травм, полученных на производстве. А вот инвалидности по психическому заболеванию Тонечка не понимала. Ну как это так? Руки есть, ноги есть, глаза видят, уши слышат — и не работать? Неправильно это. «Меньше придуриваться надо, — сердито говорила сама себе Тоня. — Если совсем псих, то пусть в буйном отделении лечится, а если может дома жить, то и работать может. И нечего государственные деньги на них переводить». Но вслух она, конечно же, ничего такого не произносила.

Когда сегодня начальница вызвала ее и строгим голосом велела оказать содействие товарищу из милиции и подобрать все карточки на инвалидов по психзаболеваниям, Тонечка даже поначалу решила, что в их райсобес нагрянула какая-то проверка. Она тщательно выбрала нужные карточки, а товарищ из милиции по имени Николай их просматривал и раскладывал на две кучки. «Наверное, в одну стопку он складывает карточки, в которых все в порядке, а в другую — те, где что-то неправильно», — испугалась Тоня поначалу. Мало ли что там могло быть… Очередной ВТЭК просрочили, пенсионер сам не позаботился, а собес проглядел и теперь незаконно выплачивает пенсию, или еще что-нибудь. Ей очень хотелось узнать, по какому принципу этот симпатичный оперативник раскладывает карточки, но подсмотреть не удавалось, а спросить девушка не решалась.

Николай закончил со стопками, составил какой-то список, зашел в кабинет к Тониной начальнице и вышел уже вместе с ней.

— Пойдешь с товарищем, — начальница кивком головы указала на Николая. — Проведешь проверку условий проживания.

Тоня обрадовалась. Во-первых, куда бы ни идти — это в любом случае лучше, чем сидеть в кабинете и возиться с бумажками. А во-вторых, совсем неплохо провести время в обществе такого славного молодого человека. Тонечка побежала одеваться и не забыла чуть-чуть подкрасить губы и припудрить предательски блестевший носик.

Сначала они с Николаем поехали на милицейской машине в райотдел, Тоня осталась ждать на улице, а Николай зашел внутрь и вернулся минут через двадцать. Когда он достал из папки список, чтобы назвать водителю адрес, девушка успела заметить, что многие фамилии почему-то вычерк­нуты.

— А этих уже не нужно проверять? — спросила она, забыв о стеснительности.

— Всех проверят. Вычеркнуты те, к кому поедут другие сотрудники, а нам с вами предстоит навестить тех, кто остался.

— Николай, а можно спросить?

— Можно. И давайте без реверансов, ладно? Я — Коля.

— Тогда я — Тоня, — улыбнулась она. — А что мы будем проверять? На что обращать внимание?

— Тонечка, мы ищем мальчика, который, по идее, не должен находиться на проверяемой жилплощади. На вид лет тринадцать, вот его фотография, посмотрите.

— Его что, украли? — с ужасом проговорила Тоня, разглядывая снимок. — Его бандиты похитили и прячут у какого-то сумасшедшего?

— Ну что вы, не надо придумывать всякие ужасы. Мальчик просто не хочет возвращаться домой, а психически нездоровый человек не понимает, что нужно сообщить его родителям, и приютил подростка. Ваша задача, Тонечка, вести себя так, как обычно ведут себя работники собеса, когда проверяют людей на дому. Спрашивайте, вовремя ли перечисляют пенсию, не нужна ли помощь по дому, с продуктами, лекарствами. Ну, тут вы лучше меня знаете, о чем разговаривать.

— Вообще-то, если честно, мы никого не проверяем, — призналась Тоня.

— Но ведь можете? Имеете право?

— Да, конечно. По инструкции мы даже обязаны. Мы же «социальное обеспечение», то есть должны не только пенсиями заниматься, но и помогать тем, кто не в состоянии сам себя обслуживать. Кто в крупных городах работает, тем проще, у них плотность населения в разы выше, поэтому участки территориально не очень большие, они могут побегать по квартирам и домам. А у нас — сами видите, какие расстояния, а машин нам не положено. Не набегаешься.

Она будто оправдывалась, потому что не хотела, чтобы симпатичный серьезный Николай ее осуждал. Но он и не думал осуждать.

— Вот сегодня и покатаетесь, заодно и посмотрите, как ваши подопечные живут, — весело сказал он и улыбнулся.

— А нам много адресов проверять? — озабоченно спросила Тонечка, посмотрев на часы.

До конца рабочего дня осталось чуть больше часа, за переработку платить не принято, но это-то ладно, а вот подружка, с которой они договорились сходить в кино, может обидеться. Впрочем, знакомство с московским сыщиком и «совместная операция» — это такое приключение, такое яркое пятно среди постылых серых будней, что размолвка с подружкой — небольшая цена.

— К ночи управимся, — неопределенно ответил Коля. — Сначала подъедем к участковому, с ним поговорим, потом заглянем в адрес.

Тонечку, у которой в школе всегда были хорошие оценки по русскому и литературе, слегка покоробило от такого неправильного словосочетания, но она тут же сообразила, что «заглянем в адрес» это милицейский жаргонизм, и ей даже стало приятно, что с ней разговаривают как с коллегой, с равной.

— И так по каждому?

— Это как повезет. Может получиться, что два или даже три адреса находятся на территории обслуживания одного участкового, тогда время сэкономим. Но вы, Тонечка, на это не рассчитывайте.

— Почему? Вы не верите в удачу?

— Верю. Знаете, что такое сыщицкая удача? Это когда то, что ты ищешь, находится не в самом последнем пункте списка, а хотя бы в предпоследнем. А уж если оно находится сразу, в первом же пункте, с первой попытки, то это считается чудом, которое за все годы службы выпадает сыщику только один раз.

— А если начинать сразу с конца списка? — робко предложила Тоня.

— Пробовали, — махнул рукой Николай. — Не помогает. Есть законы природы, против которых не попрешь.

Тоня Сергунина была оптимисткой и в чудеса, в отличие от старшего лейтенанта Разина, верила. Она нутром чуяла, что потерявшегося мальчика они найдут сразу же. Однако нутро надежд не оправдало, и поиски действительно оказались долгими и муторными. Как и предсказывал Николай.

***

Первый же участковый, к которому они приехали, и не думал, как выяснилось, их ждать, хотя из райотдела поступила команда всем прибыть на свои опорные пункты для оказания помощи уголовному розыску. Пришлось потратить время на ожидание и поиски. Могли бы и не ждать: этот участковый почти ничего не знал о людях, проживающих на его территории. Журнал учета домо­владений заполнен кое-как и явно давно не обновлялся, сам участковый работал здесь меньше трех месяцев и ситуацией владел крайне плохо, даже не знал точно, сколько на его участке проживает психически больных людей, и уж тем более не смог дать достоверную информацию о составе их семей и количестве совместно проживающих лиц.

— Значит, явочным порядком, — вздохнул Разин, а про себя подумал, что было бы неплохо, если бы оказалось, что Гордеев не прав и Сережа Смелянский отсиживается не у одинокого инвалида, а у проживающего с кем-то из родственников. Или вообще не у неработающего инвалида, а у работающего и вполне здорового человека с семьей. Как ни ерепенился старший лейтенант, но не мог не признать, что такой паренек, как Сергей, обязательно должен был засветиться, если бы остался на улице. С этим не поспоришь, Гордеев правильно говорит. А вот все остальные его догадки насчет одинокого неработающего инвалида по психзаболеванию вполне возможно опровергнуть, и было бы просто замечательно, если бы этот напыщенный индюк ткнулся мордой в дерьмо. Такие силы задействовал, столько времени потратил — и все впустую! Следак, этот старый хрен, сделал вид, что псих инвалид — его собственная идея, и Коля даже поначалу поверил, но когда Гордеев собрал всех оперов и начал раздавать задания, стало понятно, что весь план у него давно готов и продуман до мелочей. Служба ГАИ высматривает «Москвич» с известными номерами, сержантский состав прочесывает лесные массивы на обозначенной территории, оперативники проверяют одиноких инвалидов. Всем сестрам по серьгам. Личности тех двоих, что увезли детей из города, пока не установлены, Квасков на этот счет никаких показаний не дает, но есть надежда, что Хвощев расколется, он попроще матерого рецидивиста и поглупее. Все тот же Гордеев выдвинул версию, что один из двоих, третий подельник по разбою, отбывал срок на одной зоне с Квасковым и сыном старухи Лихачевой, но пока сделают запрос в оперчасть учреждения, пока получат ответ, пока проанализируют личности всех тех, кто перечислен в этом ответе, да потом еще ориентировки составить и разослать… Короче, песня долгая. У ребят из Тулы никаких своих соображений о личности третьего подельника пока нет, знают только, что он был. Двоих установили, объявили в розыск, а третий так и завис.

Третий… Матерый, опытный, безжалостный, хладнокровный. Не побоялся связываться с похищением двоих подростков, более того, не побоялся выкинуть мальчишку из машины, оставить свидетеля. Почему? Неужели у него настолько надежное убежище и безупречные документы, что он ничего не опасается? Да быть не может! Или все-таки может? Если по уму, то он должен был убить Сергея Смелянского. Более того, он должен был быть уверен, что Аллу Муляр тоже убьют. А лучше всего было бы вообще не связываться со случайным подельником-идиотом, не идти на поводу у его придурочных желаний, а просто грохнуть и закопать поглубже. Тогда уж Хвощев совершенно точно не наделал бы глупостей и никому ничего не рассказал. Почему этот матерый и хладнокровный так не поступил? Почему не избавился от заведомо слабого звена, а принял решение потакать его блажи?

Потому что… Да, потому что он давно знал Хвощева. И Хвощев, скорее всего, его родственник. Или сосед, которого этот третий знал с детства. Сын или брат сожительницы. Да кто угодно, в конце концов. Любой земляк, отбывавший срок вместе с третьим подельником, мог попросить его присмотреть после освобождения за сыном или племянником. Какова бы ни оказалась связь между этим, с рыбьими глазами, и Хвощевым, она есть, и именно она заставила опытного преступника забыть об осторожности и поступиться элементарными правилами безопасности.

Или этой связи нет? Тогда Сережу Смелянского бесполезно искать у одиноких инвалидов. Его тело найдут в лесу.

Разин вздрогнул и очнулся оттого, что Тоня трясла его за плечо.

— Коля, вы заснули, что ли? Просыпайтесь, мы приехали.

Это был уже четвертый адрес, который они проверяли. В первом инвалид-пенсионер оказался членом большой семьи из пяти человек, во втором — действительно одиноким, но никаких следов присутствия в тесной однокомнатной квартирке мальчика-подростка Коля не обнаружил. В третьем месте им никто не открыл дверь, а соседи сказали, что жилец «больной на всю голову и, слава богу, его месяц назад на всю зиму забрала к себе какая-то дальняя родственница из Краснодара, так что раньше мая он вряд ли объявится». Разин выматерился про себя в адрес того участкового, который, зная о таком человеке на своем участке, не проверяет его хотя бы раз в месяц и даже понятия не имеет, что тот не проживает по месту прописки. Конечно, обязанностей у участковых инспекторов — три огромные кучи, и вряд ли хоть один из них имеет возможность добросовестно выполнять весь этот невесть кем придуманный объем. К этому старший лейтенант относился с пониманием, но все равно злился каждый раз, когда оказывалось, что не охвачен именно тот участок работы, информация по которому совершенно необходима уголовному розыску по конкретному делу.

А Тонечка все трясла его за плечо и уговаривала проснуться.

— Я не сплю, — сердито проворчал Разин. — Просто задумался.

Девушка так близко наклонилась к нему, что Николай уловил запах ее духов, нежный, прохладный, показавшийся ему очень приятным.

Он вышел из машины, осмотрелся. Частный сектор, деревянные домики с небольшими участками. Освещение слабое, фонари расположены далеко друг от друга, асфальта нет, под ногами месиво из размокшей от ноябрьских дождей земли вперемешку с глиной. Домишко самый обычный, каких тысячи: нижний этаж и мансарда. Свет во всех окнах. «Опять не в цвет, — с досадой подумал Коля. — Небось полон дом народу».

Дверь им открыла женщина на вид лет шестидесяти, хотя в учетной карточке значилось, что ей сорок три года. Неухоженная, с обильной сединой, глубокими горькими складками по углам рта, и одета более чем странно: поверх ярко-зеленого вязаного свитера надет летний сарафан, желтый с крупными фиолетовыми цветами, снизу из-под сарафана торчали синие шаровары-треники, какие Разин видел только в кино про довоенное время.

— Пивникова Зинаида Федоровна? Здравствуйте, я из собеса, — начала Тоня, делая вид, что сверяется с какими-то документами. — Вы когда в последний раз подтверждали инвалидность?

— А что, мне пенсия не положена? — забеспокоилась женщина. — Меня в тюрьму посадят теперь?

Тоня завела разговор о прохождении врачебно-трудовой экспертной комиссии, попросила принести последнее заключение, посетовала на то, что в собесе почему-то нет отметки, а так-то все в порядке и Зинаида Федоровна может не волноваться.

— Ну а как вы вообще живете? Справляетесь? Или кто-то помогает? Если что — мы от собеса выделим человека, будет навещать вас два раза в неделю, продукты вам покупать, лекарства, помогать с уборкой, со стиркой.

За первые два визита сообразительная Тонечка отрепетировала свои вопросы и теперь задавала их, не задумываясь, без малейшего напряжения. Разин, придав себе вид деловой и озабоченный, прикидывался, что осматривает коммуникации, газовую горелку, водопроводные краны, наружную электропроводку, но на самом деле выискивал приметы того, что где-то здесь находится мальчик-подросток.

— А пусть приходят из собеса, — охотно согласилась Пивникова. — Раз мне положено — так нечего зажимать, а то пенсию копеечную платят, а я тут крутись сама. Сынок у меня мал еще, от него помощи по хозяйству никакой нет.

Оппаньки! Сынок, значит. А участковый уверял, что Зинаида Федоровна проживает одна и никаких близких родственников у нее нет. Вот и свет в мансарде горит. Неужели нашли?

— А что же отец ребенка, не помогает? — как бы между прочим спросил Разин. — Хотя бы алименты-то платит вам?

— А нету никакого отца, — торжествующе объявила Пивникова.

— Это как же? Святым духом, что ли? — насмешливо поинтересовался он.

— Вот и Святым духом. Мне сыночка Боженька послал.

— Бывает, — покладисто согласился Коля. — И сколько же ему лет, сыночку-то? Почему по хозяйству не помогает?

— Не знаю, — пожала плечами Зинаида Федоровна.

— Как так — не знаете?

— Так он не говорит.

— Скрывает, что ли?

— Он совсем не говорит. Ничего. Молчит все время. Святым духом посланный, зачем ему разговаривать с нами? Он сердцем чует, он не земной, он небесный.

Вот же черт! Неужели Гордеев все-таки прав? Досадно.

Пришлось погасить возникшее неудовольствие и изобразить удивление и восхищение.

— Неужто правда, Зинаида Федоровна? — восторженно произнес Разин. — Вот бы поглядеть на такое чудо хоть одним глазком!

— Так я позову, он и придет. Митенька! — закричала Пивникова в полный голос. — Митенька, сынок, спустись сюда, у нас гости, хотят на тебя посмотреть!

Митенька. Дима, Дмитрий. Не Сережа.

— А что ж ваш сынок имя сказал, а сколько лет — не говорит? — машинально спросил Николай, прислушиваясь к тихим звукам, доносящимся сверху, из мансарды, и ища глазами лестницу, ведущую наверх.

— Это я сама придумала, что он Митенька, — гордо заявила женщина. — Хорошее ведь имя, ласковое. Я всю жизнь мечтала, чтобы у меня был сынок Митенька. А так-то он ничего не сказал: ни сколько лет, ни как звать.

Осторожные шаги, медленные, неуверенные. Тихие. На ступеньках показались мальчишеские ноги в домашних валеночках с обрезанными голени­щами.

— Иди скорее, сынок, — громко заговорила Пивникова. — К нам люди из собеса пришли, обещают помогать по хозяйству, а я им говорю, что раз ты небесами посланный, то и помощь нам теперь полагается не как всем, а особенная. Хорошие продукты будут привозить, а может, и на курорт пошлют, на море с тобой поедем.

Наконец Разин увидел мальчика во весь рост. Это был Сережа Смелянский.

Коля не успел опомниться, как паренек сиганул к двери и выскочил наружу. Оперативник рванул за ним, проклиная темноту и чавкающую под подошвами грязь. Старший лейтенант был в очень неплохой форме, но совершенно выбился из сил, пока сумел в спринтерской гонке догнать мальчика и схватить в охапку.

— Ну ты силен! — задыхаясь, проговорил он. — Недаром тебя на День бегуна отрядили. Разряд есть?

— Был детский, потом я из секции ушел, — ответил Сережа, и Разин с завистью отметил, что дыхалка у парня куда лучше, чем у него, взрослого оперативника.

— Ты и от того мужика так же резво убегал? Драпанул, и он тебя не смог догнать?

— Ну да. А вы откуда знаете? Вы его поймали?

— Пока не поймали, но поймаем обязательно. А от меня почему пытался слинять?

— Так я увидел, что вы меня узнали. У вас лицо такое было…

Парнишка грустно усмехнулся и попытался выдернуть руку из крепкой хватки Разина.

— Даже не пытайся, — строго сказал Николай. — Почему молчал?

— Потому что, — коротко ответил Сережа.

Это были последние слова, которые Коле Разину довелось услышать от Сергея Смелянского. Мальчик молчал, пока они возвращались в дом Пивниковой, потом ехали в Дмитровский райотдел. Тонечку пришлось попросить побыть с Зинаидой Федоровной, которая рыдала и билась в истерике, услыхав, что ее сыночка Митеньку у нее отбирают. Девушка явно была разочарована, она надеялась вернуться триумфатором вместе с Николаем, привезти найденного мальчика в отдел милиции, выслушать восхищенные комплименты и поздравления, а вместо этого вынуждена теперь сидеть и утешать психически больную женщину. По правилам, Пивникову тоже следовало доставить в милицию, но она находилась в таком состоянии, что заставлять ее садиться в машину было бы просто бесчеловечно. Она и в спокойном-то настроении и в привычной обстановке соображала не очень хорошо, а если вынудить нездоровую женщину, пребывающую в сильном стрессе, ехать в незнакомое место и разговаривать с незнакомыми людьми, то каким может получиться разговор? Никаким. Поэтому лучше уж оставить ее хотя бы дома, в своих стенах. Но, разумеется, не в одиночестве. Разин почувствовал себя виноватым и обязанным хоть как-то компенсировать доставленные Тонечке неудобства.

— Я отвезу Сережу в отдел, а сюда приедут наши сотрудники, чтобы записать показания Пивниковой: где, когда и при каких обстоятельствах она нашла мальчика. Вы только побудьте с ней пока, а потом они вас отправят домой на машине.

— Ладно, — угрюмо кивнула Тоня.

— Вы нам очень помогли, Тонечка. А мы вам испортили вечер. Теперь я ваш должник и готов, так сказать, возместить. Телефончик свой дадите?

Лицо девушки просветлело, на нем засветилась улыбка. Достав из сумочки записную книжку, она вырвала листок, записала номер телефона и протянула Разину.

— Звоните. Я буду рада. Только предлагайте что-нибудь приятное и интересное, а не вот это, — она выразительно обвела глазами комнату, где Зинаида Федоровна, уткнувшись лицом в ладони, плакала и причитала что-то о своем «небесном сы­ночке».

Вообще-то изначально Коля Разин не собирался звонить Тонечке, а телефон просил исключительно из вежливости, чтобы задобрить девушку. Но садясь в машину рядом с упорно молчавшим Сережей Смелянским, он вдруг вспомнил нежный прохладный запах ее духов и подумал, что, пожалуй, позвонит. Наверное, прямо завтра.

Если время будет, конечно.

***

Сергея Смелянского нужно было срочно допросить об обстоятельствах похищения и приметах преступников, но… Во-первых, он несовершеннолетний, во-вторых, время позднее, в-третьих, он молчит, как воды в рот набрал. Попытки Гордеева разговорить мальчика ни к чему не привели. Пришлось звонить следователю Рыкалову, который уже давно ушел домой.

— Родителей уведомили? — спросил Игорь Иванович.

— Сразу же. Они уже едут сюда.

— Ну и пусть забирают пацана домой. Натерпелся он, бедолага. Дома отогреется, отмоется, отоспится, глядишь — и заговорит. Стресс такой пережил, что ж ты хочешь… А не заговорит, так ты там, в столице, специалиста найдешь, психолога какого-нибудь потолковее или психиатра.

— Так он разговаривал, Игорь Иванович. Когда Разин его догнал, парень отлично разговаривал. А потом вдруг замкнулся — и ни в какую.

— Значит, твой молодой что-то не так сказал. Или не то спросил. Ты завтра с парнишкой поговори, порасспроси его, что там и как было. А потом уж его следователь сам допросит под протокол или поручение операм выпишет. Завтра наверняка решение примут, дело у меня заберут, так что и следователь будет другой.

Что-то не так сказал… Что-то не так спросил… А может, дело в том, что в острой ситуации сработал какой-то механизм и мальчишка вдруг встряхнулся, заговорил, а как ситуация миновала — снова ушел в молчанку. Эх, кабы знать, как надо разговаривать с подростком, который упорно молчит! Что там написано было в тех переводах, которые делала дочка Лени Череменина? Что в расследовании преступлений помощь психолога очень часто бывает не просто полезной — необходимой. А в СССР как? Психология считается как бы ненастоящей наукой, игрушечной. Нет, ее, конечно, преподают, где надо, но кто решает, где, как, кому и в каких объемах ее преподавать? Вот, например, в Высшей школе милиции, которую оканчивал Гордеев, читали и курс судебной психологии, и курс судебной психиатрии, только было это словно понарошку, не взаправду. Несерьезно. Неглубоко. И совсем не о том, о чем нужно знать на реальной практической работе по раскрытию и расследованию преступлений. А уж о присутствии психологов рядом с оперативниками в повседневной деятельности даже речи не было, это все буржуазные выдумки, а советской милиции, вооруженной «Моральным кодексом строителя коммунизма», никакие психологи не нужны. А ведь как пригодился бы сейчас штатный психолог!

Коля Разин в десятый, наверное, раз с упоением рассказывал дмитровским оперативникам, как нашел Сережу Смелянского в доме у Пивниковой. Гордеев уже не слушал, молча воткнул в розетку штепсель электрического чайника, сделал себе чаю, пил не торопясь, маленькими глоточками. Нужно дождаться родителей мальчика, передать им сына с рук на руки. Сам Сережа сейчас находится в детской комнате милиции вместе с вызванным из дому инспектором по делам несовершеннолетних, молодой женщиной, рыженькой веснушчатой хохотушкой. Один из оперов то и дело отлучался, объясняя, что хочет проверить, как там найденыш, но отсутствовал явно дольше, чем было необходимо, и по его довольному лицу можно было с высокой степенью вероятности предположить, что у него роман с рыженькой веселой инспекторшей.

Вернулись сотрудники, выезжавшие на дом к Пивниковой, и все внимание тут же переключилось с Разина на них. Зинаида Федоровна рассказала, что наткнулась на мальчика, который с отсутствующим видом сидел прямо на холодной мокрой земле, и «глазки у него были такие печальные, такие неземные», что она сразу поняла: это подарок небес. Стала спрашивать, кто он, откуда, но мальчик только молча смотрел на нее, а из глаз слезы текли.

— Пойдем со мной, — предложила сострадательная женщина, — обсохнешь, поешь.

Мальчик пошел с ней. Да так и остался. Не вполне здоровая Пивникова обрела наконец сыночка, о котором мечтала чуть ли не со школьной скамьи. На вопрос о том, не приходило ли ей в голову, что у парня есть родители, которые его ищут, отвечала искренне и не задумываясь:

— Какие же могут быть родители у небесного создания? Его отец — Святой дух, а мне доверили быть его земной матерью, заботиться о нем, растить, пестовать.

Сыщики качали головами, хихикали, отпускали шуточки атеистического толка.

— Это ж надо, чтобы так не повезло, — приговаривал один из них. — Наткнулся бы на парня любой другой человек, у которого с головой порядок, и сообразил бы, что надо его или в милицию тащить, или в больницу к психиатрам. Тогда и искать не пришлось бы, уже в четверг утром мальчишку отдали бы матери под расписку. Блин, одна сумасшедшая на тысячу нормальных, и надо было, чтобы именно она его нашла и присвоила!

В помещении было тепло и душно, и Гордеева неукротимо клонило в сон. Он накинул куртку и вышел на улицу проветриться. Через пару минут появился Коля Разин, достал сигареты, прикурил, щелкнув изящной заграничной зажигалкой.

— Все-таки мне интересно, это следак придумал или ты? — небрежно спросил он.

— А какая разница? Главное, что есть результат, Смелянского нашли.

— Теперь в справку попадешь.

Значит, Разин догадался, что идея принадлежала Гордееву, а не следователю Рыкалову. Можно, конечно, начать финтить и строить из себя целку, но какой смысл? Он и не собирался ничего скрывать от Николая, и непременно поделился бы с ним своими соображениями еще раньше, когда приехал в больницу, но потом состоялся неприятный разговор, Коля надулся, и Виктору расхотелось рассказывать.

— Не факт. Скорее, в справку ты попадешь, потому что нашел-то его ты, а не я, — равнодушно ответил Гордеев. — Девочку нашли без нас, мальчика нашел ты, а я, получается, вообще не при делах. И благодари свою сыщицкую удачу: Смелянского искали пять человек по адресам, и любой из них мог получить в работу адрес Пивниковой, а он достался тебе. Так что не гневи бога. Коля, давай уже не будем мериться этими самыми, ладно? Мы честно отработали, в полную силу. Дети найдены. Мы свою часть работы выполнили, дальше другие отделы будут пахать. Сейчас дождемся Смелянских, отдадим им Сережу и отправимся в Москву, по домам. Хоть поспим.

Ему действительно было все равно, попадет он в справку или нет. Главное — Сергея Смелянского вернут домой живым и здоровым. А это означает, что шанс на перевод на должность заместителя начальника второго отдела МУРа все-таки не совсем нулевой. Если, конечно, те высокие начальники, к которым обращались Смелянские, будут помнить о своих обещаниях и не обманут.

— Перескажи-ка мне еще раз свой разговор с Сергеем. Ну, когда ты его поймал, — попросил Гордеев.

— Зачем? Я уже сто раз пересказывал.

— В сто первый перескажи. Пожалуйста, — с мягким нажимом проговорил Виктор. — Я старше тебя, бессонные ночи переношу труднее, чем в молодости, от усталости внимание рассеивается. Мог что-то упустить, не услышать.

Коля вздохнул.

— Я его сначала похвалил за то, что быстро бегает.

— Какими словами? В точности можешь повторить?

— Да не могу я в точности! Чего ты примотался-то? Я в тот момент только-только спринт выдал на полную мощь, в голове сплошной адреналин. Сказал что-то типа «ты молодец, быстро бегаешь», еще про День бегуна что-то ввернул.

— Так, а он что?

— Сказал, что имел детский спортивный разряд, потом ушел из секции.

— А ты?

— Насчет похищения спросил.

— Что именно спросил? Какими словами?

— Ну… Я говорю: «Ты и от того мужика так же быстро драпанул? И он тебя догнать не смог?» Примерно так.

— Драпанул? Так и сказал?

— Ну да. А он удивился, мол, откуда я знаю.

— И что ты ответил?

— Ничего, сделал вид, что не услышал. Потом я спросил, почему он попытался от меня слинять. Он ответил, мол, побоялся, что узнают, задержат и домой вернут.

— А дальше что?

— Я спросил, почему он в молчанку играл и ни на какие вопросы не отвечал. Он ответил: «Потому что», и больше рта не раскрывал.

Как много может значить всего одно неверное слово… «Драпанул», «слинял». Жаргонизмы, подразумевающее трусливое бегство и несущие презрительный оттенок. Может ли для тринадцатилетнего мальчишки быть что-нибудь более унизительное и постыдное? Разве справедливо применять их к тем случаям, когда человек в ситуации смертельной угрозы спасает собственную жизнь? Тем более ребенок, мальчик-подросток. Ах, как права, оказывается, была Надюша, когда говорила о чувствах вины и стыда, которые в подобной ситуации могут задавить здравое мышление и нормальную рассудительность! Сережа Смелянский, поняв, что его все-таки нашли, готов был пойти на контакт, но два неосторожных слова все испортили, и он снова замкнулся.

И кто виноват? Молодой и недостаточно опытный Коля Разин? Да нет, конечно. Виноват майор Гордеев. Надо было поговорить с Разиным заранее, объяснить, предупредить. Виктор так и поступил бы, он же собирался, но потом разозлился на Колю за то, что тот контактирует с Носилевичем и подстилается под КГБ, настроение испортилось, разговаривать с коллегой расхотелось. Пошел на поводу у собственных эмоций, как дитя малое, честное слово! Непозволительно и непростительно так вести себя. «А еще в начальники захотел… — с неудовольствием сказал себе Гордеев. — Сидел бы уже тихо и не высовывался, раз такой обидчивый и не умеешь владеть собой».

***

Елена Андреевна Смелянская всю ночь просидела в комнате сына, смотрела на спящего Сережу, то и дело поправляла на нем одеяло, осторожно прикасалась пальцами то к щеке, то к руке. «Нашелся! Нашелся! Живой, здоровый, невредимый!» — пело у нее внутри. Она была так счастлива, что боялась заснуть и перестать чувствовать затопившие ее облегчение и радость.

Аленка тоже нашлась. Правда, о девочке, к сожалению, нельзя сказать, что она здорова и невредима, но ведь жива, а это главное. Теперь, немного придя в себя и сидя у постели нашедшегося сына, Елена Андреевна корила себя за то, что совершенно не подумала о Тане и Олеге, когда приехала вчера поздно вечером в Дмитров. Может быть, они все еще находились в больнице, и следовало заехать, поддержать их, поговорить? В любом случае, на ночь они должны были вернуться домой, в Москву, и можно было бы позвонить им, когда Елена с мужем привезли Сережу. Да, было уже очень поздно, ночь, но в такой ситуации телефонный звонок и разговор с подругой — вещь более чем нормальная. Однако Елене Андреевне было не до Татьяны, все мысли ее крутились вокруг сына. «Я поступила по-свински», — подумала Смелянская и с удивлением отметила, что не испытывает по этому поводу ни смущения, ни досады. Сережа дома! Вот что имеет значение. А Тане она успеет позвонить утром, часиков в восемь.

Да, позвонит. И что скажет? Как будет разговаривать с ней? А как будет разговаривать с ней Таня? Кстати, знает ли она, что Сережу нашли? Если знает, то что сейчас чувствует? Радуется за Лену или завидует, что сын подруги вернулся без единой царапины, здоров и прекрасно себя чувствует, в то время как ее девочка лежит в больнице в тяжелом состоянии? Если же не знает, то придется ей сказать. И неизвестно еще, как Таня отреагирует. Елена будет открыто радоваться возвращению сына, а Танечке этот счастливый звенящий голос будет как ножом по сердцу. Может, не звонить? Нет, выйдет только хуже, начнутся обиды: ты же подруга, как ты могла даже не поинтересоваться, не предложить помощь и все такое. Вообще-то такие выверты для Тани Муляр нехарактерны, она ни разу за все годы их дружбы ни о чем не попросила Елену Андреевну и никогда не давала понять, что раз Елена лучше устроилась в этой жизни, то обязана хоть изредка помогать своей давней подруге.

Навязчивые мысли о Татьяне и Аленке мешали Елене Андреевне наслаждаться собственным счастьем, таким острым и полным, что жаль было портить его невольными чувствами неловкости и стыда. «Я подумаю об этом завтра», — решила Смелянская, вспомнив слова героини своего любимого романа «Унесенные ветром».

Она вышла из комнаты, ступая на цыпочках, заглянула в спальню, где сладко и умиротворенно похрапывал муж, и устроилась на кухне. Нужно тщательно продумать завтрак, он должен быть вкусным и красивым, праздничным, торжественным, чтобы Сереженька сразу понял: его ждали дома и ругать не собираются, он не сделал ничего плохого. Во всяком случае, так утверждал майор Гордеев. Да и что плохого или предосудительного мог сделать мальчик, которого обманом завлекли взрослые преступники и похитили? В чем может быть его вина?

Елена открыла холодильник, придирчиво осмотрела полки, битком набитые всякими вкусностями и деликатесами, мысленно составила меню, прикинула, не завести ли тесто: к шести утра оно как раз подойдет, и к семи — началу восьмого можно будет поставить на стол пышную, прямо из духовки, кулебяку с мясом. Сереженька так ее любит! Да и Володя не откажется, съест с удовольствием. Вчера им привезли с рынка парную телятину, и Елена не стала класть ее в морозилку, оставила в холодильнике на полке, планировала вечером нажарить котлет на три дня. Вот и мясо для кулебяки, даже размораживать не нужно.

Она поставила опару, привернула к краю столешницы тяжелую чугунную мясорубку и принялась крутить фарш для начинки.

Стол следует накрыть нарядно, как для гостей, непременно с накрахмаленными белоснежными салфетками и серебряными приборами, поставить дорогой сервиз, английский, купленный за немыслимые деньги у жены знакомого дипломата. Одним словом, как говорится, патронов не жалеть! Господи, Сереженька нашелся, какое счастье! Он выспится, встанет утром, съест несколько кусков своей любимой кулебяки, и все будет, как прежде.

Но так не получилось. Сын проснулся чуть раньше семи, молча прошел в ванную, умылся, почистил зубы, вернулся в свою комнату и снова лег, только на этот раз поверх одеяла, прямо в одежде. Лежал, отвернувшись к стене, и не реагировал на попытки матери завести разговор.

Обескураженная Елена вышла на кухню, где за накрытым столом уже сидел Владимир Александ­рович.

— Володя, он молчит, — растерянно проговорила она. — Я не знаю, как к нему подступиться. Он не хочет разговаривать, на вопросы не отвечает, даже на самые простые. Наверное, нужно позвонить Семену.

— Зачем? — недовольно шевельнул бровями муж. — При чем тут Семен?

— Он же в Минздраве работает, как ты не понимаешь! Наверняка у него есть на примете хороший детский психиатр, пусть составит нам протекцию. Сереженька пережил такой стресс, получил такой удар по психике! Ему нужна квалифицированная помощь. Боже мой, — запричитала Елена, — что эти негодяи с ним сделали!

— Ты с ума сошла, — зашипел Владимир Александрович. — Какой психиатр? Мальчику через три года поступать в МГИМО, ты забыла? Там каждого абитуриента проверяют через КГБ, под микроскопом рассматривают всю жизнь до самых пеленок. Ты что, хочешь, чтобы они узнали, что у нашего сына не все в порядке с головой и к нему вызывали психиатра? Да это не только пролет мимо института, это клеймо на всю оставшуюся жизнь, это крест на любой мало-мальски приличной карьере. Даже думать забудь!

— Но что же делать? — беспомощно забормотала Елена. — В десять часов придет Гордеев, ты сам слышал…

— Вот именно, — жестко оборвал жену Смелянский. — И если Сергей не заговорит, то психиатра к нему вызовет уже милиция. А вернее всего, ребенка запихнут в детскую психушку на экспертизу.

Он резко поднялся, с грохотом отодвинув стул.

— Я сам ему объясню, просто и доходчиво. И нечего с ним сюсюкать, пусть привыкает вести себя по-мужски. Никаких психиатров в моем доме и близко не будет. Наш сын уже достаточно большой, чтобы понимать: если он хочет учиться в ­МГИМО и получить диплом, который позволит выезжать за границу, то нужно уметь держать себя в руках и не разводить сопливые нюни по пустякам.

Елена схватила мужа за рукав, умоляюще заглянула в лицо, суровое и непреклонное.

— Володя, с ним нужно помягче… Он такое пережил… Ему необходима помощь специалиста…

— Ремня ему нужно, а не специалиста, — отрезал Владимир Александрович. — И пусть не придуривается.

Оттолкнув жену, он решительно направился в комнату сына.

Елена обессиленно опустилась на стул и заплакала. Володя прав, спору нет, любой намек на психиатрию рядом с твоей фамилией, если ты сам не врач, — это клеймо, пятно на репутации, крест на карьере. У тебя не будет хорошей должности, а значит, не будет и связей, достатка, благосостояния. И ты никогда не попадешь на работу за границей, не поживешь нормальной красивой жизнью, не купишь хороших вещей, не поездишь на иномарках. Рухнет все, что они с мужем выстраивали столько лет! У их сына нет будущего. Если Володя не сможет сейчас уговорить его, привести в чувство, то все пропало. Те милиционеры, которые вчера нашли Сережу у какой-то сумасшедшей, уже и так сомневаются в его психическом здоровье, и обязательно нужно, чтобы Гордеев, который придет через два часа, увидел здорового умненького мальчика, который полностью владеет собой и толково и обстоятельно отвечает на все вопросы. Только это может их спасти, только это.

Она была так расстроена, что совершенно забыла о своем намерении прямо с утра позвонить Татьяне Муляр.

***

Домой Виктор Гордеев вернулся накануне очень поздно, жена и сыновья давно спали. Он рухнул в постель и моментально заснул, крепко и без сновидений. Проснулся физически разбитым, но в хорошем настроении, с аппетитом съел шесть блинчиков с творогом, шутил с женой Наденькой и от души благодарил ее за дельные советы.

— Неужели помогло? — удивлялась Надежда Андреевна.

— Мы же нашли парня. Значит, помогло. Уж не знаю, из каких соображений, но, похоже, он действительно просто не хотел возвращаться домой. Его родители даже за потерянные ключи ругали и наказывали, а тут он девочку потерял, подружку! Понятно, что мальчик боялся возвращаться. Насчет вины и стыда мы пока не выяснили, но вполне может оказаться, что ты и в этом была права.

— А сам он что говорит? Как объясняет, почему не стал возвращаться?

— Да ничего не говорит, — с досадой ответил Гордеев, наливая себе чай. — Молчит.

— Вот как… — задумчиво протянула жена.