Каль схватил смартфон и отправил через «Вотсап» сообщение Тифен. Он не смог бы охарактеризовать ее терминами, которые помогали ему раскладывать по полочкам весь мир. Ее нельзя было назвать ни подругой, ни пассией, ни тем более возлюбленной, хотя она, по сути, в какой-то степени представляла собой и первое, и второе, и третье. Личность каждого из них когда-то отлили из одного металла, заполнив сердца одним и тем же абсолютным нигилизмом.

Она ответила почти мгновенно, пообещав подойти минут через пятнадцать, как только закончит какие-то свои дела на другом конце пляжа. Этой паузой он воспользовался, чтобы окончательно затеряться в другом времени, где не было ни смешков Простофили, ни лающих выкриков Филиппа, ни наивности новенькой помощницы. Его забирал хмель, унося далеко-далеко.



Часть прошлого Каля давно и навсегда испарилась. Он никогда и никому о ней не говорил. Даже Ева, и та не знала, где он пропадал три года между сдачей школьных выпускных экзаменов с отметкой «очень хорошо» и поступлением в университет Париж-Дофин. Сегодня остался только один свидетель того периода: Джон Лейн. Джон, заменивший Калю отца, тот самый человек, которого он искал все свое детство, а нашел в Обане, когда ему уже исполнилось восемнадцать лет. Только он один мог выдать Каля, поведав о его прошлом, но тот знал, что Джон этого никогда не сделает. Тем более что он, что ни говори, был ему не отец, а поводырь, военный командир. Джон стал его инструктором в Иностранном легионе – самой безыскусной армии западного мира и самой эффективной на всем белом свете. Даже американцы, и те знали, что если на театре боевых действий принято решение о сухопутной операции, в первых ее шеренгах выступит легион. Только он в самых трудных ситуациях мог сыграть роль достойного противника. В легионе встречались два типа солдат. Те, кто пришел прикоснуться к самому суровому воинскому формированию в мире, и те, кто подался туда, чтобы забыть прошлое, а заодно изменить жизнь. Каль относился и к тем, и к другим.

После трех лет и одной войны он вернулся из Ирака, поступил в университет. Потом пять лет параллельно овладевал двумя специальностями – финансами и маркетингом. Его новым полем боя.

Ему на плечо легла рука. Он подпрыгнул.

– Ты ждал меня?

Его чмокнула в щечку красавица, прекрасная величественной, холодной красотой. Тифен могла бы быть потрясающе элегантной молодой женщиной, если бы в ее глазах не проглядывал какой-то внушавший ужас нюанс. Выражение ее лица, которое редко можно увидеть у женщин, включало последние остатки первородных инстинктов. Словно забытая аварийная сирена, которая внезапно возвращается к жизни, предупреждая о нависшей опасности. Волю своей порочности она давала в недрах транснациональной корпорации, основанной ее отцом, что гарантировало от любых нежелательных последствий. Каль время от времени оказывал ей поддержку, она же взамен предоставляла в его распоряжение свое тело, стоило ему этого лишь захотеть. Она поставила на стол локти, схватила незнамо какой по счету мохито, заказанный то ли Калем, то ли Филиппом, и, ни на кого не глядя, выпила. Филипп тут же обалдел, Простофиля втянула в плечи голову, новенькая в страхе глядела на нее, а Каль заказал ей еще стаканчик, прошептав что-то на ухо.

– Может, нам отсюда свалить? – бросил Филипп.

Калю его идея понравилась:

– Отличная мысль, пойдемте на мою яхту, там и закончим вечеринку.

Они впятером покинули пляж и отправились на «Ривьеру». Ночь предстояла долгая, а падение и того дольше.



Авраам Линкольн, Тедди Рузвельт, Дуайт Эйзенхауэр, Рональд Рейган, Дональд Трамп. Дэйв Уэйджел из «Вашингтон пост» просил своих поклонников найти ошибку в перечне этих исторических президентов-республиканцев, который включал и человека, только что ставшего кандидатом ноябрьской гонки за право въехать в Белый дом. Каль схватил пульт и включил телевизор.

Комната озарилась сдержанными физиономиями ведущих телеканала «БФМ». Трамп только что заполучил республиканскую инвеституру. Его публичное предложение о выкупе акций Республиканской партии, далекое от всякого дружелюбия, сработало. Теперь в его руках были бразды правления, позволяющие через полгода принять участие в выборах хозяина Белого дома. Его новую соперницу звали Хиллари Клинтон, и все опросы предсказывали ему в ноябре сокрушительное поражение. Чтобы раздавить все эти продажные элиты, у него в запасе было сто восемьдесят семь дней. В него не верила ни одна живая душа, однако Каль пребывал в убеждении, что этот человек знаменовал собой завершение какого-то этапа, что ему предстояло потрясти мир.

После старта избирательной кампании все прогрессивные либералы вовсю хохотали над этим наследником миллиардов, называя его клоуном реалити-шоу и знаменосцем популизма, не сходившим с экранов «Фокс-Ньюс», равно как и над его армией деклассированных белых американцев, невежественных и злобных, следовавших за ним в фарватере. После первого президента-афроамериканца Соединенным Штатам предстояло избрать первого президента-женщину. С миром в конечном итоге все было в порядке. Авторитарный эгоист не мог выиграть выборы в самой главной демократической стране планеты.

Он почувствовал, что Тифен проснулась и потянула на себя простыню. Кровать под ней колыхнулась.

– Который час? – спросила она.

– Половина восьмого.

– Черт… Три часа… Маловато…

– Так поспи еще, тебе никто не мешает остаться.

– Значит, республиканским кандидатом в борьбе с Клинтон будет эта оранжевая свинья?

– Естественно.

– Невероятно, Америка и в самом деле свихнулась. Он же пустышка чистой воды, ему ни за что не выиграть в ноябре.

– Посмотрим.

Каль не желал ничего обсуждать.

– Ты знаешь, как все вчера закончилось?

– Тебя это не касается, я сам разберусь. Спи, скоро увидимся, я с тобой свяжусь, – без обиняков сказал он и отправился в душ.

Глава 15

Через неделю после того, как нашли Филиппа Сильву, в дом 36 по набережной Орфевр, чуть ли не с первыми лучами солнца, приехал университетский преподаватель, слывущий главным французским специалистом по маскам древних племен, дабы изучить штуковину, прибитую злодеем к лицу жертвы. У него до такой степени дрожали ноги, что полицейским, дабы избавить его от чреватого опасностями подъема, пришлось освободить один из кабинетов на первом этаже. Знаток добрых десять минут разглядывал маску в лупу. Время от времени на выдохе хмыкал, в другие моменты прочищал горло, да с такой силой, что Фрэнк даже испугался, как бы он не задохнулся. В такие мгновения комиссар подавался вперед, готовый сграбастать его и оказать первую помощь, но старый мудрец каждый раз вновь брался за дело. Исписав в небольшом блокнотике в кожаном переплете две страницы, он наконец поднял голову, положил маску, рядом с ней свою непомерную лупу и сказал:

– Думаю, это современная копия маски доколумбовой эпохи. Относится к культуре тайрона – народа, который правил северной частью Колумбии в период с XIII по XVI века. Это я могу утверждать с точностью семьдесят восемь процентов. К тому же мы, скорее всего, имеем дело с погребальной маской, хотя здесь я не могу быть столь категоричен, – прогремел он на удивление твердым для такого хрупкого тела голосом.

Когда Фрэнк спросил старого профессора о том, каким образом он оценил достоверность своего предположения именно в семьдесят восемь процентов, а не больше или меньше, тот дотошно перечислил ему все моменты, позволявшие определить происхождение доколумбовой маски. Упомянул, естественно, общую форму, но также используемый для ее изготовления камень, технику скульптуры, размеры лица, форму глаз, контуры носа, складки в уголках губ, не позабыв и о внутренней поверхности. Назначение маски представлялось чисто умозрительным, но, по его мнению, отсылало зрителя к погребальным обрядам предков. К традициям, которые никак не вязались с преступником, принимавшим все меры предосторожности, чтобы не убивать своих жертв.

Научная экспертиза маски тоже не пролила свет на ее предназначение. Да, та отнюдь не представляла собой древний артефакт, возраст которого насчитывал бы не одну сотню лет, ей было всего года два, может, чуть больше, но изготовили ее с применением тех же технологий, что и при ваянии античных моделей. Никакого промышленного масштаба, никакого механизированного производства, чтобы с точностью определить источник. Маска порождала кучу проблем, которые Фрэнк был не в состоянии решить. Когда он выслушивал эти объяснения, внутри у него все кипело. В комнату вошла Лоране. На ее лице застыло выражение, обещавшее паршивый день. Для простого смертного других у нее в запасе не имелось, однако Фрэнк умел видеть в нем микроскопическую разницу, менявшую весь смысл.

– Ночью было совершено еще одно преступление с нанесением тяжких телесных повреждений.

– Рассказывай, – отрешенно сказал он.

– Информацию передали непосредственно мне, речь идет о женщине, которую подвергли пыткам.

– Откуда сведения?

– От одной диспетчерши, задолжавшей мне за небольшую услугу. Она присылает мне все случаи нападений, выходящих за рамки обычного.

– Кто работает на месте преступления?

– Я отправила туда всех, это на юге Шестнадцатого округа.

– Всех?

Фрэнк наконец сосредоточил внимание на Лоране:

– Подробности о характере ран она тебе сообщила?

– Нет, только это, но я решила предпринять все мыслимые меры предосторожности.

Фрэнк опять бросил взгляд на маску. Университетское светило продолжало внимательно ее рассматривать, добавляя к предыдущим заметкам новые. Когда комиссар спросил его, закончил он или нет, старый мудрец ответил утвердительно. Фрэнк схватил висевший на спинке стула плащ.

– Как только я увижу, с чем мы столкнулись, тут же тебе позвоню.

Часть вторая

Она рассказала мне все. Без остатка. Все, что мне нужно было знать.

А сломалась, когда увидела, что я играю перфоратором. Потом уже не могла остановиться, до такой степени, что мне даже пришлось поработать ножом, чтобы она больше не вываливала на меня всю эту правду.

У нее до предела расширились зрачки, полностью поглотив зеленую радужную оболочку. Говорить она, по крайней мере, больше не могла, ее без остатка переполняло отчаяние. Мозг превращался в громадный гидролизный завод по производству адреналина, в одну сплошную молекулу страха. Мышцы лица, напрягаясь, порождали застывшие гримасы. Изо рта текла кровь, а когда ее слишком много попадало в гортань, все ее тело сотрясалось от судорог.

Рану требовалось прижечь, у меня не было желания ее преждевременно потерять. В бесформенной куче окружавшего меня хлама обнаружились железные плечики. Зажечь паяльную лампу и сунуть в ее голубое пламя изогнутую проволоку не составило никакого труда.

Новый спазм.

Мое колено уперлось ей в висок, заставляя повернуть ко мне голову. От контакта с металлом, продолжавшегося секунд десять до того, как ослабла моя хватка, кровь приобрела сходство с патокой.

Она сплюнула, как могла, но пользоваться ртом без языка ей придется учиться по новой.

Еще несколько мгновений, и впоследствии она будет вынуждена очень многое осваивать заново.

– Успокойся, – прозвучали мои слова, сдобренные той малой толикой мягкости, которую мне удалось в них вложить.

Она продолжала сплевывать какую-то странную жидкость. А заодно пыталась двигать руками и ногами, хотя ремни обеспечивали ей свободу движений в пределах всего нескольких миллиметров.

– Успокойся.

Моя рука попыталась взъерошить ее волосы, предлагая хоть немного вернуть душевное равновесие. Она замотала головой, будто в приступе безумия. У нее выгнулась спина – в надежде разорвать путы и избежать уготованного ей мной наказания.

Бедная малышка.

– Успокойся.

Стоны раздавались все реже, она вернула себе контроль над движениями. Застывший на ее лице страх уступил место маске мольбы.

– Не волнуйся, я не стану тебя убивать.

Она моргнула, будто пытаясь меня поблагодарить, и хрюкнула.

– Нет-нет, ты не умрешь. Не умрешь потому, что не заслуживаешь такого избавления. И облегчения не заслуживаешь тоже.

Ее затылочные, носовые и надбровные мышцы вновь свело судорогой. Выражения, которые принимало лицо, больше не отражали действительность. Смесь страха, боли и мольбы представляла собой живописную картину, и мне было прекрасно известно, что в эту минуту преобладало в ее душе.

– Давай я объясню, что произойдет дальше, а потом оставлю тебя в покое, и ты меня больше никогда не увидишь.

Теперь она силилась сосредоточиться на моем голосе, будто от этого зависело ее спасение.

– Ну так слушай. Ты садистка. Да-да, садистка и есть. Это сильнее тебя, тебе нравится смотреть, как страдают другие. Проблема лишь в том, что вылечить садиста в действительности нельзя. Единственное, что с ним можно сделать, – это запереть.

Ее длинные каштановые волосы на затылке спутались с металлическими пружинами.

– Вот почему тебя не обязательно убивать. Я тебя запру. Весь остаток жизни ты проживешь в тюрьме, из которой, как тебе вскоре предстоит убедиться, нет выхода. Избавление когда-нибудь тебе принесет только смерть. Но это случится не сразу.

Мои руки вытащили из сумки инструменты, и она, хотя у нее уже и не было языка, орала до тех пор, пока мои старания не заперли ее в пещере из рассудка и костей.

Глава 16

Фрэнк припарковался у дома 17 по улице Клод-Террасс, неподалеку от врат Сен-Клу и Парк де Пренс, в котором устроила свое логово столичная футбольная команда «Пари-Сен-Жермен». Было еще рано. На рыночной площади виднелись следы состоявшегося накануне матча. В нем команда одержала победу, что отнюдь не помешало болельщикам отметить ее, соблюдая уважение и порядок. Рядом с домом по-прежнему стояла машина спасателей. Полиция частично перекрыла улицу и отгородила вход.

Фрэнк подошел к стражам порядка, контролировавшим доступ к месту преступления, показал им свой бейджик и в этот момент увидел Танги, который как раз снимал снаружи здание.

– Что там?

– Не могу сказать, что красота. Спорю на что угодно, что это связано с нашим делом.

– Где Жиль?

– Составляет схему расположения в квартале камер видеонаблюдения и добывает записи с них за последние двадцать четыре часа.

– А Марион?

– Занимается квартирой.

– Как зовут жертву?

– Виржин Дебассен.

– Кто командует отрядом спасателей?

– Вон тот крепыш, капитан Лабро.

Фрэнк расстался с Танги, предоставив ему и дальше заниматься накоплением запаса фотографий, по-отечески похлопав по плечу в знак благодарности и ободрения, а сам пошел к капитану Лабро. Тот хоть и не был очень высок, но от него исходила какая-то уверенная сила, которую еще больше подчеркивал мундир. Его лицо, будто перечеркнутое усами, модными в давно забытые времена, выказывало все признаки далеко не первой молодости. Он что-то обсуждал с начальником полиции Шестнадцатого округа. С ним Фрэнк уже встречался, но не запомнил ни фамилии, ни даже имени. Он поздоровался с ним и поблагодарил за работу, проделанную его людьми. А заодно, пользуясь моментом, выразил уверенность, что в будущем они будут благотворно сотрудничать и обмениваться информацией, даже если его команда раньше всех прибудет на место преступления и возьмет дело в свои руки. После этого Фрэнк повернулся к спасателю:

– Здравствуйте, капитан Лабро, позвольте представиться. Фрэнк Сомерсет, комиссар уголовной полиции.

Они уважительно пожали друг другу руки. Капитан хоть и сохранял спокойствие, но увиденное его явно потрясло.

– Здравствуйте, комиссар.

– Это вы первыми прибыли на место происшествия?

– Да. Муж жертвы позвонил в Восемнадцатый округ, и мы тут же выехали на место.

– В котором часу от него поступил звонок?

– Незадолго до четырех утра.

– И что он сказал?

– Поскольку муж пребывал в шоковом состоянии, его информация носила довольно путаный характер. Он говорил, что жена лежит рядом и не шевелится. Что нам надо срочно приехать, что она вот-вот умрет.

– Вы можете пройти вместе со мной в квартиру? Мне хотелось бы, чтобы вы описали каждую деталь всего, что увидели по прибытии на место происшествия.

– Да, конечно.

Фрэнк и капитан Лабро вошли в дом. Тот мог похвастаться весьма приятным исполнением, в частности передней стеной из резного камня, и состоял из двух крыльев, в каждом из которых насчитывалось по семь обычных этажей плюс восьмой мансардный. Войдя в массивную, дубовую лакированную дверь, они оказались во внутреннем дворике. Дом выглядел ухоженным, в нем явно недавно отремонтировали фасад, карнизы были искусно отделаны, балконы украшали перила из кованого железа, а на углу виднелись круглые слуховые окна. По всему Парижу таких были тысячи, особенно в этом зажиточном, консервативном квартале Шестнадцатого округа. Из чего Фрэнк сделал вывод, что жертве, чтобы жить здесь вместе с семьей, надо было вести весьма и весьма обеспеченный образ жизни.

Место преступления оцепила полиция, и немногочисленные соседи проявляли болезненное любопытство. Фрэнк предвидел, что по прошествии нескольких дней, когда он очистит от ненужной шелухи их показания, на смену любопытству придут оговоры, причем без всяких на то оснований. В большинстве своем обитатели роскошных кварталов тешили себя иллюзией, что источником проблем являются сами жертвы. Жертвы, ну и, как водится, иностранцы.

На пятый этаж они поднялись по лестнице. Место преступления не отличалось ничем особенным. Фрэнк не смог вычленить ни одной детали, которая выделяла бы его на фоне тысяч других состоятельных жилищ столицы. Тот же паркет, те же лестницы, тот же хаос электропроводки, те же стены, потрескивания, поскрипывания и запах воска. Он столько раз бывал в таких вот местах, обнаруживая в подобных квартирах трупы, что порой даже спрашивал себя, не наслал ли на него кто-то проклятие. Они остановились у двери, которую охранял полицейский сержант.

– Я попрошу вас в точности описать все, что вы увидели.

Капитан Лабро сделал глубокий вдох, собрал вместе воспоминания и приступил к делу, изображая жесты – когда свои, а когда членов его команды.

– Нас было четверо, включая врача и медбрата. Когда мы подошли к двери, она была закрыта. Мы позвонили и назвали себя, давая мужу понять, что это спасатели. Потом подождали, но всего пару секунд. Мужчина пребывал в глубоком шоке, говорил бессвязно и порой демонстрировал признаки кататонии. Я представился и попросил его проводить нас к жертве. Он махнул нам на длинный коридор, показав на дверь в самом его конце. Мы тут же туда прошли.

– Так, давайте пройдем и мы.

За входной дверью располагался небольшой вестибюль, от которого отходил узкий коридор. По левую его сторону тянулась анфилада дверей – гостиная, кухня, спальни и в глубине апартаменты родителей. Фрэнк шел в нескольких шагах за капитаном Лабро и внимательно смотрел по сторонам, стараясь не упустить ни единой детали. Проходя мимо первой двери, ведущей в гостиную, он увидел Марион, которая хлопотала на полу. Девушка тут же его заметила.

– Приветствую, патрон.

Фрэнк не свернул с избранного пути, по-прежнему шагая в фарватере за капитаном Лабро, но при этом поднял над головой руку, чтобы поздороваться с протеже.

– Мы прошли прямо в спальню. Муж входить туда с нами отказался. Сказал, что не хочет видеть ее в таком виде. Сначала плакал, затем говорил, пока не умолк, пребывая, как я уже вам говорил, в шоковом состоянии. Направляясь в спальню, мы увидели мальчонку лет четырех-пяти. Он смотрел в гостиной телевизор.

Капитан показал пальцем на коричневый диван, стоявший перед огромным плоским телевизором посреди самой большой комнаты.

– Я попросил моего сержанта позаботиться о ребенке и отце, а сам с врачом и медбратом пошел дальше.

– Во что был одет муж?

– Хм… Насколько я помню, в бордовый домашний халат поверх классической пижамы в бело-голубую клетку.

В этот момент Фрэнку было глубоко наплевать на одежду мужа. Он незаметно проверял память капитана. Что-то вроде беглой оценки его способности быстро углядеть деталь, которая сама по себе еще ни о чем не говорит. Проверка оказалась весьма убедительной.

Они подошли к родительской спальне. Дверь в эту квадратную комнату была открыта, у дальней стены стояла на ножках кровать, по обе стороны которой красовалось по ночному столику. В окно справа проглядывал двор, дверь слева вела в ванную. Со своего места Фрэнк не видел, что стояло перед кроватью, но мог поспорить на что угодно, что плоский телевизор. Он не заметил ничего необычного, но его не отпускало стойкое ощущение какой-то замшелости. Убранство комнаты больше укладывалось в мир вышедшего на пенсию рантье, нежели подходило семейной чете с маленьким ребенком, которая к тому же вела активный образ жизни. Это ощущение порождало покрывало, будто сошедшее прямо с полотна Берты Моризо[15].

– Жертва лежала на кровати, на спине, совершенно нагая. Первое, что я увидел, была странная маска, прикрывавшая ее лицо. Мне еще никогда не приходилось такие видеть.

– Маска, говорите? И где же она? – спросил Фрэнк.

– Ваша коллега забрала ее и положила в герметичный пакет. Эту поганую штуковину жертве приколотили гвоздями к лицу. Снять ее, не содрав всю кожу, было бы смертной мукой.

– Марион, принеси, пожалуйста, маску, – крикнул Фрэнк через всю квартиру.

Девушка передала ему пронумерованный пластиковый пакет. Комиссар осторожно его взял и вгляделся через защитную пленку. Маска очень напоминала ту, которую обнаружили на лице Филиппа, но все же отличалась от нее.

– Немедленно отошли ее в лабораторию на экспертизу, и пусть сделают все в самую первую очередь, – сказал он Марион, возвращая вещдок.

Та покачала головой и исчезла в дверном проеме.

– Прошу прощения, капитан Лабро, продолжайте.

– Женщина находилась в полубессознательном состоянии и едва слышно стонала. Когда сняли маску, врач тут же попытался с ней пообщаться, а медбрат занялся осмотром и оценкой видимых на теле жертвы ран. Ни на какие стимулы она не реагировала.

Капитан умолк, сглотнул, чтобы совладать с волнением, и посмотрел Фрэнку прямо в глаза.

– Врач обнаружил отверстия между ребер, у нее оказались пробиты ноги и отрезана рука. Под конец ей нанесли серьезный удар по затылку – но хотели не убить, а лишь вызвать тетраплегию, то есть паралич всех конечностей.

Он опять умолк, явно взбудораженный и взволнованный.

– Нас не готовили сталкиваться с подобными случаями.

– Почему вы мне это говорите?

– Вы и правда думаете, что по парижским улицам толпами разгуливают те, кого уродуют и пытают?

Его взгляд потемнел, потрясение от нынешнего зловещего открытия он теперь компенсировал возмущением. Ему на веку довелось увидеть столько всего, что дистанцироваться от подобных чувств стало для него чем-то вроде рефлекса.

– Простите, я не хотел вас обидеть.

Капитан тут же подобрался, сделал вид, что ничего такого не произошло и продолжил рассказ:

– Нам удалось быстро стабилизировать жертву, но на стимулы она по-прежнему не реагировала. В итоге ее пришлось срочно переправить в больницу Питье-Сальпетриер. Мы с ними связались, и они прислали специально оборудованную «скорую» для перевозки тех, кто в результате несчастного случая получил серьезные повреждения. Они домчали ее туда за двадцать минут.

– По поводу ампутации что-нибудь можете сказать?

– Жгут… как бы это сказать… наложили по всем правилам. Впрочем, мы его даже не касались.

– А отрезанная рука?

– Мы ее нигде не видели. Ко всему прочему, в постели почти не было крови. Жертву наверняка пытали в гостиной, именно там обнаружили больше всего ее пятен.

– Вы говорили с тем парнем, которого попросили позаботиться о мальчике и отце?

– Да.

– И что он вам сказал?

– Что мальчик не проронил ни слова и без конца смотрел по телевизору мультики, не обращая внимания на тех, кто приходил и уходил, оказывая помощь его матери. Отец тоже все больше молчал. Как я уже вам говорил, он пробормотал несколько слов, и на том все. Сейчас им занимаются больничные психологи. Мне представляется совершенно очевидным, что его накачали каким-то сильнодействующим веществом. Чтобы выяснить это, я попросил взять у него на анализ кровь.

– Когда получите результаты, пришлите их мне. А что он бормотал?

– Что-то непонятное. Мой сержант понял только, что он проснулся среди ночи и увидел жену рядом с собой в том виде, в каком ее нашли мы. Попытался ее растолкать, чтобы она пришла себя, но тут же понял, что надо позвать на помощь. И сразу пошел посмотреть, в порядке ли сын. В спальне мальчика не оказалось, он сидел в гостиной и смотрел по телевизору мультики. Как это могло произойти, отец тоже понятия не имеет.

– Полагаете, мальчик что-нибудь видел?

– Думаю, да. Несколько слов, которые он нам сказал, позволяют предположить, что в момент нападения он проснулся.

– Прошу прощения, но мне надо позвонить.

Фрэнк отошел на несколько шагов к примыкавшей к спальне ванной и набрал номер Лоране:

– Это я! У нас есть мальчонка лет четырех-пяти, которого придется допросить. Он мог видеть преступника. Мне срочно нужен Карл Дюкре. Позвони ему и пробей все необходимые разрешения, чтобы мы могли заняться отцом и, главное, парнишкой. Пусть он потом свяжется со мной.

– Договорились, сейчас все сделаю. Что там у вас?

– Точная копия преступления, жертвой которого стал Филипп Сильва. С той лишь разницей, что вместо лоботомии злодей использовал тетраплегию.

– На пострадавшей тоже была маска?

– Да, не совсем такая же, но похожая, я срочно отправил ее в лабораторию на экспертизу.

– Черт… вот урод.

– Мне нужно знать, когда мы сможем допросить жертву. Еще я попрошу тебя опять пригласить наше университетское светило, чтобы он осмотрел и вторую маску. Может, он увидит нечто такое, что ускользает от нас.

– Хорошо.

– Все, кто не работает на месте преступления, пусть ждут меня через два часа в конторе, я проведу совещание.

– Она тебя ждет.

– Кто?

– Сам знаешь кто.

– Я перед этим с ней повидаюсь.

– С ума сошел?

– Она нам здорово помогла.

– И что?

– И…

Фрэнк попытался подыскать подходящие слова:

– Нравится она мне.

Не дав Лоране времени ответить, Фрэнк отключился и решил немного походить по квартире, чтобы мысленно воспроизвести события истекшей ночи. Уровень необходимой подготовки с целью успешно осуществить это нападение представлял собой настоящий подвиг, даже больший, чем в случае с Сильвой. В пользу этого говорил весьма специфичный момент – само здание. На этот раз преступник сделал свое черное дело не в заброшенном крыле, где крики жертвы терялись бы в коридорах пустого строения, а в самом сердце жилого квартала, в окружении семьи, когда вокруг было полно других квартир. Как ему только удалось приглушить крики, звук шагов, все остальное… Этим преимуществом Фрэнк надеялся воспользоваться. Чем сложнее будут операции злодея, тем больше у полиции появится шансов поймать его и прижать к стенке.

Глава 17

А что, если это была постановка? Что, если он симулировал лоботомию?

Такое возможно? План в духе Макиавелли, разрабатываемый не один месяц человеком с умом Кайзера Созе из фильма «Подозрительные лица», основывающийся на лжи, на видимой стороне предметов и явлений. Да, так оно и есть! Это в любом случае логичнее тинейджера, который взялся неизвестно откуда и выступил в роли Великого Карателя. Но разве врачей можно обмануть? Что-то сомнительно. К тому же он не произвел впечатление человека такого уж хитрого. Впрочем, ему никто не мешает воспользоваться синтетическими наркотиками, способными обмануть кого угодно. А что, синтетические наркотики – это совсем неплохо! Но кто тогда засветился на видеозаписи в отеле? Какой-нибудь парнишка, которому он заплатил с целью обеспечить себе алиби? Точно, все сходится! Только вот зачем ему это было надо? Наверняка чтобы отделаться от какой-нибудь вульгарной девицы. На деле он вообще может оказаться геем, который предпочел затеять всю эту историю, вместо того чтобы выйти из подполья. Хотя это уже чересчур, правда? Общество вышло на новый уровень развития, гомосексуалов и представителей меньшинств больше никто не травит! Ах черт, какой там не травят! А Трамп! На деле, если человек не такой как все, его просто обожают преследовать. Так что в этом плане он, может, и был прав, решив не выслушивать на улицах в свой адрес оскорбления, а превратиться в зомби. Это позволило ему не покончить с собой, но жизнь для него в значительной степени потеряла интерес, разве нет?

Раздался резкий, неприятный звук.

Эльга открыла глаза. Это был сигнал к началу нового дня. «Уже!» – подумала она, по привычке хватая смартфон уже после первой ноты. Отключила будильник и вывела на экран приложение «Монд». Тут же появилась первая полоса. Серия заголовков продолжала повествовать о параллельном мире, в котором к власти пришли ненависть и гнев. Она по инерции закрыла приложение и, будто страус, подумала, что информационная диета, посредством которой она до минимума урезала чтение СМИ после избрания неделю назад идола супрематистов, действительно была наилучшим решением.

Она поставила ноги на паркет и дважды прилично глотнула кислорода. Затем встала и, немного пошатываясь, преодолела несколько отделявших ее от ванной метров, размышляя о великой подмене общества ненавистными популистами. После чего приняла душ. Даже в этой параллельной реальности каждый этап, стоявший между ней и офисом, был тщательно выверен и отшлифован. Утром планировался круглый стол, на котором она должна была выступить с докладом по вопросу использования персональных данных при определении целевой аудитории рекламы. Из-за этого ей к обычной подготовке пришлось прибавить три минуты на более продуманный макияж. В итоге, чтобы подойти к стратегическому моменту завтрака, Эльга вместо привычных двенадцати потратила пятнадцать минут. Приступая к кофе с молоком и тартинкой из цельнозернового хлеба, она более подробно перебрала в памяти предстоящий день. Как всегда, череда заседаний и встреч с коллегами. Исключение составляла лишь большая дискуссия в солидном парижском отеле в компании «экспертов» в данной сфере. С десяти утра до полудня у нее будет окно. Эльга еще раз перепроверила адрес гостиницы. Так она и думала, дотуда буквально два шага, и этим надо будет воспользоваться. Ей обязательно надо быть в курсе последних подвижек в расследовании, для нее это стало необходимостью – чуть ли не болезненной.

* * *

Свой «Рено Талисман» Фрэнк втиснул между четырьмя полицейскими автомобилями, стоявшими у дома 36 по набережной Орфевр, и поднялся на четвертый этаж в офис своей команды. Преодолевая по ступенькам главной лестницы этажи, он поймал себя на мысли, что у него так и не сформировалось решение о том, как относиться к Эльге. С одной стороны, профессионализм предписывал ему строго придерживаться процедуры и вести себя с ней как с классическим свидетелем, но с другой – терзал страх пройти мимо чего-нибудь важного. Если он не сможет ухватить верный след только потому, что будет строго следовать правилам, ему этого не пережить. Стоило ему перестать прислушиваться к себе и заглушить голос интуиции, – сопровождавшей его всегда и во всем, хотя порой надоедливой и создающей массу проблем, – как совершенно напрасно погиб ребенок. И Фрэнк знал, что если что-то подобное случится с ним еще раз, он немедленно положит на стол Ванно служебный пистолет с удостоверением личности, назначит новым шефом их команды Лоране и купит билет на край света, причем в один конец. Он всегда мечтал о Новой Зеландии. К тому же эта девушка и сама продемонстрировала удивительный инстинкт, когда вывела его на след Доу, воспользовавшись для этого приемами, в которых Фрэнк ничего не понимал. Сыграла роль проводника из гималайского народа шерп и помогла ему подняться по крутым склонам этого нового мира. Оказавшись на лестничной площадке третьего этажа, он столкнулся с Марис, которая несла в руках целую охапку дел.

– Здравствуй, Фрэнк, подожди немного, мне надо тебе кое-что отдать.

– Здравствуй, Марис.

Кипу бумаг, весившую не один килограмм, она пристроила на край стола, на котором стоял кофейный аппарат из прошлого века. Их устанавливали в стратегически важных пунктах, на каждом этаже, пересечении коридоров и открытом пространстве, где работали подразделения, отводя роль своего рода промежуточных остановок. Глоток содержащегося в них напитка был сродни удару кнутом, жизненно необходимому в измотанном человеческом коллективе, работающем на последнем дыхании.

– Лоране просила меня распечатать все имеющиеся сведения о некоей Виржини Дебассен.

– Да-да, спасибо.

Он схватил красную папку с несколькими страничками внутри. На обложке красовалась фотография Виржини, по всей видимости, с паспорта или какого-то другого удостоверения личности.

– Если других вопросов больше нет, то тебя у кабинета ждет молодая женщина.

– Знаю, я сейчас с ней поговорю.

– На вид симпатичная.

– И не только на вид.

– Хорошего тебе дня, Фрэнк.

– Тебе тоже, Марис.

Она схватила свое барахло и зашагала дальше к лифтам. Что касается Фрэнка, то он продолжил подъем по лестницам. Ему еще оставался не один этаж. С каждым годом он чувствовал, что это упражнение, каким бы незначительным оно ни казалось, его все больше утомляло. Старость вела себя как эгоистичная спутница, предъявляющая на него все права и ни дня не позволяющая ему побыть одному. Ему хотелось повернуться к ней спиной, выставить за дверь и вышвырнуть в окно все ее манатки, чтобы свободно взлетать по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, бегать марафон или взбираться на скалу с помощью одних рук. Теперь, когда ему стукнуло шестьдесят, у него больше не было сил ее оттолкнуть. Немного запыхавшись, он добрался до коридора, ведущего в его кабинет, и в двадцати метрах от себя узнал силуэт Эльги, кутавшейся в черный дождевик. Плащ идеально сочетался с ее шевелюрой цвета воронова крыла.

– Здравствуйте, Эльга.

– Здравствуйте. Прошу прощения, что опять вас беспокою, но я подумала, что вы, может… Как бы это сказать…

– Что я расскажу вам о ходе расследования?

– Совершенно верно. Вас это не затруднит?

Фрэнк подумал, что иметь рядом такую вот Эльгу ему хотелось бы и при расследовании других дел. Вполне возможно, что благодаря ей он действовал бы эффективнее. А она бойчее указывала бы ему на то, чего сам он не видел.

– Нет, не затруднит.

– Вот здорово! Спасибо вам!

Эльга обрадовалась и удивилась. Она боялась, что убедить комиссара рассказать ей о подвижках в расследовании будет гораздо труднее, и даже подготовила доводы. Поэтому всю дорогу на набережную Орфевр прокручивала в голове вопросы и ответы, возражения и контраргументы. Готовилась так, будто собиралась совершить многомиллионную сделку по продаже сервисов «Гугла». И вот теперь с облегчением подумала, что в конечном счете оказалось достаточно лишь ее улыбки. Эта наивная, невероятная мысль обладала тем преимуществом, что отнюдь не мешала задавать ей другие вопросы.

– Значит, вы виделись с Калем Доу?

– Что это мы стоим в коридоре? Давайте пройдем в мой кабинет.

Фрэнк открыл дверь, на которой присутствовала табличка с его фамилией. Комната площадью около дюжины квадратных метров обеспечивала самый что ни на есть спартанский комфорт, а ее обстановку составляли лишь стол, лишенный как стиля, так и возраста, да несколько разнокалиберных стульев. На одном из них и устроилась Эльга. Фрэнк сел в свое старое кресло и положил красную папку поверх десятков других, которыми была завалена вся столешница. Потом на несколько секунд напустил на себя нерешительный вид и сказал:

– Да, виделся. Позавчера. У него в кабинете.

Глава 18

Фрэнк ждал в огромном холле, сидя на диване, выдержанном в минималистском стиле. У него в запасе было полчаса.

Ему было любопытно увидеть обитель всемирной красоты. Что могла напоминать собой штаб-квартира компании, обладающей по всему миру миллиардом клиентов?

Увиденное Фрэнка не разочаровало.

Там оказалось в точности все, что только можно было представить: роскошь, гламур, женщины, цокающие каблучки, полное отсутствие любых физических недостатков и пресловутая смесь безразличия с нарциссизмом. Девушки на ресепшене выступали первыми вдохновительницами этих ценностей, сознательных и бессознательных. По пути к кабинету Каля Фрэнку пришлось преодолеть несколько длинных коридоров. С каждым следующим этажом декор все больше терял в пышности: светлая основа, кое-где фотографии моделей, повсюду белизна и стекло.

После анфилады коридоров за ним пришла высокого полета помощница и проводила в лифт, в котором они поднялись на последний этаж. Руководство всегда занимало верхние этажи – в первую очередь, эта топорная символика напоминала о развратном отношении капитализма к власти.

– У месье Доу встреча, – бросила цапля, пока железная кабинка отсчитывала метры жизненного успеха.

– Что вы, простите, сказали?

– У месье Доу встреча, – повторила цапля, по-прежнему не глядя на Фрэнка.

– У месье Доу встреча?

– Да, у месье Доу встреча.

– Что вы хотите этим сказать?

– Что у месье Доу встреча.

Цапля наконец оторвала взгляд от мелькавших на цифровом табло цифр и с пренебрежительным выражением лица оглядела Фрэнка с головы до ног. Во всем этом присутствовал некий очевидный момент, напрочь ускользавший от комиссара. Эта фраза, единственная, которую произнесла собеседница, ни о чем ему не говорила.

– Ну что же, в таком случае передайте ему мои поздравления.

– Что-что?

– Передайте ему мои поздравления. Если вы сообщаете мне о его встрече, то она, надо полагать, носит исключительный характер. Информируя о ней незнакомца, да еще в лифте, вы подчеркиваете особую значимость этого события, поэтому я покорнейше прошу вас передать месье Доу мои самые теплые, искренние поздравления.

Молодая женщина не знала, что и думать. Она явно не привыкла, чтобы с ней разговаривали подобным образом. Да как мог этот мелкий торгаш, старый, плохо одетый и наверняка нищий, проявлять такое неуважение к установленному порядку? На этой территории она воплощала в себе власть патрона и с ней следовало обращаться так же, как и с ним. Ей даже в голову не пришло, что именно это Фрэнк только что и проделал.

Она ответила ему напряженным молчанием и окатила еще одним взглядом, в котором на смену пренебрежению пришло презрение. Поднявшись на последний этаж, они миновали еще одну анфиладу коридоров, по сторонам которых выстроились кабинеты с должностями и фамилиями их владельцев. Вице-президентам и другим руководителям предшествовали разномастные директора. Фрэнк с удивлением обнаружил, что женское сословие на этом этаже встречалось значительно реже, сдавая позиции представителям сильного пола. Здесь его ставили на место, привычно отводя лишь второстепенную роль. У Фрэнка это вызвало улыбку. Он непроизвольно подумал о новом хозяине Овального кабинета. Этой самопровозглашенной цапле, посвященной в рыцари патриархального общества и испытывающей ужас от мысли потерять свою власть, такое спокойное местечко наверняка понравилось бы.

Они вошли в большое помещение, меблированное тремя столами и несколькими креслами. Они предназначались для цапли и пары ей подобных. Кресла, выполненные в том же минималистском стиле, что и диван в холле, предлагали себя посетителям, чтобы те могли подождать, когда справа от них откроется дверь, ведущая в главное святилище. Фрэнк сел и по очереди оглядел трех женщин, расписывающих время человека, все еще скрытого от его глаз. Для составления рабочего графика тому требовались сразу три помощницы. Так или иначе, но одна из них отличалась от двух остальных. Гораздо моложе, гораздо симпатичнее – по всей видимости, именно она сопровождала его, когда он куда-нибудь уезжал. Только что Фрэнк уловил разницу между секретаршей и помощницей. Теперь ему стало очевидно, что их таланты можно было отличить даже внешне.

– Можете войти, – услышал он голос одной из секретарш.

– Что-нибудь попить вам принести? Или поесть?

– Поесть?

– Да, если желаете, мы можем попросить принести сюда свежие фрукты.

– Нет, спасибо. А вот от кофе я бы не отказался.

– Большую чашку или маленькую? Эспрессо, американский, латте, капучино, макиато?

– Э-э-э… – протянул Фрэнк, не сумев запомнить все варианты выбора. – А что посоветуете мне вы?

– Яне пью кофе, – сухо ответила секретарша.

– Ну что ж… Тогда, эспрессо, пожалуй, будет для меня в самый раз.

– Гватемала, Коста-Рика, Колумбия, Уганда, Вьетнам?

– Что-что?

– Я имею в виду страну происхождения.

– Какую страну происхождения? Кофе?

– Из какой страны вы хотите кофе?

Фрэнк на несколько секунд задумался, в его голове роились разные мысли. В глазах такого наблюдателя человеческого племени, как он, офис выглядел просто обворожительно. Этакая капсула за гранью времени, в которой мировые правила применялись несколько иначе.

– Если можно, то Вьетнам, пожалуйста. Похоже, мне еще никогда не приходилось пить азиатский кофе. Немного поразмыслив, я пришел к выводу, что у меня редко есть выбор страны происхождения кофе.

Он встал и направился к двери, ведущей во вторую половину кабинета, где сидел тот самый человек.

– Так я войду?

Фрэнк показал пальцем на ручку, давая понять, что он собирается открыть дверь.

– Да.

– Спасибо.

– Кофе вам принесут через несколько минут.

Фрэнк толкнул перед собой створку. В огромном помещении за столом из толстого темного стекла сидел человек за сорок и смотрел в экран ноутбука. Когда комиссар переступил порог, он поднял на него глаза, выдавил из себя улыбку, не столько дружелюбную, сколько плотоядную, и махнул на вторую часть кабинета.

– Располагайтесь в гостиной, я через секунду к вам присоединюсь.

С этими словами он показал на журнальный столик в окружении нескольких кресел – гостиную в недрах кабинета. Фрэнк оглядел помещение. С одной стороны, оно содержало различные рамки, вещички, безделушки и фотографии, с другой – сохраняло полную анонимность. На общем фоне выделялись несколько статуэток под стеклом и произведений примитивного искусства. Они вносили привкус первородного мистицизма и предполагали, что хозяин кабинета коллекционер. «Любопытная маскировка», – подумал Фрэнк. Перед тем как сесть, он подошел к одной из этих витрин. Внутри располагалась скульптура головы высотой сантиметров сорок – пятьдесят с плоским, даже вогнутым лицом и тонким ртом, расположенным на самом подбородке. Глаза были сделаны из небольших латунных гвоздей, вбитых в металлические кружочки, посередине выдавался длинный нос. На древесине явственно виднелись следы естественного старения; ствол, служивший всей скульптуре шеей, прорезали прожилки.

– Вам предложили что-нибудь выпить или поесть? – донесся из-за спины вопрос Каля.

– Да, предложили.

Он подошел к Фрэнку и тоже посмотрел на выставленную скульптуру.

– Это Ангох, «полная голова предка», вождя племени с севера Габона. Ее датируют XIX веком, исключение составляет лишь подставка, которую сделали в начале XX, вероятно, в 1910 году. Подобные скульптурные изображения использовались для сохранения телесных оболочек покойников.

– Просто удивительно, – ответил Фрэнк, – в подобном месте вряд ли ожидаешь увидеть что-то подобное. Вы любитель?

– Берите выше – коллекционер произведений примитивного искусства. На мой взгляд, только эти творения, напоминающие нам о происхождении человека и наших первородных инстинктов, заслуживают того, чтобы ими обладать.

– Понимаю вас, – ответил Фрэнк и направился к креслу, которое Каль указал ему, когда он вошел. – Кстати, о происхождении, могу я вас спросить, откуда у вас такая фамилия?

– Она у меня американская и связана с историей из числа тех, от которых все без ума. Сразу после рождения моего отца постигла трагическая участь. Какой-то флик из Бостона нашел его грудничком на заднем дворе между «кадиллаком» и мусорными контейнерами. Это случилось в 1942 году. Флик, сам родом из Арканзаса, всегда жил один и никак не решался его усыновить. В конце концов, он решил определить его в специализированное учреждение. Вероятно, боялся, что не сможет в одиночку воспитать сына. Но перед тем как оставить, нарек его Джоном Доу – там так называют неопознанные трупы. А потом каждый год его навещал, пока он не достиг совершеннолетия. Накануне восемнадцатилетия отец спросил его, почему он дал ему такое странное имя.

– Поразительно, – сказал Фрэнк, внимательно разглядывая собеседника.

Каль Доу направился к стоявшему напротив креслу. Он был крупный, наверняка занимался спортом и уж точно тщательно следил за внешностью. Костюм самого отменного качества смотрелся на нем идеально. Даже едва проглядывавшая щетина с проседью, и та казалась ухоженной до миллиметра. Он поднял свой отливающий синевой взгляд и посмотрел Фрэнку в глаза.

– Мари, – повысил он голос, – вы не могли бы принести мне фруктов, в первую очередь киви?

– Да, месье Доу, одну секунду.

– Итак, инспектор, чем могу помочь? Перед тем как мне придется с вами расстаться, у меня… – Он бросил взгляд на часы. – …Двадцать три минуты.

– Ну что же, тогда давайте не терять время зря. Вы знакомы с Филиппом Сильвой?

– Конечно знаком. И знаю, что с ним произошло.

– Как это?

– Я знаю, что с ним стряслась беда.

– Кто вам рассказал?

– Наш общий знакомый.

– Кто именно?

– Дайте мне секунду подумать… Я не запомнил его имени. Последние три дня мне пришлось провести в Северной Америке. Ах да, это было во время гала-приема в Нью-Йорке. Я обменялся парой фраз с вице-президентом европейского отделения «Фейсбука» и спросил, как поживает Филипп. Он и сообщил мне, что тот серьезно пострадал во время несчастного случая. Так что с ним стряслось?

– На него совершили нападение и причинили тяжкие увечья.

– Досадно. Значит, несчастный случай здесь ни при чем?

– Нет, на него было совершено жестокое нападение.

– Что же произошло?