Но это единственное верное решение, впервые я сделал правильный выбор и пойду до конца.
Эдди должна жить, жить по-настоящему, а не с человеком, который навсегда останется немым созданием без собственной воли.
Сэм и Мэдди, они предназначены друг другу, навсегда.
Так будет хорошо. Так наконец все встанет на свои места.
Тень тянет меня за собой. Боль так всеобъемлюща, что я открываю рот и позволяю морю забрать меня, заполнить собой целиком и полностью. Мне не пошевелить ни рукой ни ногой и ужасно больно. Болит все, все, словно я чувствую каждую клеточку своего забытого, брошенного, угасшего тела.
Боль повсюду. Она гудит, колет, меня мучает тошнота. Гудение в ушах раздается громко и глубоко.
Потом внезапно я тону.
Все глубже и все быстрее, сливаюсь с морем, и вода наполняет меня.
Я дотрагиваюсь до песка и гальки на дне. Оно открывается и принимает меня.
Но на пути случается нечто, о чем я не подумал. На что не рассчитывал.
День 46-й
СЭМ
Все падает. Его температура, давление, пульс. Кажется, будто падает старое гордое дерево. Его пальцы дрожат, рука снова и снова сжимает пальцы Эдди, которая стоит рядом. Его трясет. Мускулы на лице напрягаются и расслабляются. Веки вздрагивают.
Я чувствую, как он возвращается, нет, его скорее выталкивают, да, что-то с невероятной силой вдавливает отца в его тело. Сейчас он бьется пятками о койку, и наконец это замечают и приборы.
Прикрепленные к его голове датчики электроэнцефалографа показывают отклонения, и срабатывает система оповещения дежурных врачей на подиуме.
Через пару минут на месте уже доктор Сол, на его лице еще видны следы неспокойной ночи. Он смотрит на молодого врача с рыжими бакенбардами и шрамом на шее, который дежурит сегодня.
– Паника, – говорит он. – Он возвращается, но циркуляция крови на грани, содержание кислорода постоянно падает.
– Мистер Скиннер, вы меня слышите?
– Пожалуйста, – шепчет Эдди, на ней лица нет, но она держится. Она кладет руку на плечо доктора Сола.
Он смотрит на нее, и Эдди едва заметно качнула головой.
Врач отходит от койки.
– Сэмюэль, – вдруг совершенно спокойно приказывает Эдди. – Подойди.
Отец покрывается испариной, аппарат искусственного дыхания еле справляется, кажется, будто он сам хочет дышать.
Они быстро вынимают трубку изо рта.
Эдди крепко держит отца за руку, и я встаю на привычное место, туда, где он сможет увидеть меня, едва открыв глаза.
И он их открывает.
Отец открывает глаза, и я понимаю, что он с нами.
Он вернулся!
Он смотрит на меня с любовью, и меня почти целиком охватывает боль, которую он сейчас испытывает.
Ничто больше не стоит между ним и болью от жара, воспаления, проломленного черепа, нет ни медикаментов, ни сна – ничего. Его тело сгорает, но он живой!
Потом он невероятным усилием переводит взгляд на Эдди, и он смотрит теперь лишь на нее, на нее одну.
Я оборачиваюсь к Мэдди.
И она открыла глаза.
И смотрит на меня.
Она смотрит на меня!
И теперь я все понимаю, но не хочу принимать.
ЭДДИ
– Болеутоляющие, нужно…
– Давление, он…
– Гипертония, он…
Я хочу, чтобы они прекратили. Все. Хочу, чтобы они на секунду просто остановились и послушали Генри!
– Тихо! – прошу я и громче добавляю: – Пожалуйста, просто замолчите на секунду. Заткнитесь все!
Рявкнула. Они замерли.
Наконец-то.
Взгляд Генри останавливается на мне, и я чувствую жизнь в его руке, ответное рукопожатие.
– Я люблю тебя, – говорю я ему.
Его взгляд становится мягче, и я вижу, скольких сил, какого напряжения ему стоит держать глаза открытыми.
Он пытается говорить. Не получается, у него вырывается лишь выдох, легкий выдох.
– Мэдди? – спрашивает Генри и пытается посмотреть на Сэма. Не представляю, откуда он знает ее имя, но оно ему известно, и Сэм говорит быстро и успокаивающе:
– Она поправится, папа.
Напряжение сходит с лица Генри. Его глаза ищут меня, я двигаюсь ему навстречу.
И ты тоже, прошу я про себя, пожалуйста, ты тоже.
– Не уходи, – шепчу я.
– Я, – произносят его губы с невероятным усилием, – люблю. – И наконец он заканчивает фразу: – Тебя.
А потом: «Прости меня». Генри произносит это на выдохе, но так громко, что его слышат все, абсолютно все.
Он разбивает мне сердце и одновременно исцеляет его.
– Конечно, – говорю я.
Он сжимает мою руку, все крепче, и я все снова и снова повторяю шепотом: «Я люблю тебя, навсегда, навечно». Он смотрит на меня, цепляется за мой взгляд, его глаза полны любви. И невыносимого страха.
Генри больше не дышит.
В конце, полный беспомощного удивления, падая в широкую бесконечную бездну, туда…
…он покидает меня.
Его рука отпускает мою.
А я держу его крепко.
Крепко держу его, когда Сэм бросается к Мэдди и хватает ее протянутую к нему руку, а доктор Сол дает указания к реанимации, Дмитрий пытается выставить меня, а прибор, который долгие сорок шесть дней и ночей сопровождал биение сердца Генри, выдает сплошную прямую линию, последний звук еще стоит в ушах, но я знаю, что Генри не вернется.
Сестра Марион открывает окно настежь.
Еще минуту его присутствие в комнате ощутимо, а потом Генри Скиннер разворачивается и очень тихо уходит из своей жизни.
Эпилог
ГЕНРИ
Порой серебристые чайки и большие морские альбатросы кружат над бухтой. Как сейчас, когда вода принимает металлически-голубоватый оттенок и заливает заходящее солнце.
Я жду их, и когда они приходят, я не удивляюсь тому, что Мэдлин идет рука об руку с моим сыном.
Они подходят к самой воде, гуляя по маленькому пляжу недалеко от Тай Керка. Там, где времена и миры переходят друг в друга.
Эдди, Сэм, Мэдлин.
Я беззвучно и незаметно приближаюсь к ним.
Обнимаю Эдди и своего сына.
Мы наблюдаем закат. Закаты на краю света, который многие называют началом, самые прекрасные. Они каждый день по-разному расцвечивают небо. Сегодня оно покрыто перистыми облаками, самолеты рисуют свои зигзагообразные линии на бело-золотом полотне, которое по краям окрашивается в цвет спелых абрикосов.
– Привет, Генри, – говорит Эдди и улыбается, глядя на море, на отблески волн. Ее глаза наполнены солнечным светом.
– Привет, любимая.
Так всегда говорится: в гроб с собой не возьмешь ничего земного. Ни денег, ни имущества, ни красоты, ни власти – ничего.
Это верно.
Некоторых, преодолевших границы миров, очень сильно ошеломил тот факт, что они не смогли захватить с собой ничего материального.
Но есть и другая правда.
Можно взять с собой все то, что невозможно удержать при жизни. Потому что при жизни это лишь ощущение, порой лишь на несколько секунд, порой лишь украдкой.
Мы можем забрать с собой счастье.
И любовь.
Прекрасные часы всей жизни, весь свет, который наблюдаем в спокойствии, и приятный аромат, и смех, и дружбу. Все-все поцелуи, и ласковые прикосновения, и песни. Ветер, бьющий в лицо, танго. Музыку, хруст осенних трав, покрывшихся изморозью за ночь. Мерцание звезд и радость, отвагу и щедрость.
Все это можно взять с собой.
Все это находится где-то между.
– Не уходите с пустым сердцем, – шепчу я им.
Они берутся за руки и так стоят, смотрят на заходящее в море солнце, которое всех нас защищает, наши мечты, наши жизни.
Они идут, держась за руки, в Тай Керк, и я с ними. Невидимый, без тени. Уайлдер Гласс разжег огонь в камине моего отца, и, когда он смотрит на Эдди, он счастлив и все еще немного смущен. Она любит его, и я лишь изредка прихожу навещать ее во сне.
Я следую за ними до порога и пою, и, пока это длится, возвращается все, чем я когда-то был.
Мне видны все пути, которыми могут пойти Мэдлин, Сэмюэль и Эдди. Я вижу решающие для них моменты, они отличаются по звучанию, по цвету. Но их совместный путь – самый хороший.
Я пою о танце морских волн Ируаза и точно знаю, каково это, когда летнее море разбивается о скалы, когда оно танцует под песню ветра.
Я пою о цвете прилива и зимнего моря, о свете, который льется на свинцово-серое море во время дождя, когда небо чернеет, но одновременно кое-где проглядывает солнце. Я пою о темно-синей лазури, о бирюзе, о ночной синеве, о предрассветной дымке, и молочно-белых волнах, и волнах прозрачных, как зеленое стекло. О небе, которое тысячами красок любит эту владычицу моря Ируаз, так быстро приходящую в ярость, оно перенимает ее цвета, а ей дарит свои и сливается с нею совершенно, как сливаются влюбленные, теряя границы, растворяясь друг в друге, не различая, где верх, где низ, безгранично, без вопросов.
Прежде чем Эдди закрывает дверь, она еще раз оборачивается.
– Генри Мало Скиннер, – произносит она еле слышно.
На мгновение я чувствую дуновение ветра в лицо, ощущаю соленый воздух. Я убираю со лба Эдди локон волос. Она улыбается, словно может почувствовать мое прикосновение. Может быть, так оно и есть.
Между жизнью и смертью есть нечто большее, чем можно увидеть отсюда.
Послесловие, благодарности, заключение
Чем лучше было мое с отцом взаимопонимание, тем ощутимее становился страх, что он может умереть и оставить меня совсем одну. Без наших разговоров, без той защищенности и внутреннего спокойствия, которое мне дарило его присутствие. Годами я мучилась от бессонницы – пожирающий меня липкий страх не давал уснуть: что, если мой лучший друг, доверенное лицо в налоговых делах, в отношениях с мужчинами, мой неизменный «союзник» в семействе Георге – что будет, если этот человек, который постоянно давал мне ощущать свою любовь и понимание, если этот свет большой души однажды в действительности умрет?
– Я этого не переживу, – шептала в отчаянии я, двадцатипятилетняя, в темноте комнаты. Позднее я заглушала свой страх виски, которое не любила. Еще позже мне удавалось успокаивать себя тем, что этого не произойдет еще долго, очень долго, ведь он был полон сил, энергии и любви. В нем было столько жизни, что казалось, она не может сгореть слишком быстро.
Он сгорел за одиннадцать дней, 4 апреля 2011 года, ему было семьдесят два, слишком рано умер Вольфганг Георге. Мне было тридцать восемь, и его смерть изменила меня.
Страх, что папы не станет, и его реальная смерть, наступившая так внезапно, оставили отпечаток на моей жизни и на моем творчестве. Умирание, смерть. Скорбь, ощущение покинутости. Страх того, что меня тоже однажды не станет, вопрос: и что потом? Вечное сомнение: когда придет мой час, буду ли я уверена в том, что прожила свою жизнь так, как могла бы?
Все эти экзистенциальные вопросы о смерти окрасили три моих последних романа: «Музыка лунного света», «Лавандовая комната» и «Книга снов».
Для подобной литературы, посвященной бытию и небытию, не имеющей счастливого конца, не очень хорошо идущей на книжном рынке, мне нужны были профессионалы книжного дела, готовые проделать этот путь вместе со мной.
Писатели, которые сами столь же одержимы творчеством, как мой муж Йенс. Он всегда первым дает зеленый свет моим идеям: «Давай, вперед, переступай границы, иначе зачем вообще писать?» Наш творческий взаимообмен открывает для меня тысячи дверей.
Вторая спутница на этом пути – Андреа Мюллер, мой редактор, человек, который никогда не лжет. Ее прямота может причинить и боль, и стыд, и все же ее безжалостное воодушевление является основой, на которой я строю свои истории, зная, что госпожа Мюллер усилит хорошее, а все неудачные моменты нивелирует.
Мои первые читательницы – конгениальный выпускающий редактор Гизела Клемт, мой непосредственный литературный агент Аня Кайль и добросовестный редактор моей интернет-странички Ангела Шварце, – своими замечаниями они показывают мне, достаточно ли я обнажила свою душу в тексте. Я также благодарю Барбару Хенце и Марион Барциага, с которыми я могу свободно делиться своими мыслями.
И наконец, я благодарю вас. Книготорговца, книгораспространителя и вас, читатели и читательницы. Из всех произведений искусства только книги по-настоящему возникают лишь тогда, когда их кто-то читает, умом, душой.
Если вы обнаружите в романе ошибки, то одна я за них в ответе; напишите, пожалуйста, в издательство, и мы постараемся исправить их в следующем издании.
«Книгой снов» я завершила цикл, посвященный теме человеческой бренности. Мне было необходимо написать о страхе и быстротечности жизни, показать соприкосновение жизни и смерти как некое «сказочное место», полное параллельных реальностей, это «между, между всех миров, между небом и землей», о котором никто точно не знает, существует ли оно или рождается в нашей голове из мыслей, надежд и страхов.
Лишь теперь я чувствую внутреннюю свободу и достаточный жизненный опыт, накопленный за сорок с лишним лет, чтобы перейти к следующему циклу, посвященному жизни.
Встретимся на страницах романа!
Ваша Нина ГеоргеБерлин / Тревиньон,27 декабря 2015 г.