— Я живу возле железной дороги, и от нее в воздухе полно копоти. Цветы помогают.
Она заковыляла дальше, опасно наклоняясь своим негнущимся телом, подбирая каждое сокровище с земли, оттопырив свой маленький розоватый палец.
Когда она оказалась за пределами слышимости, Элис пробормотала:
— Леди-мародер. Когда-нибудь мы станем такими же.
— Ноги будут согнутыми и узловатыми, похожими на стволы глицинии.
Эта встреча на некоторое время погрузила нас в раздумья, наши карандаши замерли.
— Она-то знает, для чего дана жизнь, — размышляла я.
Мы уставились друг на друга, надеясь, что и мы знаем это и что наша работа по созданию красивых вещей поможет другим прожить более богатую жизнь. Это был другой непреложный закон Тиффани.
— Мы не можем использовать модель в виде широкого конуса, как для стрекоз, — вздохнула я. — Она должна быть более перпендикулярной, чтобы создать иллюзию свешивающихся кистей.
— Вроде перевернутого ведра?
— Нет. С отвесными сторонами. Больше похожая на шляпу-колокольчик с закругленным переходом между тульей и полями. — Я набросала примерный эскиз формы абажура и лозы-основы и показала ей: — Мистер Тиффани сказал, что эта лампа будет электрической.
— Электрические лампы могут сильно нагреваться, — заметила Элис.
— Тогда отверстие на верхушке должно быть больше обычного. Это прекрасно. В центре верхушки можно расположить густую сеть свинцовых полосок без стекла, толстым линиям придать текстуру, чтобы походили на ветки.
— Есть одна проблема. — Зловещий тон ее голоса заставил меня занервничать.
— Похоже, я знаю, что ты собираешься сказать, и это разобьет мое сердце.
— Нижняя часть, — простонала Элис.
— Именно. Было бы преступным отрезать цветы на нижнем кольце. Они просто обязаны свисать неровно, как в природе.
— Значит, модель должна быть выше, чем цветки, висящие в самом низу, — предложила подруга. — Но тогда мы не можем накладывать стекло с нижнего кольца, чтобы оно держалось на слепке.
— Начать с верха? — спросила я.
— Кто ты такая? Волшебница? Как будут эти крошечные кусочки держаться без опоры?
— Воск?
— И булавки, — торжествующе добавила она. — Нам придется закрепить две булавки в дереве, чтобы на них разместить каждый крошечный нижний кусочек.
— Получится бахрома из булавок.
Когда вернулись Бернард и мистер Йорк, мы собрали свои причиндалы и сели на велосипеды. Наше воображение было расцвечено самыми яркими красками, но наша внешность слегка поблекла, хотя ноги еще не стали согнутыми и неподвижными.
Однажды слякотным днем после обеда мистер Митчелл вошел в студию и придвинул табурет слишком близко к столу, чтобы это оказалось удобным.
— Приветствую, — сказала я, — давненько вас не видела. Как вы поживаете?
— Что здесь происходит?
Он никогда не начинал разговор со слов: «Доброе утро!» Обычно я слышала: «Как поживаете?» или «Могу ли я прервать вас на минуту?» Господин Его Величество Бизнес.
Все девушки стояли, закрыв глаза руками.
— Я объявила пятиминутный перерыв, чтобы они размяли плечи, а глаза отдохнули. Дождевые облака создают темноту в помещении. Мы вынуждены целый день работать при электрическом свете.
— И вы всегда так поступаете?
— Каждый день нам приходится работать при электрическом свете. Это создает напряжение для глаз.
Мистер Митчелл шумно выпустил воздух изо рта.
— В жизни не слыхивал ни о чем подобном. Мужчины не делают этого.
— Значит, у мужчин глазные яблоки высшего класса. Или мозги низшего уровня.
Тереза осмелилась захихикать.
— Вы что-то в последнее время становитесь высокомерной и своенравной.
— Да что вы, мистер Митчелл, благодарю вас. Хорошо, что вы заметили это.
Кэрри громко выдохнула.
Он указал на мой рисунок:
— А это еще что такое?
— Я работаю над абажуром с глициниями. Он будет иметь новую форму, подобно высокой шляпе-колоколу, с каскадом небольших лепестков фиолетово-голубых тонов. Уверена, он станет популярной моделью.
— Он знает, чем вы занимаетесь? — поинтересовался мистер Митчелл.
— Мы вместе обдумывали идею. Ему нравится глициния. Вы не заметили поперечные рейки в его библиотеке?
— Нет.
— Неосмотрительно с вашей стороны. Он разрабатывает основание в виде ствола глицинии. Это для электрической люстры.
— Нет гарантии, что электрические люстры будут иметь успех. Кроме того, мы не можем позволить такие замысловатые лампы. Затраченное на них время делает изделия чрезмерно дорогими. Если будете заниматься только этими дорогими, единственными в своем роде или выпускаемыми малыми партиями, вам придется постоянно разрабатывать новые артикулы.
— Именно это мне нравится, и именно в этом я начинаю набивать руку.
Мистер Митчелл сидел, погрузившись в глубокое размышление, пока я добавила еще несколько цветков к колонке глициний. Кисти не должны свисать рядом, подобно шеренге солдат, выстроившихся на перекличке. Некоторые должны быть выдвинуты впереди других, некоторые задвинуты назад, некоторые расцветать выше. Трудность состояла в передаче на плоскости пространства между кистями, которое человек видит глазами.
— Поскольку узор будет повторяться пять раз по окружности абажура, это сократит затраты моего времени, — утешила я его.
Пристальный взгляд мистера Митчелла упал на мою гипсовую модель новых часов.
— Вы искренне полагаете, что кто-то купит подобные часы?
— Совершенно уверена. Они более оригинальны, нежели любые часы в демонстрационном зале.
— Так и есть. Странные небольшие часы, для музея. Но покупатели желают французские часы, белые с золотом, которые продадут за четверть цены от ваших. Ваша модель никогда не найдет сбыта.
— Не спешите с выводами, мистер Митчелл. Позаботьтесь о том, чтобы не иметь дурацкого вида, когда их купят.
Он пододвинул свой табурет еще ближе.
— Если бы вы могли удовлетвориться употреблением вашей оригинальности для нескольких несложных вещиц, вы бы делали нечто полезное, вместо того чтобы пускаться в подобного рода авантюры.
Саркастическая манера, с какой мой гость произнес слово «оригинальность», вызвала у меня зубовный скрежет. Вдобавок он взмахом руки очертил все вокруг в моей студии, будто это отбросы.
— Но мистер Тиффани, который является как вашим работодателем, так и моим, напутствовал меня на создание новых разработок ламп.
Он намеренно поставил свой локоть прямо в середине моего эскиза с глициниями, смяв его. Я толкнула его руку, чтобы освободить свой рисунок, и посмотрела так, что даже последний чурбан должен был ощутить полное отсутствие расположения с моей стороны.
Нежданный посетитель пробубнил заговорщическим шепотом:
— Мистер Тиффани вскоре отправится на отдых. Чего я хочу от вас, пока он будет в отлучке, так сказать, втихомолку, так это разработки некоторых простых, более дешевых вещиц, которые можно изготовить значительно быстрее, без такого количества мелких деталей. — Он посучил пальцами в направлении моего рисунка с глициниями в масштабе один к пяти.
— Какие, к примеру?
— Подсвечники, чернильницы, поддоны для булавок, наборы для письменного стола. Если вы разработаете несколько несложных бронзовых предметов, которые подходили бы мне, без мозаики, то я бы обеспечил их производство, пока мистер Тиффани в отъезде. Гарантирую, они найдут сбыт. Это послужит для него доказательством, что более дешевая продукция дает прибыль.
Какой же мерзкий оборот приобретает история! Но он не был моим боссом.
— Более дешевая продукция не принесет ему наград. Давайте увидимся на Парижской выставке, если вы так настроены.
То, как я отчеканила свои слова, дало бы понять любому наделенному чувствительностью человеку, что разговор окончен, и я поэтому возобновила работу над глициниями. Когда-нибудь у меня будет свое веское слово. Через минуту я оторвалась от творчества, чтобы увидеть окруженный венчиком волос лысый купол его деревянной башки исчезающим в дверном проеме. Митчелл словно наслаждался самообманом одержанной им победы. Я бы с удовольствием натыкала булавок в эту бахрому его волос.
Книга четвертая
1900–1903
Глава 25
Рубин
Девиз кануна нового тысячелетия «Долой старый год и вперед в Новый!» был у всех на устах. Готовилось нечто из ряда вон выходящее. Обитатели пансиона мисс Оуэнс высыпали на Ирвинг-плейс, даже супружеская чета Хэкли и хрупкой конституции Фрэнси. Закутанные в шарфы, мы изливали накопившиеся за день чувства, из наших ртов вылетали облачка пара.
— Новый век требует новых идей, — промолвила Мерри.
— Правильно! Ожидаю стол получше! — закричал Джордж, и Мерри шутливо шлепнула его по щеке.
Мы заливались смехом. Мы пели. Мы влились в поток, направляющийся к центру, и приветствовали незнакомых как старых друзей. Фрэнси завела разговор с мальчишкой — продавцом газет о заголовках, доктор Григгз заигрывал с продавщицами, а Элис взяла за руку женщину в платке. В море людей, заполонивших парк при Городском совете, мы изо всех сил напрягали наш слух, чтобы услышать послания от монархов Европы о новом веке мира, дипломатии и процветания, зари надежды для масс.
Мэр Ван-Вик произнес речь, напоминая об оптимизме первых голландских поселенцев и бурном расцвете торговли с открытием канала Эри, что вызвало взрыв предпринимательской энергии в завершающемся как раз сейчас веке.
— Нью-Йорку уготована судьба стать культурной столицей мира, — заявил мэр. Вот оно — столкновение приверженцев торговли и искусства, пробуждение и тех и других на этой твердыне между двумя реками!
Сводный хор любительских обществ спел новую песню «Прекрасная Америка», и, как только пробило полночь, здание Городского совета озарилось тысячами электрических огней.
Внезапное великолепие ослепило нас. Нам не доводилось видеть ничего подобного, и мы лишились дара речи. Вокруг хрипло гундосили жестяные рожки, завывали казу и продолжал усиливаться оглушительный шум приветствий.
Мистер Йорк робко клюнул Элис в щеку, а мистер Бейнбридж локтями проложил к ней путь и наградил мелодраматическим театральным поцелуем. Миссис Хэкли задрала подбородок и потянула мистера Хэкли за рукав пальто, напоминая о его супружеском долге. Доктор Григгз поцеловал Мерри Оуэнс, а та ответила ему коленцем ирландской джиги. Дадли и Хэнк отбросили в сторону светские условности и крепко, по-мужски, обнялись, похлопав друг друга по спине. Никто не обратил на это внимания в безумном от счастья неистовстве момента.
Когда Джордж и я услышали звуки песни «Старые добрые времена» Бернса, мы крепко прижались друг к другу. Безусловно, будь он здесь (если был бы жив), Эдвин со своей прекрасной патриотической мечтой внес бы свой вклад в «увенчание твоего благоденствия братством от моря до сияющего моря»
[22].
Нигде не было видно и признака Бернарда — ни этой ночью, ни в первый день нового года, вообще с Рождества. Это должно было что-то означать, но что? Конечно, он был человеком, перед обаянием которого невозможно устоять, — деятельный, заботливый, остроумный, — но необъяснимая манера жизни сегодня-здесь-завтра-пропал-послезавтра-опять-на-месте приводила в замешательство. Я не могла позволить себе еще одного загадочного мужчину в моей жизни, так что мысленно решила, что в этом первом году нового века заполню вместо этого свой ум работой и красотой.
С этой целью Элис и я прибыли в первый рабочий день нового года в студию рано утром. Я обнаружила на своем столе извещение от мистера Митчелла: «Подлежит немедленному вступлению в силу требование новой политики: женский отдел резки стекла платит накладные расходы в сумме пятидесяти долларов в месяц за аренду площади вашей студии. Удостоверьтесь, что вы включили это в ваши недельные затраты».
Во мне закипело негодование. Я швырнула послание на стол Элис для прочтения.
— Это нелепо, — возмутилась Элис. — Мы часть компании. Что за невежа! Кичится своим положением.
— Обдирала!
— Скопидом! — Она повысила голос.
— Жулик! — Я тоже подняла тон.
— Мошенник! — Она воздела вверх кулак.
— Сумасшедший! — Я подняла свой, вздымая воображаемый светоч борьбы за свободу от угнетения.
Проходящий по коридору Фрэнк увидел нас, и его кулак тоже взлетел в воздух. Как отчаянно хотелось ему стать частью нашей студии, и как инстинктивно желала я объяснить наши воздетые кулаки, но это было слишком сложно для пантомимы.
Элис шумно выдохнула и промолвила упавшим голосом:
— Новый век, новые идеи.
В ходе своего обычного посещения в понедельник мистер Тиффани сказал:
— Ваши разработки по металлическим конструкциям более изобретательны, нежели чьи-либо еще в этом здании.
— За исключением ваших, — ответила я, подмигнув. — Благодарю вас! Это на некоторое время придаст мне вдохновения.
— Через две недели я уезжаю в Париж договариваться насчет Всемирной выставки. Встречусь с Зигфридом Бингом по отбору экспонатов для его «Салона ар-нуво». Будьте уверены, что ваша лампа со стрекозами будет располагаться на видном месте моей экспозиции на этой выставке.
— Великолепно!
— Пока я буду в отъезде, не давайте мистеру Митчеллу запугать вас.
— Он уже начал закручивать гайки, требуя арендную плату из прибыли моего отдела. За аренду площади студии, как он говорит. Это несправедливо.
— Пока заплатите. Эта блажь пройдет. Я имел в виду, чтобы он не уничтожил ваши идеи по проектам. Обращайтесь с ними к мистеру Белнэпу. Если он одобрит, продвигайте их.
— Благодарю вас. Не могу дождаться весны, хочется сделать несколько абажуров с цветами.
— Прекрасно. Я пришлю вам кое-какие книги по садоводству.
После отправки ламп со стрекозами и глициниями в Париж я сделала перерыв и извлекла на свет божий свои рисунки для часов в виде древа жизни. Мне хотелось, чтобы Хэнк высказал свое критическое мнение до того, как уедет в путешествие по Европе, и я прихватила их домой. Тем вечером Джордж, Дадли, Хэнк и мистер Йорк собрались в гостиной. По мере того как я продолжала с жаром распинаться о часах, прибегая к помощи своих рисунков для иллюстрации, эти часы выросли в нечто гаргантюанское, сложный монстр времен дедушек вместо простых каминных тикалок.
Было слишком поздно. Затаив дыхание, со сведенными судорогой пальцами ног, я с опаской ожидала их вердикта. Хэнк, поднаторевший в критике, облаченный в белые теннисные одежды и устроившись на скрещенных ногах, прервал молчание первым:
— Ты знаешь, какая проблема, по моему мнению, с твоими часами?
— Нет. Могу попытаться угадать?
— Не возражаешь, если я сам скажу?
— Перестань ходить вокруг да около! Если бы мне не была нужна твоя критика, я бы не положила свою голову на эту плаху.
— В них заложено слишком много идей и ни одной спокойной точки, на которой мог бы отдохнуть глаз. Ты втиснула в них весь символизм, известный искусству.
— И даже тот, что еще не изобретен, — вставил мистер Йорк.
Вновь воцарилось молчание. Затем Дадли прочистил горло.
— Я хотел бы сказать, что они прекрасны, как шерсть у кошки на животе, но не могу. У тебя вымученный подход в попытке выразить себя в стиле ар-нуво, но ты перебарщиваешь, подобно двойному удару кнутом. Часы не изящны. Это — неестественное изящество. — Он нарисовал в воздухе линию, смахивающую на беспорядочное порхание бабочки. — И это не выглядит стеблем растения, как у французов. Это просто случайная линия.
Рисуя эту линию, я вспомнила, как отец ловил рыбу нахлестом. Маленькую девочку приводила в восторг леска, выгибающаяся дугой высоко в небе и затем ударяющая сама по себе.
Я приставала к отцу:
— Папа, пусть это длится подольше.
Он не мог добиться этого, и я опять канючила:
— Сделай еще раз, папа. Вот такую же, как эта.
Но эти фигуры никогда не получались точно такими же и не существовали дольше мгновения. Я хотела отдать ему дань памяти на часах в виде древа жизни, с тем чтобы запечатлеть во времени что-то, связанное с ним.
Теперь я смотрела на свой рисунок как на жалкую мазню, мешанину, порожденную скорее чувством, нежели художественными принципами, такую же перегруженную, как перенасыщенное убранство особняка мистера Тиффани. Подобно пойманной на удочку рыбке, я заглотнула его эстетику целиком.
— Боюсь, ты прав, но не печально ли это звучит? Я так срослась с каждым мотивом, даже не представляю, что выбросить.
— Вы не должны испытывать к себе жалость, — изрек мистер Йорк. — Закройте один элемент на некоторое время бумагой и задайте себе вопрос: потеряет ли зритель что-то, если ему не известно, что вы задумали для этого участка?
— Но не уподобляйся Геркулесу, пытающемуся убить змею Гидру, отрезая одну голову, чтобы на ее месте выросли две новых, — предостерег Хэнк.
— Может, тебе следует отложить ее на некоторое время? — посоветовал Джордж.
Хэнк поднял указательный палец вверх.
— И хорошо, что ты не поймала удачу с первой попытки. Лучше пусть будет так, потому что это вынудит тебя подольше думать.
Я испустила вздох:
— Печально, но верно. Спасибо за то, что направили меня на путь истинный.
На работе я отложила часы в сторону и обратила мои мысли к тому, что успешного я сделала, чтобы построить новую работу на уже достигнутом. Мне вспомнилась прелестная оранжевая рыбка, которую Элис и я видели плавающей среди волнующихся лент водорослей в аквариуме. Я достала зарисовки рыбы Элис и поняла, что могу оформить мозаичное настенное панно с двумя рыбками, плавающими среди остролистых морских водорослей. Никто не сказал мне, что я не в состоянии разработать панно.
Творчество просыпается, подумалось мне, когда смотришь на одну вещь и видишь другую, — подобно мистеру Тиффани, увидевшему лампу в раковине наутилуса. Ни один человек в здравом уме не подумал бы о плетеной корзине в связи с подводной сценой, а я подумала. Рыбки, плавающие среди длинных морских водорослей, навели меня на мысль о течении, прокладывающем себе путь перед и сзади занесенных илом водорослей. Вода, созданная из стекла с рябью, могла породить иллюзию, что оказавшиеся под ней полосы стекла могут изгибаться подобно струям под водой. Рыбка будет опознаваема, но остальное должно быть более абстрактным, более простым, с меньшим количеством «предметов» в море. Я почувствовала надвигающийся прорыв от викторианской причудливости к новому языку и отнесла рисунок мистеру Белнэпу. Он немедленно одобрил его.
Я собрала все свое мужество и сказала:
— Мне хотелось бы услышать вашу критику моей работы в целом. Я прошу об этом, потому что ценю ваше просвещенное мнение.
— Вы хотите, чтобы я говорил от себя или же как сотрудник, озвучивающий эстетическое кредо компании Тиффани?
— И то и другое.
— Лично я считаю, что ваша работа отличается свежестью и оригинальностью. У вас отличный глаз по цвету, гармонии и размещению элементов. Льюис согласился бы с этим. Однако как директор по стилю художественной компании, которая должна находиться в числе ведущих, я бы высказал несогласие с его вкусом для такого обилия украшений. Все, что вы делаете, чрезвычайно изощренно и потому дорого, если перевести это в стекло и металл. Вам следует стремиться в вашей работе к достижению хорошего впечатления более простыми путями.
Это была директива мистера Долболоба, только основанная на принципах искусства, а не коммерции и облеченная в более изящную форму. Воздух покинул мою грудь в длинном, беспокойном выдохе.
— Это из-за затрат?
— Не обязательно, хотя мы оба работаем…
— На компанию, которая должна из убыточной превратиться в прибыльную. Разве не так? — поставила я вопрос ребром.
— Да.
— Если отмести в сторону эти соображения, являются ли мои работы чрезмерно аляповатыми?
— С точки зрения входящего в моду стиля, чтобы мы могли идти скорее впереди моды, нежели отставать от нее, да. Но Льюис не согласился бы со мной.
Мои плечи внезапно отяжелели настолько, что я не смогла поддерживать их, а разочарование опрокинуло меня подобно волне. Выходит, то, что я услышала от Хэнка и Дадли, — правда. Испустив преувеличенно глубокий вздох, я выдавила из себя:
— Я должна отделаться от викторианских вкусов, если смогу. Похоже, занимается заря нового века с более умеренными вкусами.
— Именно. С такими, которые столь прекрасно предсказывает ваше панно с рыбками.
Я стала посещать бесплатные занятия по освоению азбуки для глухонемых в «Союзе Купера» и уже после второго урока с трудом и довольно неуклюже изобразила на пальцах:
— Д-О-Б-Р-О-Е У-Т-Р-О, Ф-Р-Э-Н-К.
Он просветлел лицом и словно даже стал выше ростом на несколько дюймов. Парень немедленно передал мне свой восторг, его пальцы порхали с молниеносной скоростью. Я изобразила на пальцах:
— П-О-М-Е-Д-Л-Е-Н-Н-Е-Е.
Мы оба расхохотались. То есть он произнес какой-то единичный слог, выражающий счастье, и потянул меня за другой рукав. В моей груди разлилось ощущение тепла, и я поняла, что это — материнская любовь.
После этого не проходило и дня без того, чтобы Фрэнк не приходил делиться своими впечатлениями о погоде, достаточно медленно, чтобы мне было понятно. С-Н-Е-Ж-Н-О-Е О-Д-Е-Я-Л-О или Д-О-Ж-Д-Ь С С-Е-Р-Е-Б-Р-Я-Н-Ы-М-И Н-И-Т-Я-М-И или же З-А-С-Т-Е-Н-Ч-И-В-Ы-Й П-О-Л-У-М-Е-С-Я-Ц.
Этим утром, после того как раскритиковали мои часы, он положил драгоценный камень из ограненного красного стекла около моей руки, когда я рисовала, и сообщил на пальцах: Д-Л-Я Т-Е-Б-Я. Показывая жестами удары молотком, Фрэнк пояснил, что огранил его сам.
На мгновение я сама сделалась немой.
Между нами не было большой разницы. Его стремление к общению с людьми было столь же сильно, как и мое. Я представила, как он каждый день дотошно наблюдает мир, а ночью делает выгонку квинтэссенции, достаточно простой, чтобы я могла получить ее из его пальцев на следующее утро.
В этот момент на меня снизошло озарение. Ограниченная простота Фрэнка была тем, что сделает мои часы элегантными.
— Б-Л-А-Г-О-Д-А-Р-Ю Т-Е-Б-Я.
Глава 26
Жасмин
— Что нужно этому мальчику, так это жир из тресковой печени, — заявила миссис Хэкли с самонадеянным апломбом, подбоченившись на пороге.
— Не повредит, — дипломатично высказался доктор Григгз, когда я и он поспешили войти в соседнюю дверь.
Джордж лежал на своей узкой кровати с приступом кашля, а Дадли склонился над ним, держа стакан с водой. Джорджу удалось немного выпить, что оказало помощь на несколько минут, а затем кашель вновь возобновился.
— Лягте на живот, — скомандовал доктор Григгз. — Свесьте голову в сторону. Отхаркните это.
Последовал ужасный спазматический кашель, который настолько ослабил недомогающего, что он не мог прийти в себя. Дадли помог ему перевернуться на спину, и Джордж немедленно заснул. Доктор Григгз пообещал принести ему утром какое-то лекарство и ушел, а я осталась еще на пару часов, в течение которых имел место следующий эпизод. Дадли отправил меня восвояси и сказал, что останется на ночь, а спать будет на подушках на постаменте для позирования натурщиков.
На другой день после работы я обнаружила, что меня ждет записка от Джорджа.
Клара!
Я нахожусь на юго-западном углу пересечения Двадцать второй улицы и Лексингтона, квартира номер два. Обо мне заботятся. Приходи, если сможешь.
Pax vobiscum![23]
Твой попугайчик.
Это было недалеко, всего квартал от Грэмерси-парка, но почему такая таинственность? Дадли, у которого можно было спросить, не оказалось дома, так что я немедленно отправилась туда.
Дверь двухэтажного особнячка блестела красной краской. Внутри — мраморный пол, пальма в кадке, лестница и две двери на первом этаже. Я постучала в ту, что под номером два. Дверь отворилась.
— Мистер Белнэп! — Меня пронзил шок.
В рубашке без пиджака. Брови не подрисованы. Никакого бриллиантина. Сегодня художественный директор не явился на работу.
— Мне дали вот этот адрес. Некий Джордж Уолдоу находится здесь?
Он отступил, освобождая мне проход:
— Войдите. — Размеренный голос и тревога во взгляде. Около глаз собрались мельчайшие морщинки, застыли и потом медленно разошлись, словно покоряясь судьбе. — Он здесь.
В комнате со стенами цвета желтого сливочного масла и занавесями оттенка зеленой мяты мирно дремал Джордж с горкой подушек за спиной. На столиках по обе стороны от него стояли цветущие кустики жасмина в синих горшках.
— Студия — совершенно неподходящее для него сейчас место, — пояснил мистер Белнэп. — Он слишком слаб, чтобы позаботиться о себе, а Дадли должен на этой неделе выполнить важный заказ на портрет.
— Так вы знакомы и с Дадли?
— Да, Клара. Все, что вы видите, и все, что себе представляете, — правда. Я бы просил вас не упоминать об этом и не намекать.
— Безусловно, — пробормотала я.
Я не была подготовлена к такому повороту событий, однако, поняв, в чем дело, не сочла это противоестественным.
Мистер Белнэп поправил сбившееся в сторону светло-желтое стеганое одеяло и любящим жестом пригладил волосы Джорджа.
— Он просил, чтобы вы пришли, и я не мог отказать.
Наши голоса пробудили спящего, и он прошептал:
— Клара, ты пришла, чтобы соборовать меня?
— Болезнь не дает тебе права делать из себя посмешище.
— Au contraire, madame
[24]. Она дает мне любое право.
Мистер Белнэп ложкой вливал бульон в рот Джорджа, ловко, не беспокоя его, подобно женщине, кормящей малое дитя. Ему явно приходилось заниматься этим и раньше. Он являл собой чудо заботы. Какой позор, что ему приходилось скрывать это! Я ощутила особую привилегию в том, что вижу истинный облик мистера Белнэпа.
Он всегда проявлял чрезвычайную заботу о своей внешности, но только не сегодня. Точно проложенный по середине головы пробор не был набриллиантинен, шелковистые белокурые волосы рассыпались по лбу прямыми прядями, придавая ему вид невинного подростка. Теперь-то я увидела, как красив от природы наш художественный директор, какими правильными чертами наделен, — узкий прямой нос, маленький рот и почти невидимые белесые брови. Я наблюдала, как он с нежностью ухаживал за Джорджем, и это выглядело прекрасно. Мистер Белнэп следовал в жизни своим собственным правилам, и в этом было нечто мужественное, благородное и совершенно таинственное.
Все время, когда я была знакома с Джорджем, Хэнком и Дадли, я никогда в своем воображении не следовала за ними в их комнаты, никогда не углублялась в подоплеку радости, которую они получали в компании друг друга как товарищи, и счастья, что эти люди дарили мне.
Мистер Белнэп настоял, чтобы я села рядом с постелью. Я отпустила комплимент насчет жасмина.
— Запах такой, что свалит с ног претендента на приз, — съязвил Джордж.
— Я сбегал утром в цветочный магазин за углом, потому что моя мать обычно пила жасминовый чай, когда страдала кашлем, — пожал плечами мистер Белнэп. — Я предположил, что вдыхание должно дать такое же воздействие.
— Вы опаздываете на ужин, Клара, — напомнил Джордж.
— Дадли придет с минуты на минуту подменить меня, — сообщил мистер Белнэп. — Могу ли я пригласить вас на ужин в «Национальный клуб искусств», когда он явится?
— А вы состоите в нем? Я была бы премного обязана вам! Мне всегда хотелось увидеть его интерьер.
* * *
Когда прибыл Дадли, он принес свою цитру, надеясь наиграть несколько южных колыбельных, чтобы помочь Джорджу заснуть, и письмо от Хэнка, отправленное из Парижа.
— Прочитай-ка его, — попросил Джордж. — Оно может оказаться презабавным.
6 апреля 1900 г.
Дорогой Дад!
Как бы мне хотелось, чтобы я последовал твоему совету и брал уроки танцев как составную часть моего образования! Я очень подружился с одним английским парнем, Уолтером Рэдклиффом, который раздобыл приглашение на роскошный бал, где я разговорился с пленительной женщиной. Рэд сказал, что моя дерзость, поскольку я не был представлен ей, была явным faux pas[25] с точки зрения манер Старого Света. Тем не менее, когда оркестр заиграл венский вальс, она напрямую сказала мне: «Давайте потанцуем!» Проклиная все в душе, я кое-как проспотыкался, а Рэд потом сказал мне: «Ты только что танцевал с Айседорой Дункан. Этим немногие могут похвастаться!»
Рэд — специалист по архитектуре, так что он беспрестанно разражается восторгами по поводу фронтонов и карнизов. Он — сущая находка для моей программы самообразования. Его неистощимая энергия напоминает мне нашего Джорджа. Постарайся, чтобы Джордж расслабился и отдохнул некоторое время после того, как закончит работу у Вандербильта.
— До чего смешно, Хэнк! Я действительно отдыхаю, но не по собственному желанию.
Он всегда с головой погружен в то, чем занимается, и неустанно отдается полностью какой-нибудь затее. Вечно так жить невозможно.
— Кто бы говорил…
Французы ведут размеренный образ жизни: не спеша наслаждаются утренним кофе и бриошами, не торопятся за горячим обедом, восторгаются парками, просто стоят на мосту, а не несутся по нему сломя голову. Рэд усвоил такой образ жизни, и, полагаю, он прав. Он пьет свой утренний кофе с коньяком, чтобы отпраздновать начало дня, и носит с собой небольшую фляжку у чтобы хлебнуть в честь того или иного здания.
Мы нанесли поспешный визит Эйфелевой башне позавчера вечером на закате солнца, прошлись перед Оперой и украдкой забежали в Лувр засвидетельствовать почтение Венере Милосской, по желанию Рэда, хотя я предпочел бы любые скульптуры юношей классического периода. Там есть афинский торс, которыми особенно восхищаюсь: у него замечательно очерчены мускулы живота, а правая ягодица более сокращена, нежели левая: свидетельство того, что натурщик стоял, неправильно распределив свой вес, — это более соблазнительная поза, нежели у изваяний из Аргоса. Я попросил Рэда передать мне фляжку, чтобы выпить за правую ягодицу, пока смотритель повернулся к нам спиной.
Большой тур не лишен своих трудностей. Меня удручает, что я вынужден покинуть Париж через четыре дня, ибо я обещал Рэду сопровождать его в кое-какие деревни, упомянутые Генри Джеймсом в «Небольшом путешествии по Франции». Не испытывай, однако, опасений по поводу Рэда. Возможно, я никогда больше не увижу его.
Навеки твой Хэнк.
Джордж закрыл глаза и зарылся в подушки.
— Вот как получается, Клара. Наша счастливая комета несется дорогами великолепия Старого Света.
В последующие дни доктор Григгз ежедневно осматривал Джорджа, опасаясь, что дело закончится пневмонией. Генри, Дадли и я дежурили подле него по очереди и старались всячески ублажать. Джордж оказался несносным пациентом. Однажды, когда Дадли и я меняли ему постельное белье, не поднимая его с кровати, Джордж разозлился:
— Не ворочай меня, как полено, Дад. Ты ведь не подъемник для укладки древесины в штабели!
— Конечно, у нянечек это получается лучше, — заворчала я. — Наверное, пора отправить тебя в больницу.
— Нет уж! В больницах такой смрад, как на химических заводах. Я лучше умру. Люди не могут прийти туда, чтобы навестить меня.
— Ты думаешь, что будешь выставлен там как один из уродов Барнума? — возмутился Дадли.
Наше терпение подходило к концу. Я вернулась домой в пятницу вечером после ужина, и Бернард пригласил меня в «Устричный дом» на Пятой авеню, но я отказалась и сразу улеглась спать. Утром Джорджу, видимо, стало хуже. Я ждала до девяти, пока подойдет Генри. Из-за усталости тот проспал. Он сказал, что сейчас же принесет мне завтрак, но пришел доктор Григгз и настоял, чтобы Джорджа положили в больницу. После длительных уговоров и капризов Джордж изъявил согласие отправиться туда, и доктор Григгз ушел, чтобы устроить это.
Я совсем ослабла от голода, ибо съела только крекеры с сыром и выпила стакан вина прошлой ночью у постели Джорджа. Изящные потуги Генри приготовить завтрак разрушили все мои ожидания. Он выложил дугой на блюде тонкие ломтики апельсина, налил кофе из серебряного кофейника и добавил булочки, разогретые на кухне. Только по одной для каждого из нас! Я вцепилась зубами в свою, не дожидаясь его. Он поставил на своем конце длинного обеденного стола миску, разбил четыре яйца, взбил их и подал мне большую часть омлета.
Столовое белье было накрахмаленным, фарфор украшен цветами и позолоченной каймой. Бокалы для воды на высоких ножках были из стекла «фавриль», с одного угла обзора они переливались розовым цветом, с другого — бледно-золотистым и имели форму тюльпанов.
— Рюмки изысканные.
Я знала на примере нашей демонстрационной комнаты, что подобные бокалы стоят двадцать пять долларов за дюжину. Почти мое недельное жалованье. Я подняла и поставила на стол свой, внимательно рассматривая его.
— Это бокалы или тюльпаны? — задал мне вопрос Генри.
Со Миэ
— Тюльпаны, — ответила я, прекрасно осознавая, что он-то хотел услышать другой ответ. Я подняла бокал в воздух. — Я пью цветочный нектар.
Черные секреты
— Вы заразились непутевостью этого нового подхода больше, чем Льюис. Не верю, что он осознает эту непреложность: новая тенденция представлять одну вещь под личиной другой простирается далеко за пределы ар-нуво. Эту двойственность с большей вероятностью оценят те, кто живет двойной жизнью. Для этого еще не найдено названия, однако, я уверен, оно появится, отражая его несерьезность во всей полноте.
Seo Mi-ae
— А вы видите это?
Every Secret Has a Name
— Я проживаю это, двусмысленность двойной жизни. Поскольку Льюису неведомо двойное мышление, от его продукции получают даже еще больше наслаждения те, кто знает, что в ней скрывается больше, нежели заметно глазу.
— И в моих лампах тоже?
Copyright © 2021 (Mi-ae Seo)
— В ваших лампах особенно.
Russian Translation Copyright © 2024 by EKSMO
Я сделала глоток воды, довольная участием в этой новой манере выражения.
© Попова В. О., перевод на русский язык, 2024
— Вы когда-нибудь видели, как танцует Лоэ Фюллер? — спросил он. — Размахивая ярдами ткани таким образом, что они смахивают на огромные лепестки или крылья, превращая ее в карлика?
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024
— Да. Она изумительна!
— Это цветок гибискуса или танцовщица? Экзотическая бабочка или танцовщица? Будет ли ваша лампа с глициниями вьющейся лозой или электрическим светильником?
* * *
— Это открывает совершенно новый путь получения наслаждения от вещей.
Пролог
— Менее серьезный путь. Спортивный путь.
Утром просыпаюсь от кошмара, который не удается
— Вы вводите меня во внутренний круг.
вспомнить, и долго гляжусь
Он поднял свой бокал в знак признания того, что я его понимаю.
в зеркало.
— Вот эти тюльпановые бокалы, — уточнила я, — вы не знаете, не Том ли Мэндерсон изготовил их?
Оттуда на меня смотрит незнакомка.
— Возможно. На них надпись, что они изготовлены у Тиффани.
Не могу вспомнить, что творилось в моей голове
прошлой ночью.
— Как витражи и мозаики, настенные обои и вазы, мебель и ковры, паласы и ткани, часы и даже пуговицы, а теперь, возможно, и мои лампы. Вы не находите нелепым, что люди могут счесть, будто одно-единственное человеческое существо могло придумать оформление всех этих вещей, не говоря о том, чтобы изготовить их?
Остается лишь отвратительное чувство, подобное
Генри вытянул губы.
зловонию,
— Он причастен ко всему. Они все — часть его эстетики.
Которое проникает в меня при каждом вдохе и выдохе.
— Но разработка необязательно принадлежит ему.
Нечто гниет внутри меня.
— Некоторые эскизы его витражей подписаны не его именем. Авторство мистера Уилсона и мисс Нортроп иногда признается публично.