Глава 12

Тротуары Нью-Йорка

Мы ждали в гостиной, пока все соберутся, чтобы вместе отправиться смотреть газовую башню Тиффани на Мэдисон-сквер. Хэнк развлекал нас своими карикатурами. Ни одна из них не льстила изображенному лицу. Мочки ушей миссис Хэкли покоились на ее плечах. Глаза мистера Йорка вылезли из орбит, подобно круглым дверным ручкам. У Дадли вместо волос на голове обильно произрастали маргаритки, а Мерри всю трясло, будто ее ударило электрическим током. Голова Фрэнси была изображена в профиль — в сетке для волос запуталась рыба. В моем изображении автор тоже не поскупился на колкости. Пробор в волосах был таким широким, словно эту дорожку проложили косой; очки в восьмиугольной оправе обрамляли косящие глаза, взирающие на кончик носа, а нос с высоченной горбинкой получился таким длинным, что я вполне могла сойти за сестру Сирано де Бержерака. В карикатуре было слишком много правды, но поскольку остальные нашли в себе силы смеяться над своими гротескно изображенными недостатками внешности, то и я была вынуждена последовать их примеру.

Как раз тогда появился Эдвин с бумажным пакетом, который он передал Мерри.

— Это ватрушки с творогом, особенный подарок для меня, — объявил он. — Русская женщина привела своего сына в благотворительное заведение учить английский язык, но слишком стыдилась записаться самой. Видимо, стеснялась, что будет произносить чужестранные слова так неправильно, что они будут означать нечто безобразное или неприличное. Эта женщина зарабатывает, подрубая носовые платки по три цента за штуку в своем съемном жилище. При такой оплате ей, должно быть, потребовалось несколько месяцев, чтобы скопить на это угощение, так что наслаждайтесь не спеша.

Это звучало столь трогательно, что мы принялись неторопливо смаковать сдобу.

Должно быть, Эдвин проявил чрезвычайное участие к этой женщине, о существовании которой мир никогда бы и не узнал. Его сочувствие к другим оказывало странное воздействие на меня. Каждый раз, узнавая о помощи, оказанной им кому-то, я чувствовала, что он уделяет эту доброту мне. В этом не было никакой логики смысла, но, когда он нашел место в строительной артели для итальянца, отца четырех детей, учредил польскую церковь в портовом складе и помог находящейся на грани безумия матери-сицилианке, только что выпущенной с Элис-Айленда, найти своего мужа и сына, работавших в доке, — я расценила эти поступки как проявление любви ко мне. Несмотря на время и энергию, щедро расходуемую им для других, Эдвин заставлял меня осознать, что именно я — тот сосуд, в который он изливает все лучшее, что таится в нем. Я осознала, что должна полюбить его за неукротимое стремление одарять других.

Моменты, когда я чувствовала, что изливаю то лучшее, что таится во мне, приходились на пребывание в студии, где я трудилась не покладая рук, чтобы стать незаменимой. Я еще не прониклась достаточной уверенностью, чтобы просить мистера Тиффани сделать для меня исключение в его кадровой политике, а уже прошло больше года со дня, когда Эдвин сделал мне предложение. Терпение Эдвина само по себе было актом любви.

В эти размышления вплыл мягкий звук медленной, навевающей мечты мелодии, которую напевала Мерри, убирающая тарелки. Эдвин уселся на табурет перед пианино и проиграл несколько нот.

— Спойте, — попросил он. — Похоже, это вальс.

— Ваша правда, так и есть. Ирландский вальс.

Она медленно запела:



Ист-Сайд, Вест-Сайд, нежно мелодия льется,
В песенке тихой о детстве поется,
О дружбе, о ссорах, о хороводах
На тротуарах Нью-Йорка.



— Продолжайте, — подбодрил ее Эдвин. Он сопровождал ее пение простым подыгрыванием.



Джонни и Джимми, и Джейки, и Нелли
Вместе играли, дружили и пели,
Вальс танцевать обучила их бойко
Мейми О’Рурк на тротуарах Нью-Йорка.



Аккомпаниатор теперь играл в полную силу, с аккордами, нежной мелодией и украшениями своего собственного сочинения. Я была зачарована.



Годы летели, и судьбы менялись,
Многие парни в «ка» оказались,
Но как и я, все готовы отдать,
Чтобы с подружкою вальс станцевать
На тротуарах Нью-Йорка.



Равномерный такт, ностальгия, ее сладость, чудо игры Эдвина… Меня охватило ощущение, будто я выпила вина. Глаза мои закрылись, чтобы отдаться волшебству его игры, и в этой возвышенной радости слушания утратились все плотские ощущения. Любой, кто смог привести меня в такое состояние, должен был обладать необъятной душой. Когда последний упоительный аккорд затих, в моих глазах плескалось море любви.

— Что означает «ка»? — осведомилась Фрэнси.

— Ясное дело, каталажка, — пояснила Мерри. — Ирландские ребята часто сворачивали на дурную дорожку в таких неблагополучных районах, как Файв-Пойнтс. Вы, значит, выучили эту песенку в Бауэри, где ее сочинили, Эдвин?

— Нет. Я не слышал ее раньше.

— Ты никогда не говорил, что можешь так играть на пианино, — пробормотала я.

— Тебя ожидают приключения и сюрпризы, — отозвался он.

Раньше я любила его за доброту, но сейчас мое сердце было до краев наполнено чем-то новым — не только волнующим открытием, что он может вот так удивлять меня, но и тем, что Эдвин наделен столь прекрасным даром, способным обогатить наши жизни. Он тоже принадлежал к числу художников!

Джордж просунул голову в дверь:

— Двинулись, allons-y, у vamos[15]!

Парк на Мэдисон-сквер, на Двадцать шестой улице, был расположен достаточно близко, чтобы добраться туда пешком, так что мы облачились в пальто, шляпы и шарфы. Эдвин выглядел стильно в широком длинном ирландском пальто с хлястиком на спине и поднятым меховым воротником. Дадли обмотал свой вязаный шарф вокруг шеи Хэнка, и мы тронулись в путь. Башня высокого здания была видна за квартал, ее спроектировал друг мистера Тиффани, Стэнфорд Уайт.

— Разве вы не можете представить себе, как этот сумасброд Уайт забавляется прямо сейчас там, наверху, со своей подружкой-хористкой в апартаментах в башне?

— Поосторожнее, Хэнк. Ты попадешь в ад за сплетни так же быстро, как за воровство цыплят, — невозмутимо предостерег Дадли.

— Для своей жены Уайт держит дом в Грэмерси-парке. Как собственность.

— Откуда тебе известно? — поинтересовалась я.

— Из дружеских связей в соответствующих кругах. Хотите знать, кто еще жил в Грэмерси-парке?

— Мы знаем, что ты все равно сообщишь нам это, — пробормотал Дадли.

— Герман Мелвилл, Генри Джеймс, Стивен Крейн. Актер Эдвин Бут, который основал «Клуб лицедеев», брат убийцы Линкольна. И Питер Купер, изобретатель и филантроп, который учредил «Союз Купера».

— И основал чисто женскую «Школу дизайна», — вклинилась я, — так же как и здание, в котором Эдвин произносит свои зажигательные речи. Перед лицом толпы Эдвин великолепен. Мне это известно точно. Я посетила одно такое собрание.

— Ты присутствовала там? — Голос Эдвина зазвучал на повышенной ноте.

Мне нравилось отплачивать ему той же монетой и удивлять его.

— Он открывает перед людьми огромные возможности. Он умеет увлекать.

Когда Эдвин произносил эту речь, я поняла, что гуманность — его конек. Он не считал иммигрантское население безликой массой. Он видел каждую личность отдельно, безграничность голосов, страстей, горя, страхов, стремлений.

По мере того как мы приближались к зданию, толпа становилась все более шумной, и мы не могли продолжать разговор, так что Эдвин просто сжал мою руку и поцеловал ее. Газовая башня Тиффани была центральным экспонатом всей Газовой выставки. Готические арки, вздымающиеся одна над другой, завершались огромным пылающим факелом голубого пламени на самом верху. Украшения и лиственные орнаменты на нижних остроконечных башенках источали бирюзовый пар, который создавал туманную радугу. Пар подсвечивали тысячи газовых огней, в то время как струи подавали воду, стекающую вниз по витражам, освещенным изнутри здания, и разбивающуюся брызгами об огромные кристаллы горного хрусталя.

Многие из присутствующих сотрудников Тиффани поздравляли друг друга. Потрясенный экстравагантностью моего работодателя, Эдвин пожимал им руки. Пошел легкий снег, и хлопья поблескивали в газовых огнях, усиливая колдовское воздействие. Мы все чувствовали себя приподнято.

На обратном пути Мерри негромко завела: «Ист-Сайд, Вест-Сайд, нежно мелодия льется…», а мы подпевали ей, делая медленные танцевальные па на тротуарах Нью-Йорка. Веселый смех толпы, медово-золотистое мерцание газовых фонарей, сказочная страна, которую мы только что посетили, аккорды пианино, до сих пор звенящие в моих ушах, воспоминание о длинных пальцах Эдвина, ласкающих клавиши, открытие новой стороны в нем — все это погрузило меня в блаженное состояние.

Я прижалась к нему и прошептала:

— Сможем мы иметь плантацию в нашем пианинном доме? То есть пианино в нашем доме на плантации?

Он остановился на тротуаре, Мерри и мистер Йорк налетели на нас сзади, а Джордж и Дадли врезались в них.

— «Мы»? «В нашем»? — вопросил Эдвин.

— Мы. В нашем.

Эйфория продлилась не дольше песни. Затем паника от моего порыва возникла, как туманный призрак. Как я осмелюсь сказать мистеру Тиффани? Как у меня хватит духа покинуть девушек? Как смогу оставить работу, которую люблю? Мне ведь просто необходимо стать незаменимой.

Благодарение Богу, потребуется время, пока плантация будет готова принять Эдвина, и я никому ничего не сказала на работе, даже Элис. Вместо этого с головой погрузилась в наше новое задание по витражам, «Молодая женщина у фонтана», отчаянно стараясь сделать его таким изысканным, чтобы мистер Тиффани с радостью признал, что не может обойтись без меня. На рисунке рыжеволосая девушка, облаченная в прозрачное золотое платье с полосками меда и бледной оливы, стояла у овальной каменной чаши, из которой вода лилась через край в бассейн. Красивая нога, бедро, талия и нижняя часть поднятой руки слегка виднелись через прозрачную ткань.

Я поставила несколько листов стекла на окно, чтобы свет проникал через них, исполненная любви к тому, чего мне удастся достичь, используя этот материал. Мистер Тиффани будет поражен, если зрители смогут видеть ее плоть через несколько слоев стекла. Для падающей складками с плеча до пола тончайшей ткани я имела возможность использовать прозрачное драпировочное стекло со вторым подкладочным слоем поблескивающих золотых и янтарных теней, а задний слой будет вырезан, чтобы обозначить очертания ее тела под развевающимся шифоном. Мне придется попросить мистера Нэша изготовить кусок золотого стекла с янтарной точкой для ее пупка, переходящего в более темный янтарь, чтобы придать округлую выпуклость ее животу.

Оригинальный рисунок был весь пронизан чувственностью, и мне хотелось, чтобы мистер Тиффани уловил ее в моем исполнении. Я лелеяла мечту, чтобы его глаза заблестели при виде ее сияния и обратились на меня. Быть может, это будет подходящий момент просить его сделать для меня исключение как для замужней женщины.

Интересно, руки женщины подняты к плечу, чтобы расстегнуть или застегнуть одеяние? Витраж заказал мужчина. Расстегнуть, — решила я. Это более эротично. Если бы это предоставили мне, я бы дала витражу название «Трепещущая дева, готовящаяся к своей брачной ночи».



Как ярая приверженка вагнеровского безумия, которое валило нью-йоркских любителей оперы с ног, обутых в лакированные туфли, я приняла приглашение мистера Белнэпа посетить представление «Тристан и Изольда», хотя и знала, что обречена пролить обильные слезы. За неделю до спектакля мы сходили на лекцию об этой опере в «Союз Купера». В своем безупречном вечернем костюме мистер Белнэп сидел рядом с могучим работягой в комбинезоне, который за весь вечер так и не удосужился снять кепку. Это было воплощением в жизнь идеала Питера Купера — культура, бесплатная и доступная для всех.

На следующей неделе мистер Белнэп настоял на приходе в оперный театр пораньше. Основанием тому послужила часть жизненного ритуала публики из бельэтажа, к завсегдатаям которого принадлежал мой спутник: других посмотреть и себя показать в среде самых видных персон нью-йоркского высшего общества.

Мы медленно продвигались по фойе среди трех тысяч светских принцев и принцесс, потоком прибывающих в оперный театр. Мистер Белнэп раскланивался со многими — у него был обширный круг знакомств. Бриллиантовые капли спадали с ушей. Шеи словно вырастали из драгоценных ожерелий. Тиары покоились на сложных прическах. Расшитые блестками и бусинами платья сверкали, подобно произведениям искусства. Эти экзотические «птицы» с экстравагантным оперением так сияли, выставляя себя напоказ, что у меня закружилась голова. Богатство их убранства делало их красивыми. Как же редко удавалось увидеть красивое лицо в головном платке!

— Интересно, сколько из этих драгоценностей перешло от французской аристократии через «Тиффани и Ко»? — шепнула я мистеру Белнэпу.

Он задумчиво потер свой свежевыбритый подбородок.

— Все, моя дорогая.

В окружении гигантской пятиярусной подковы кресел и стен, обитых малиновым бархатом, я быстро прочитала программу, чтобы ознакомиться с основными ариями на английском языке. С первыми же звуками виолончелей мое тело затрепетало от волнения. Нарастание этих звуков пробудило во мне такое же томление, как и в Изольде.

Осознав невозможность их любви, Тристан и Изольда выпили смертельное зелье, чтобы очутиться в единственном месте, где они могли пребывать вдвоем, в загробном мире, а после обнаружили, что это было любовное снадобье, которое усилило их страсть до высочайшей степени в дуэте «О, снизойди на нас, ночь любви».

Они пели о «сладком словечке», и, объединяя Тристана и Изольду вместе в любовном союзе, я мысленно произнесла в уме имена Эдвин и Клара. Неплохо звучит. Каждое по два слога.

В последнем акте Тристан и Изольда пели провидческую арию «Слишком кратка радость земная», и я поддалась скорби по поводу их кончины. Я покинула оперный театр под руку с мистером Белнэпом, плененная красотой и опустошенная печалью.

— Почему вы восприняли все так серьезно? Ведь это всего-навсего вымысел.

— Все равно он чрезвычайно трогателен, — изрекла я, все еще под впечатлением музыки и картины смерти Изольды.

— Конечно, трогателен, но он и не стремится к реальности. Как бы мы ни любили ее, опера не может передать всю глубину и сложность человеческой любви или человеческой природы. Она театрализует действительность жизни.

Лишь во время нашего полуночного ужина в «Шерри» я смогла привести в порядок свои мысли достаточным образом для того, чтобы дать разумный ответ:

— Изольда, умирающая без яда, чтобы воссоединиться с Тристаном, заставила меня вспомнить Вильгельмину. Ужас от продолжения жизни с такой всепоглощающей болью мог на самом деле привести к смерти.

— Единственное успокоение.

— Именно.

— Что касается Вильгельмины, то кислота только содействовала ей попасть туда, где она и стремилась находиться, — заметил мистер Белнэп.

— Тогда она является жертвой слишком страстной жажды любви.

— Возможно.

— Ее смерть была как в дешевой опере, — вырвалось у меня. — Не могу представить Вильгельмину, пьющую смертельное зелье как нечто трагически утонченное или прекрасное. Будь она облачена в белое шелковое одеяние, как оперная звезда на фоне идиллического пейзажа, и скрипки понуждали ее испить смерть, я могла бы принять это. Но не вонючий переулок, погрязший в убожестве. Там присутствовала только жалость к себе, глупый поступок обманутой женщины и ложная романтика.

— Не хотите ли вы сказать, что красота облагораживает даже глупые поступки?

— Порожденный внезапным импульсом — пожалуй, да, — ответила я не без угрызения совести.

— У вас доброе сердце, Клара, но вы упускаете из виду главное. Вы ищете правду в красоте на сцене, но опера представляет только красоту, а не правду.

— Она может предложить правду.

— Это — форма изображения. Если бы Вильгельмина лишила себя жизни в красивой обстановке и прелестном платье, ее смерть не стала бы более трагичной или правдивой, чем она уже была. Опера, да и балет, не передают истинную трагедию. Смерть Вильгельмины могла быть трагичной, но смерть Изольды таковой не является. То, что вы видели на сцене сегодня, не было истинной любовью. Это всего лишь вид представления.

Я обдумывала его слова, пока мы ели омара по-ньюбургски.

— Давайте обратимся к витражам Тиффани, — промолвил он через некоторое время. — Например, витраж, изображающий сад. Вы должны воспринимать его как витраж или как сад?

— Как витраж.

— Совершенно верно. Если будете воспринимать его как сад и попытаетесь понюхать или сорвать цветок, вы разочаруетесь, потому что отнеслись к нему с неподобающей серьезностью. Вот так же вы поступаете и в отношении оперы, потому что она связана с кем-то, известным вам. Но опера, как изобразительный витраж, представляет собой чисто эстетическое явление. Форма изображения выше правды.

— Искусство ради искусства?

— Именно.

— Не совсем уверена. Если творение искусства вызывает у меня ответную эмоциональную реакцию, то это нечто большее, нежели красивая вещь, сделанная просто для того, чтобы быть красивой. Она сотворена ради пробуждения и обогащения моих глубоких чувств.

* * *

Я хотела проверить, может ли музыка сама по себе, без уловок в виде исполнителя, декораций и сюжета, оказать на меня такое воздействие, так что когда Джордж пригласил Эдвина и меня приехать в его студию в Натли, Нью-Джерси, на концерт камерной музыки в соседнем общественном зале, я воспылала желанием отправиться туда.

После полудня погода выдалась ветреной, шел мокрый снег, а температура снижалась, хотя уже наступил конец марта. В вагоне Эдвин был еще более умиротворенным, нежели обычно.

— Ты думаешь о людях, которые приходят к тебе? — спросила я.

— Приходят ко мне?

— Те самые, «зимней бурей в пути разметанные». В такой штормовой вечер думаешь ли ты о тех, кто дрожит от холода в убогих съемных жилищах?

— Да, думаю. В такие ночи они жгут уголь на Бауэри-стрит. Собираются толпы. Иногда возникают драки за право подойти поближе к огню.

— Как звучат эти строки в стихотворении?



Приведите ко мне обездоленных,
Потерявших надежду и кров,
Зимней бурей в пути разметанных,
Не познавших тепло и любовь;
Как отбросы, страной отринутых,
Чей удел — о свободе мечта,
Приведите ко мне — и я факелом
Освещу им златые врата!



— Вот именно. Не думаешь ли ты, что бывают минуты, когда Господь держит наши души в руце своей и решает, не должны ли мы стать одними из этих несчастных? Дает ли он этим душам что-то еще, надежду или благодать, чтобы вынести все это?

— Клара, о чем ты говоришь? Это вопрос общественных потребностей, а не религии.

Я восприняла это как защиту его деятельности. Эдвин погрузился в размышления, полагаю, озабоченный тяготами Бауэри-стрит. Его полная отрешенность заставила меня забеспокоиться. Я не стала нарушать ее разговором, хотя и попыталась расшевелить Эдвина частыми взглядами. Потребовались порывы холодного ветра и беснующийся, хлещущий в лицо снег, чтобы возвратить его к действительности.

В сгущающейся тьме мы наняли экипаж, и Эдвин настоял нести меня на руках с дороги до студии Джорджа, несмотря на мои протесты, что поверх обуви у меня надеты резиновые ботики. Тем не менее подобная галантность заставила почувствовать, как он лелеет меня. В студии Джордж радостно приветствовал нас, заявив, что у меня ангельский вид с этими снежинками на шляпке и ресницах, и потащил нас поближе к потрескивающему огню в камине. Он показал нам завершенные рисунки и наброски, а также картон для мозаики — его заявку на участие в конкурсе на трехлетнюю стажировку в Американской академии в Риме в качестве приза.

— Мы должны разработать тему «Триумф коммерции», — пояснил он. — Дадли тоже подал заявку.

— Зловещее название для художественного произведения, когда искусство и коммерция зачастую находятся в раздоре между собой, — заметила я.

Он угостил нас бутербродами с ветчиной, салатом из овощей, маринованными огурцами и горячим чаем. Отведав половину бутерброда, Эдвин признался, что неважно себя чувствует. Ветер бил снежными комочками в окно, от которого исходило леденящее дуновение.

— Занимайтесь чем хотите, — заявил Эдвин. — Я возвращаюсь домой следующим поездом. — Он прижал носовой платок ко рту и выскочил из двери.

— Эдвин! — крикнул вслед ему брат и рванулся за ним. — Эдвин, вернись!

Через несколько минут Джордж вернулся.

— Его и след простыл. Должно быть, убежал.

Мы ошарашенно уставились друг на друга.

— Если он боялся, что нас занесет снегом, то почему не настоял на нашем общем отъезде? — вырвалось у меня.

Джордж пожал плечами.

— Он должен был сделать это. Возможно, ему действительно стало плохо.

Странное поведение Эдвина насторожило меня, но Джордж не озаботился дальнейшим разъяснением. Кроме этого, мы все равно отправились на концерт. Мысли мои витали далеко, так что музыка не оказала на меня того околдовывающего воздействия, на которое я надеялась. После этого Джордж устроил меня в гостиницу поблизости.

Комната оказалась настоящим ледником. Не снимая котикового пальто, я ворочалась между простынями, прислушиваясь к ударам ледяной крупы по стеклам окон. В конце концов я выклянчила у ночи беспокойный сон с призрачной вереницей образов, едва различимых в тумане и облаках бирюзового пара… Вот мистер Тиффани ведет меня по церковному проходу к алтарю за моей подружкой невесты, крупной широкоплечей блондинкой с виляющей походкой. Никакого «Свадебного марша» Мендельсона — только размеренные аккорды шарманщика в широком длинном ирландском пальто с хлястиком на спине, неустанно наяривающего «Ист-Сайд, Вест-Сайд, нежно мелодия льется». Его обезьянка раздает монетки горестным иммигрантам, сгрудившимся на церковных скамьях. Фрэнсис мертвенно-бледной рукой подает пачку стодолларовых банкнот монашенке. У алтаря застыл в ожидании черноволосый, узкобедрый, с алым носовым платком в нагрудном кармане не кто иной, как Джордж.

Я, вздрогнув, проснулась вся в поту, пораженная и пристыженная.

* * *

Вьюга утихла, но утром в поезде на Манхэттен я все еще чувствовала себя подавленной. Кроме потрясения от того, что увидела другого брата у алтаря, жуткий вид Фрэнсиса, вознаграждающего дочь его успешной возлюбленной, вызывал у меня мороз по коже, от которого я не могла отделаться.

День выдался хмурый, и это ограничивало мои возможности по подбору стекла. Я дала некоторым девушкам задания, не требующие наличия естественного освещения, и отправилась сначала на пароме, а потом на поезде в Корону под предлогом посоветоваться с мистером Нэшем относительно стекла, которое потребуется мне для поступающих заказов.

На задымленной фабрике, смахивающей на пещеру, печи исторгали из своего чрева столбы огненного света и гудящий вой. Полуодетые мужчины перемещались словно в ритуальном танце, размахивая раскаленными докрасна кочергами. Это была первобытная преисподняя, исполненная мужского начала, кипящая мощью, полуотталкивающая, полувлекущая.

Я направилась прямиком в цех Тома Мэндерсона. Его грудь лоснилась от пота. Наборщик подал ему трубку, и несколько капель упали на пол от раскаленного кома. Стеклодув подул в мундштук трубки, чтобы создать пузырь, и Том сформировал его лопаточкой. Эту процедуру я уже наблюдала, но теперь мне было суждено увидеть нечто новое.

Прежде чем ком был полностью выдут и сформирован в шар, второй наборщик принес Тому ковш со стеклом из меньшего выпускного отверстия печи, который я сочла контрастным цветом, возможно, с составом, обеспечивающим переливчатость. С помощью длинных металлических клещей Том направил струйку второго стекла на этот шар, поворачивая его примерно на четверть, накладывая по нескольку мазков. Я подошла поближе и увидела, как он соединяет эти мазки нитью накапанного стекла, уложенного арабесками. Своими ловкими движениями он закладывал основание для украшения, которое держал в уме.

После того как стеклодув добавил воздуха, украшение, наложенное Томом, когда шар представлял собой всего-навсего яйцо, расползлось по раздувшейся колбе, а стеклодув ласково поглаживал его асбестовой лопаточкой. Каждый раз, когда полуготовое изделие затвердевало и охлаждалось, Том приказывал засунуть его обратно в выпускное отверстие печи. На меня одновременно нахлынуло слишком много впечатлений: красота жидкого стекла на трубке, его недолговечность, его сквозное свечение, увеличение в объеме, повторные возвраты в пылающее сливное отверстие, возрастающий ритм, скорость, лоснящаяся от пота кожа Тома, курчавые черные волосы на его груди, выразительность его выпуклых мускулов… Без всякого предупреждения Том метнул трубку и вазу в мою сторону, чтобы я могла взглянуть на нее поближе, и меня пронзила дрожь.

Он передал ее помощнику и широко расправил плечи. Том подобрал капельку стекла, упавшую на пол, и покинул свою рабочую площадку, чтобы отдать ее мне. Сложив ладонь ковшиком, я заколебалась, принять ли в нее то, что, как я полагала, обожжет.

— Положитесь на меня.

Я резко выдохнула, когда стеклодув коснулся капелькой своих губ. Теперь я охотно приняла ее. Она еще хранила тепло, но не была слишком горячей, чтобы обжечь. Я держала ее в своей руке на всем обратном пути до поезда, ликуя от пережитого волнения.

А что же Эдвин? Вызовут ли его мускулы такое же волнение во мне, как атлетическое сложение Тома? Растут ли и у него на груди черные волосы? Получит ли он удовольствие от того, если я буду гладить их? Ожидает ли меня какая-то прелюдия в постели, или он будет действовать напористо и прямолинейно, грубо или нежно? Я не могла представить его неуклюжим. Раздастся ли какой-то звук в кульминационный момент? Или его лицо исказит гримаса? Или выражение эйфории? Станет ли это столь всепоглощающим, столь проникновенным, что любовь к простому неодушевленному стеклу испарится в сравнении с тем, что он совершил?

А если это не окажется всепоглощающим? Если мое прикосновение ничего не значит, ничего не пробудит в нем? Вдруг повторятся мучительные ночи, которые я испытала с Фрэнсисом?

Холодный ужас сковал меня. Что, если Фрэнсис был прав и его неспособность была моей виной? Я не могу вновь пройти через подобное унижение. Конечно, это будет более возбуждающе, нежели с Фрэнсисом, чьи седые волосы на груди росли клоками и живот нависал над ремнем. Надо было разумно подойти к этому. Перед замужеством, пока оставалось время на отступление, если в том возникнет необходимость, невзирая на книгу моей матери об этикете и проповеди моего отчима, я должна была доказать себе, что не дам повода для разочарования и Эдвин тоже не обманет моих надежд.



В следующий раз, когда я встретилась с ним, мы пошли посмотреть короткий французский фильм о Лоэ Фюллер, исполняющей танец «Серпантин» и создающей неистовую последовательность летящих форм размахиванием десятками ярдов шелка. Я была в полном восторге, потому что артистка стала не только сенсацией современного танца, но и живым символом ар-нуво.

Прогуливаясь с Эдвином в направлении парка на Мэдисон-сквер, я все еще держала на него обиду за то, как он покинул меня в Натли, и дала ему понять это.

— Меня стошнило. Я не хотел, чтобы ты видела меня таким, — оправдался он.

— Короткое объяснение исправило бы многое.

— Мне надо было поскорее убраться. Я знал, что Джордж позаботится о тебе.

— Но это не помешало тебе оставить нас в волнении по поводу твоего блуждания в темноте по колено в снегу. Это безрассудство.

— Я сожалею. — Эдвин на ходу поцеловал мою руку, затем прочистил горло и произнес: — Мне надо сказать тебе кое-что. Через несколько месяцев я на некоторое время покину вас. «Образовательное благотворительное общество» в Чикаго обратилось ко мне с просьбой произнести программную речь на их ежегодном собрании по сбору средств в августе. — Он сделал довольно длительную паузу, чтобы увидеть мою реакцию. — И я согласился.

Я резко остановилась на тротуаре. Мне взбрело в голову ошеломить его точно так же, как это сделал он. Без малейшего колебания я заявила:

— Разреши мне поехать с тобой. Предсвадебный медовый месяц. Я уйду из студии Тиффани.

Глава 13

Озеро Джинива

— Ты был изумителен, Эдвин. Аудитория просто ловила каждое твое слово.

За ночь мое восхищение возросло еще больше, и, когда мы покинули Чикаго на поезде утром после речи Эдвина, восторг бил в нас через край из-за его успеха там, а во мне еще и в предвкушении ночи любви. Мы мчались в северном направлении на Большом Северном экспрессе вдоль озера Мичиган. В купе больше никого не было, и мы наслаждались обществом друг друга. Затем нам предстояло пересесть на железнодорожную ветку до озера Джинива в штате Висконсин — любимое место Эдвина с самого детства.

— Когда-нибудь раньше слушатели устраивали тебе овацию стоя?

Прежде чем подтвердить, он открыл окно вагона и подставил лицо ветру. Скромное «да», унесенное ветром. Эдвин отодвинулся от окна.

Я подмигнула ему.

— Может быть, сегодня ты заслужишь еще одну.

— Думаю, аудитория поняла, что нам требуется признать взаимозависимость между классами для превращения благотворительных обществ из филантропических в самостоятельную силу для проведения социалистической политики и трудовой реформы.

Дорогой озабоченный Эдвин, такой серьезный, что даже не уловил мою невинную шуточку.

— Как только наработаю первоначальный капитал в Мексике и еще год потружусь на Нижнем Ист-Сайде, я буду готов выставить свою кандидатуру на выборах в Законодательное собрание штата.

— А я бы хотела потрудиться на твоей нижней стороне. Как ты думаешь, нам удалось бы ощутить нечто возбуждающее? Мы оба могли бы обрести повод для аплодисментов.

Он резко повернулся ко мне.

— Клара! Я не представлял, что ты можешь быть такой… фривольной.

Я бросила на него дразнящий взгляд.

— Приключения и сюрпризы…



С вокзала мы поехали в фаэтоне, запряженном одной лошадью, в «Кей-парк-отель и коттеджи» на южном берегу. Чудесные клены, дубы и липы напомнили мне родительский дом в Огайо. Небольшие экскурсионные пароходики и гребные лодки сновали по воде, а у кромки берега медленно поворачивала крылья ветряная мельница. Ряд шезлонгов с видом на воду, восьмиугольная беседка на лужайке и деревенский причал делали местечко очаровательным.

— Идеальное место для медового месяца на Среднем Западе, — похвалила я. — Невинное и неразвращенное.

— Сказать владельцу, что у нас медовый месяц?

— Нет, не надо. Хозяин сообщит повару, а тот приготовит особый завтрак и придет нас спросить, как он удался, и подмигнет, имея в виду совсем не завтрак. В этом угадывании, как же все прошло, кроется нечто жестокое. Это отдает чем-то старозаветным, как в деревнях, где мать невесты должна была вывешивать запятнанную кровью простыню из окна в доказательство того, что ее дочь была девственницей. Просто скажи ему, что мы женаты.

— С удовольствием, дорогая.

Нас приветствовал хозяин, Артур Кей, с которым Эдвин был знаком.

— Коттедж или две комнаты в гостинице? — осведомился мистер Кей.

— Одну комнату. Это — миссис Клара Уолдоу.

Услышав, как он произносит мое имя и свою фамилию, я вздрогнула.

— Поздравляю.

— Благодарю вас, — ответил Эдвин.

В нашей комнате на четвертом этаже я занялась развешиванием моих платьев, пока Эдвин не начал снимать сюртук и жилет. Я остановилась, наблюдая за каждым его движением. Вот он стоит в одной рубашке — современного типа, из мягкой хлопчатобумажной материи, накрахмалены только манжеты и воротничок, которые находятся на виду у всех. Я же любовалась тем, чего не видели все, — широкими плечами, натягивающими рубашку, формой мускулов рук под тканью, бахромкой волос, выглядывающих из-под манжет. В Чикаго мы проживали в отдельных комнатах, так что теперь я чувствовала небольшую тревогу, но мне не хотелось быть взбудораженной. Я хотела быть как озеро, чья гладь напоминает стекло, хотела войти в близость без стеснения и наслаждаться ею с безудержной страстью.

Эдвин открыл окно, впустив ликующий хор птичьих голосов с высокого орехового дерева, и перед моими глазами проскользнула переливающаяся зеленая стрекоза.

— Взгляни на гусей, — произнес он, и я послушно посмотрела в другую сторону.

Десятки диких гусей усеяли темными пятнами луга, наклонно спускающиеся к озеру. У птиц были коричневые крылья и кремовые грудки, а грациозные длинные шеи — черные как смоль. Под их клювами и на щеках резко выделялись белые пятна.

— Они прекрасны, не правда ли? — спросила я.

Эдвин подошел близко сзади ко мне, обхватил меня своими руками и запечатлел на моей шее один-единственный нежный поцелуй.

— В том случае, если ты предпочитаешь перья коже.

— Они ведь улетают за тысячи километров, верно?

— Они обзаводятся одной подругой на всю жизнь.

— Правда? Они же все одинаковые. Как они могут быть уверены, что из такого множества выбрали тех, что надо?

— Инстинкт. — Теплое дуновение этого слова коснулось моего уха.



— Наша уютная гавань, — произнес Эдвин, отпирая дверь в нашу комнату после ужина и прогулки по берегу озера. — Наш первый домашний очаг, — тихо промолвил он. — Добро пожаловать на наше первое приключение, миссис Уолдоу.

— Мистер Уолдоу, я еще не миссис Уолдоу. Я только играю роль в этой постановке.

Мы некоторое время поболтали, потом он выключил газовый свет. Лунное сияние мягко освещало пол и кровать, и минутное спокойствие обволокло нас. Мысленно я услышала захватывающий дуэт Тристана и Изольды «О, снизойди на нас, ночь любви».

Выделяющаяся силуэтом на фоне бледного мерцания, рубашка Эдвина приобрела при лунном свете бело-голубой оттенок. Он выдернул ее из своих брюк, и этот тихий шелестящий звук заставил меня затрепетать.

Я начала расстегивать блузку, но он отвел мою руку в сторону.

— Мое удовольствие, — прошептал Эдвин и продолжил там, где я остановилась.

Он ласкал меня между каждой пуговицей теплыми, уверенными руками. Каждое утонченное прикосновение превращалось в сладкое приключение, как он и обещал. Эдвин уложил меня, и мускулы моей спины и рук немедленно напряглись в моем намеренном желании распутства. Вскоре меня заласкали поцелуи, простые прикосновения, медленные, умелые, в убыстряющемся темпе, накладывающиеся одно на другое — отбросившие методическую нежность ради торжествующей спешки — отвечая порывом на порыв — его атакой на мой выпад — моей на его — его настойчивость, все возрастающая — радостное совместное содрогание — переход, минута за долгой минутой, в нежный обморок замедленного дыхания, гармонии и покоя.

Мы не разочаровали друг друга.

Глава 14

Дикие гуси

Меня разбудило ворочание на постели, но я не повернулась к Эдвину, дав ему возможность побыть наедине с собой, поскольку слабый дневной свет уже проник в комнату. Я слышала, как он всунул сначала одну ногу, потом другую в брюки. Ключ звякнул в замке. Я тотчас приподнялась на локте.

— Эдвин?

— Я сейчас вернусь. Принесу тебе кое-что. Сюрприз.

Место, на котором он лежал, еще хранило его тепло. Я передвинулась на него, чтобы наслаждаться воспоминаниями о его поцелуях, каждый из которых был благословением, о нежных ласках моего тела, о его испуганном, с широко открытыми глазами, взгляде в момент извержения. Мой безумный Эдвин. Страсть и Риск улыбнулись мне, и я могла отбросить свои волнения. В горестном вздохе, который известил о его возвращении в реальность, я почувствовала, что он уязвим для моментов, слишком сильных для него. Тени, отбрасываемые лунным светом, сделали его лицо встревоженным. Невзирая на это, мое счастье перешло в мирный сон.

Я закрыла глаза, чтобы опять вернуться в ночь, и передо мной простерлось тысячелетие ночей любви. Вскоре он явится ко мне с сюрпризом, что бы это ни было, возможно, пирожное на завтрак из столовой, и я представлю ему перспективу любви ночь за ночью через всю вечность, как два зеркала, размещенные друг напротив друга, отражающие все уменьшающиеся образы, пока они не превратятся в две точки цвета.

Пронзительно резкая из двух нот песнь королька бесконечно повторялась, как будто приказывая: «Вставай! Вставай!» Я повиновалась ей, выкупалась, оделась и уложила волосы.

Возможно, я неправильно поняла его. Возможно, мы должны встретиться с ним в столовой на завтраке. Внезапно меня одолел дикий голод. Я прокралась вниз, чувствуя себя беглянкой. Эдвин не сидел в гостиной, погруженный в чтение чикагской газеты. Странно: ведь именно это было бы совершенно естественным, поскольку в ней, возможно, напечатан отчет о собрании в благотворительном обществе. Его не было в столовой. Его не было на веранде, в шезлонге на лужайке и в беседке. Я почувствовала, что не стоит забираться слишком далеко, и вернулась в столовую позавтракать. Официант, который обслуживал нас вчера, недоуменно посмотрел на меня из дверного проема.

— Завтрак для одного, — попросила я. — Можно сесть у окна?

Я ела, беспрестанно посматривая на улицу, и поспешила обратно в комнату, думая, что Эдвин вернулся — он ведь огорчится, что меня нет. В комнате никого не было. Я спустилась к конторке портье, и мистер Кей приветствовал меня, обратившись как к миссис Уолдоу.

— Вы видели Эдвина сегодня утром?

Он на минуту задумался.

— Нет. Не могу сказать, что видел. Возможно, он пошел в магазин за газетой. Это недалеко.

— Если увидите его, передайте, что я пошла прогуляться. — Я указала на тропинку в направлении берега.

— Конечно же, скажу, миссис Уолдоу.

Я вышла на причал и уставилась в воду, стыдясь ужасной мысли. На песчаном дне виднелись только водоросли. Я посмотрела с другой стороны причала, получила облегчение, ничего не заметив, и пошла дальше, стараясь как следует разглядеть прогуливающихся постояльцев. Я исходила весь участок «Кей-парка», прошлась вдоль нескольких особняков за ним, заглядывая между ними в лес и в воду рядом с пешеходной тропинкой. Все, что я обнаружила, — покинутое птичье гнездышко, упавшее с дерева, некогда свитое с любовью, а теперь брошенное в беспорядке после спешного побега.

Когда я вернулась, мистер Кей работал на борту своей лодки.

— Имелся ли у него повод уйти в лес? — спросила я с причала.

— Только набрать лесных фиалок для вас.

— Там есть медведи?

— Изредка встречаются.

— Волки?

— Да. — Он отвлекся от работы и взглянул на меня. — Пойдите в дом и хорошо пообедайте. Я посмотрю в конюшнях, наружных службах, а потом мы вместе с вами поплывем на поиски на маленьком баркасе.

После обеда мы объехали все озеро, не пропустив ни одного человека, заглядывая в крытые сараи для лодок и на лодочные станции, справляясь в других гостиницах. Мы вернулись, не узнав абсолютно ничего.

— Что он сказал вам, уходя?

— Что собирается что-то принести, сюрприз. И что тотчас же вернется.

Изумление отразилось на лице мистера Кея.

— Надо ехать в город.

Мы уселись в его двуколку, запряженную кобылой. Никто не видел Эдвина ни в магазине, ни в почтовом отделении, ни в местном управлении, ни в банке, ни в парикмахерской. Мы даже зашли на местный склад льда.

Я углядела небольшой магазин ювелирных и ремесленных товаров, явно не принадлежащий «Тиффани и Ко». Конечно! Сюрприз! Я справилась там, и результат оказался обескураживающим.

На железнодорожном вокзале начальник станции потребовал от меня описание наружности. Я была подавлена тем, как мало могла сказать.

— Черноволосый. Высокий.

Мистер Кей дополнил:

— Очки в золотой оправе.

— Но он ушел без них. — Меня испугала их встревоженность, когда они осознали, что Эдвин ушел в спешке.

— Какой возраст, миссис Уолдоу?

Еще один повод для моего смущения. Я не знала точно. Мне только было известно, что он на пару лет моложе меня.

— Тридцать три года.

— Во что он был одет?

— Белая рубашка. Коричневые брюки. Ни жилета, ни сюртука. Коричневые туфли.

— У него было что-то в руках?

— Не думаю.

Начальник станции посовещался с носильщиком.

— Никого. Никого с такой внешностью.

— Не думаю, что он уехал на поезде. Ему становится дурно в поездах.

В редакции местной газеты мистер Кей дал объявление о пропаже человека. Для меня такой поступок означал полную перемену со стороны Эдвина в сердечной ко мне склонности, отказ, побег.

На обратном пути в двуколке мистер Кей уставился на круп лошади.

— Думаю, пора известить местные власти.

Я безмолвно согласилась.

Местные власти располагались в Элкхорне. В другой раз я насладилась бы прогулкой среди шеренг кленов, вязов, тополей, наблюдением за игрой света, падающего через узорную решетку из листьев, глухими тарахтящими звуками дятлов, но не сейчас, когда меня терзала тревога.

Шериф Сет Холлистер оказался могучим широкоплечим мужчиной. Мы вновь выслушали те же самые вопросы, и он изъявил согласие послать отряды на поиски в лес.

— Вам известны его родственники и как связаться с ними? — спросил он.

— Да. Его младший брат Джордж живет в Нью-Йорке.

— Было бы недурно послать ему телеграмму, — высказал свое мнение мистер Холлистер.

— А нельзя ли подождать еще один день? Я не хотела бы причинять ему ненужное волнение.

— Он может знать нечто такое, что помогло бы нам.

Я закусила ноготь большого пальца.

— Я подумаю об этом.

* * *

Я поужинала в полном оцепенении, поднялась в свою комнату на трясущихся ногах и открыла окно, чтобы можно было слышать все звуки. Усевшись на кровать, тщательно разгладила простыню, ту самую, что он смял в кулаке в приступе страсти. Теряет ли мужчина что-то от самого себя в такой момент и обретает ли обратно через некоторое время? Утратила ли я его навсегда?

Я перебрала в мыслях каждый час из тех, что мы провели вместе, в поисках причины, вытолкнувшей его из двери. Было много возможных предположений по его исчезновению: упал в озеро, встретил дикого зверя в лесу, был ограблен и избит, весьма вероятно, умерщвлен. Или же боялся связать себя, был очень осмотрителен в отношении женитьбы, питал сомнения относительно мексиканского плана? Или вспомнил предыдущую женщину. Тени Фрэнсиса Дрисколла! Он не любил меня так, как любил ту, другую. Он нашел меня менее красивой, чем представлял.

Меня мучило больше всего, что причиной могло стать мое желание доказать нечто самой себе. Стал ли он более низкого мнения обо мне из-за моего желания вступить с ним в интимную связь перед заключением брака? Что значил его обеспокоенный взгляд? Не верилось, что он разочарован нашей близостью. Он был моим необузданным Эдвином. Но может, он отрезвел, а я — нет. Или же он лишился разума?

В то время я думала, что его прыжок с трамвая был импульсивным, бездумным, проявлением чрезмерного усердия, но не лишенным смысла. Теперь моя уверенность поколебалась. А в Натли, по его мнению, у него был достаточный повод сбежать из студии Джорджа в приступе тошноты. Хорошо, если он предпочитал, чтобы его стошнило на улице, дабы я не видела этого, но какой смысл удрать ночью в снежную вьюгу и пешком в таком состоянии? Это даже хуже, чем неразумно. Это проявление неуравновешенности, мягко говоря.

Джордж. Я должна рассказать все Джорджу. Он имеет право знать.



Утром я первым делом отправилась к конторке мистера Кея и попросила его послать телеграмму Джорджу в дом № 45 на Ирвинг-плейс, Нью-Йорк.

— Напишите просто: «Эдвин исчез с озера Джинива. Немедленно приезжай. Клара».

Мистер Кей отправился на своей двуколке с хорошей скоростью. Изображая жену Эдвина, не совсем миссис Уолдоу, но определенно уже больше не миссис Дрисколл, я сидела в шезлонге, не в состоянии даже шевельнуть пальцем, и только следила за двумя пароходиками, прочесывающими озеро. Время от времени они извлекали что-то на жутковатого вида железном крюке, и тогда судорога сжимала мою грудь. Я напрягала зрение, чтобы различить находку, но, благодарение Богу, они всякий раз бросали ее обратно.

Я все равно не сводила глаз с озера. Полоски холодного зеленого цвета там, где под водой находилась растительность, контрастировали с широким диапазоном синих оттенков, колеблющихся в зависимости от прохождения облаков, как будто кто-то помешивал озеро гигантской ложкой, подобно разливщику стекла, придающему мраморный узор свежезалитому в форму, пока еще вязкому стеклу.