— Обожженные и смоделированные тоже.

— Мистеру Тиффани известно?

— Он приедет завтра взглянуть на них.

Я обняла ее и погладила по голове. Внезапное потрясение после нашей победы, одержанной в студии изделий из стекла, вдвойне огорчило ее.

— Скоро, Элинка, это не будет иметь никакого значения.

* * *

Еще не выбросив из головы этих женщин, лидеров трудового движения, я на следующий день поехала вместе с Элис в Корону попробовать оказать поддержку, дабы мистер Тиффани не проявлял свой гнев, подобно деспоту. Без защиты профсоюза этих четырех женщин в блаженной Аркадии, если результаты настолько плачевны, насколько Элис их описала, дело могло дойти до того, что в припадке вспыльчивости босс не остановится перед тем, чтобы выгнать их. Здесь могло потребоваться вмешательство наподобие того, которое Эдвин обеспечивал работникам-иммигрантам, не решавшимся подать голос в свою защиту.

Керамические тюльпаны, лилии, чаши с мотивом молочая и вазы, украшенные листьями папоротника, просели, съежились или полностью разрушились в невыносимой жаре. Там, где они сползли на соседние куски, глазурь слиплась. Сохранились только четырнадцать предметов, изготовленных из другого сорта глины, те, что не соприкоснулись с упавшей керамикой.

Мы оплакали гибель каждого предмета. Стебель на вазоне Элис с водяной лилией не обладал достаточной прочностью, чтобы держаться в вертикальном положении, и чашечка открытого цветка постоянно падала на основание из листа водяной лилии.

— Она была моей любимицей, — с тоской произнесла Элис. — Мне были по душе лягушки на листьях лилии. Я их сделала совершенно разными.

— Оставь ее себе, — сказала я. — Понятно, что ты не то задумывала, но все равно это изящная неудача. Скорее скульптура, чем чаша.

В тот момент, когда мы заслышали стук трости на пороге, Лилиан рассыпалась в униженных извинениях. Элис было так стыдно, что она даже не поднялась поздороваться с ним. Мистер Тиффани окинул стол одним взглядом и моментально оценил катастрофу. Единственным звуком, услышанным от него, был глубокий вздох, поднявший грудную клетку. Босс брал предметы в руки один за другим, будто сочувствовал их поникшему виду. Он повертел на ладони чашу — водяную лилию:

— Что за изысканный замысел! Кто это сделал?

— Я, — прохныкала Элис.

— Я хочу, чтобы вы повторили ее. Только сделайте основание толще. Вы рассчитывали на деликатность фарфора, но это — керамика. Пусть лепестки опираются на головы лягушек — для поддержки.

— Я так сожалею, — проскулила она.

— Это обычная история с новыми изделиями. Мы трудились три года, чтобы произвести радужное стекло, пока получили нечто пригодное для продажи, так что не падайте духом. Мы подберем другую глину, более прочную.

Да благословит Господь этого человека! Он говорил мягко, будто прахом пошли только сотни, а не тысячи долларов.

Босс поймал взгляд Элис и утешил ее:

— То, что обыватель называет неудачей, я называю учебой.

Рот Элис скривился. Хоть мистер Тиффани и приложил большие усилия, его слова не утешили мастерицу.

— Пойдемте посмотрим на выдувку стекла, — затормошил нас мистер Тиффани. — У нас новый стеклодув, который работает с крупными изделиями. Это — самый настоящий спектакль! — И он добавил специально для Элис и Лилиан: — Возможно, вы почувствуете себя лучше.



Ничто не могло выглядеть более нелепым, чем мистер Тиффани с розой в петлице костюма кремового цвета, окруженный чумазыми, обливающимися потом мужчинами в цеху, полном золы и сажи. В противоположность ему новый стеклодув с грудной клеткой, выпуклой, как бочка, и необъятным пузом, в чьих толстых губах как будто приклеилась сигара, был одет под подтяжками только в исподнюю рубаху.

Мистер Тиффани швырнул в печь двадцатидолларовую золотую монету.

— Зачем вы это сделали? — ахнула Лилиан. — Вы с ума сошли? Это больше моего недельного заработка.

— Чтобы получить чистейший красный цвет, нужно золото, — бросил босс. — Оно мягкое и быстро расплавится.

Мы ждали. Наконец разливщик передал стеклодувную трубку с огромным комом раскаленного красного стекла стеклодуву, который формировал и поддерживал его лопаточкой одной рукой, в то время как другой рукой вращал трубку, не выпуская изо рта сигару. Ваза должна была иметь внизу форму капли, изящно сужаясь до высокого горла. Поскольку вазы выдувались через мундштук, прикрепленный к трубке, это было чрезвычайно сложное для изготовления изделие, учитывая вес широкого основания на противоположном конце.

После дюжины путешествий обратно в печь луковица стала высотой около двенадцати дюймов, когда разливщик дал сигнал стеклодуву поддать воздуха, чтобы расширить горловину. Вес стекла на узкой горловине тянул заготовку вниз, почти к полу, но он быстро завертел трубку, чтобы опять придать нижней части круглую форму.

Самое безопасное было бы остановиться на этом, но он опять потребовал больше воздуха. Элис и Лилиан затаили дыхание. Мужчины из других цехов подошли посмотреть, когда изделие выросло до двадцати пяти дюймов. Мастер чуть не уронил его, когда величина достигла тридцати дюймов.

— Если она упадет, — прошептал сквозь зубы мистер Нэш, — по всему полу растечется десять фунтов жидкого стекла.

— И золота на двадцать долларов, — в тон ему моментально выдала Лилиан.

Надутые, как луковицы, щеки и тройной подбородок стеклодува побагровели от жары и напряженной сосредоточенности, а сигара с разжеванным концом сползала вниз по подбородку.

— Тебе делать нечего, приятель, подержи-ка вот это, — пробормотал он, сунув мистеру Тиффани размякший окурок.

Застигнутый врасплох, мистер Тиффани взял окурок, с которого капала слюна, и держал его на вытянутой руке подальше от своего костюма. Он не сумел скрыть отвращения, и все, кроме разливщика и стеклодува, разразились смехом.

Ваза выросла до необычайной высоты, и наконец стеклодув дал сигнал перенести ее на понтию — прочный прут с нашлепкой расплавленного стекла на кончике, подлежащий закреплению на дне вазы. Он надрезал изделие по краю, бережно постучал по нему, и готовая вещь аккуратно отвалилась от стеклодувной трубки. Аттракцион закончился. Стеклодув протянул руку за своим драгоценным окурком, сунул его в рот и процедил сквозь зубы:

— Спасибо, приятель.

— Вы ведь отдали его самому мистеру Тиффани, — с упреком выговорил мистер Нэш.

Стеклодув бросил на него равнодушный взгляд и дал знак разливщику отбирать новую порцию стекла.

— Эта получилась высотой около трех футов, — сообщил мистер Тиффани. — Если сможешь сделать вазу на пять, я устрою пруд с лилиями в моем новом доме.

Стеклодув с минуту пожевал и заметил, не выпуская сигару изо рта:

— Ты много-то не просишь, правда, приятель?

Выйдя во двор, мы все одновременно расхохотались.

Мистер Тиффани самодовольно постучал тростью по цементу.

— Видите? Только мгновение отделяет успех от провала!

Его попытка утешения имела прямо противоположное воздействие в сравнении с тем, каково было его намерение.

Смех Элис резко оборвался.

Глава 36

Пиво, вино и коньяк

Воскресным утром Элис и я сели на электричку, которая повезла нас по Бруклинскому мосту и дальше через Бруклин, Флэтбуш на Кони-Айленд. Моя подруга настолько пала духом, что не хотела ехать на Кони-Айленд, но я настояла, точно так же, как проявила твердость с Джулией, но уже по другой причине.

Джулия протестовала, что ей не понравится место, но я видела за этим более глубокую причину. У нее не было собственных денег. Я подозревала, что она отдает все свои три доллара пятьдесят центов родителям. На этой неделе я удвоила ей зарплату за превосходную помощь во время напряженной работы с пейзажным витражом. Девушка все равно упиралась. Только после того, как я посулила, что рассержусь, если она не поедет, Джулия согласилась.

Все собрались в ресторане Люси Вандервеер на дощатом настиле для прогулок на пляже, чтобы полакомиться моллюсками по центу за штуку. Оркестрик с Аллеи Жестянок наяривал залихватскую мелодию «В старые добрые времена летом», и Тереза пропела куплет из нее:



Окончена работа,
Пропали все заботы,
И весело поется,
И жизнь, как песня, льется.



Полагаю, мы все чувствовали себя именно так.

Тот, кто брал напрокат купальный костюм за двадцать пять центов, получал бесплатную тарелку чоудера в ресторане Вандервеер. Я притворилась, будто мне по ошибке выдали две матросские блузки[33], и утаила, что одна из них — моя собственная. Когда я предложила ее Джулии, та всплеснула руками.

— Возьми ее. Не потерплю, чтобы ты стояла на берегу, когда все мы плещемся в воде.

Та с неохотой приняла блузку, и через несколько минут в кабинке для переодевания, которую мисс Стоуни и мисс Джадд арендовали для всех, я услышала, как Ольга что-то возмущенно выговаривает по-польски Джулии.

Я оплатила фотографию, на которой нас всех сняли в купальных костюмах до того, как мы ринулись в воду. Занявшись собиранием раковин, Джулия не решалась побродить по воде.

С отдаленного расстояния я закричала ей:

— Это бесплатно, так что наслаждайся.

Ольга вернулась к берегу и взяла Джулию за руку, чтобы затащить ее в воду. Только Лилиан и Мэрион умели плавать и пытались обучить храбрых, но по большей части мы наслаждались волнами стоя, держась за канат с буйками. Джулия вцепилась в него обеими руками с перепуганным видом. Как же успокоить ее, расшевелить? Когда прибой повалил Джулию, она запаниковала, но, осознав, что не утонула, улыбнулась такой непосредственной и сияющей улыбкой, какую я еще не видела на ее лице. Даже наша дорогая чопорная мисс Джадд дала волю чувствам и взвизгивала, когда ее хватали за ногу под водой.

— Не думала, что наша вековуха способна на это, — пробормотала Элис так, чтобы слышала только я.

— На что?

— На легкомысленность.

— Это результат недели, когда мы приняли вызов.

Потом мы сгрудились в зальчике для «подсматривания», где показывали хронику для индивидуального просмотра в кабинках. Не было ничего примечательного в том, чтобы увидеть, как ветер сдувает шляпу с прохожего на Мэдисон-авеню, но смотреть то же самое в закутке для «подсматривания» заставляло зрителей заходиться от смеха. Любимым фильмом Терезы было пасхальное шествие на Пятой авеню, мисс Джадд бросало в дрожь от работы пожарных, а Беатрис была готова разрыдаться от зрелища иммигрантов, протискивающихся через турникеты на Элис-Айленде.

— О, люди, которые приехали в Нью-Йорк в поисках лучшей жизни, — сочувственно вздыхала она. — Сколько томов можно написать о них!

В знаменитом гриль-ресторане Фельтмана, который хвастал, что обслуживает восемь тысяч голодных клиентов одновременно, мы купили сосиски за пять центов. Мэрион и Лилиан нравилось, как тирольский хор поет немецкие народные песни. Мы все катались на карусели, поднимаясь и опускаясь под музыку барабанщика и флейты. И Джулия опять улыбнулась.

Было трудно удержать Мэри и Нелли от посещения заведения Пэдди О\'Ши, чтобы выпить пинту пива, особенно когда зазывалы у входа назвали их барышнями-красавицами.

— Загляните и хлебните малость пивка, а? — завлекал один из них, размахивая лопаткой в виде трилистника.

— Они не пойдут, — как можно суровее отрезала я.

— Тогда хоть частушку-то вы можете нам спеть, девчата, прямо тут, на улице?

— Мигом, — немедленно согласилась Мэри и затянула вступление:



В низине, в Боттл-Элли,
Жил Тимоти Макнэлли.



К ней тут же присоединилась Нелли:



В политике был дока,
Богач, ловкач, пройдоха;
Весь из себя он душка,
Не обижал старушек,
Детишкам цент давал,
Рабочим руки жал.
Он деньги обожал
И дом внаем сдавал.
Там жили итальянцы,
Поляки и ирландцы,
Китайцы и малайцы,
Евреи, африканцы,
Пять отставных актрис
И тьма голодных крыс.



Зазывалы разразились одобрительными выкриками и вынесли по полпинты пива девушкам и мне. Пришлось выпить пиво вместе с ними, размышляя о том, как здорово в песенке описывались съемные дома в трущобах Четвертого района Эдвина.

На русских горках нам пришлось взбираться по крутой деревянной лестнице на верхнюю площадку, чтобы занять места в вагончиках. Тереза и Нелли поднялись еще выше, чтобы обосноваться в первом вагончике. Ольга затащила Терезу во второй, остальные кое-как втиснулись за ними, а мы с Элис сели последними. После этой поездки лишь немногие изъявили желание прокатиться на гидросамолете. Тереза, которая была покрепче всех прочих, подбивала девушек рискнуть вместе с ней на аттракционе «Мертвая петля», затем потащила нас на «Улицы Каира», где подражатели «Маленького Египта» со Всемирной выставки танцевали хучи-кучи.

Завороженная и исходящая завистью Тереза, которой явно недоставало ее боа, чтобы, извиваясь, размахивать им, во всеуслышание заявила:

— Я поехала домой практиковаться!

— Зачем ждать, пока попадешь домой? — под дразнила ее Мэри, запустив свои бедра в преувеличенное вращение.

Не желая, чтобы кто-то превзошел ее, Тереза проделала то же самое, выведя нижнюю часть своего тела на широкую орбиту и все время увеличивая скорость. К ним присоединилась Нелли, подняв руки над головой, извиваясь, подобно морской траве, лицо приобрело цвет румяного персика. Признаюсь, я тоже внесла свой вклад в это верчение, что только воодушевило всех.

— Тошнотворно, — заявила мисс Стоуни, подавив смешок при виде мисс Джадд, кружащейся с бесстыдно покачивающимися бедрами в тарантелле, по сравнению с которой исполнение Терезы имело весьма бледный вид.

Но мисс Джадд хватило ненадолго, и мы все ухватились друг за друга, умирая со смеху.



Мы старались продлить удовольствие от лета как можно дольше, и в последнюю субботу сентября Элис, Уильям, Бернард и я отправились по побережью на пляж Пойнт-Плезент, хотя так получалось дальше, нежели по лесной тропинке. Это была наша последняя вылазка в этом сезоне, и мы хотели потянуть время. Все плавучие причалы уже убрали, лодки исчезли, и это настроило нас на меланхолический лад.

Во дворе коттеджа Уильям начал рубить оставшиеся поленья на растопку для следующего сезона.

— Дайте-ка я попробую, — засучил рукава Бернард.

Когда он взялся за топор, я увидела, что его бледные английские предплечья покрыты тонкими светло-каштановыми волосками.

— Это заставляет меня чувствовать себя истинным американцем на Западе, — сказал он, расправив плечи, чтобы размахнуться.

Он сделал одно мощное движение и всего-навсего срезал кору. Мы зашлись от хохота, что его только раззадорило. Тот ли это человек, который сделал мощный внезапный прыжок на льду прошлой зимой?

— Жаль, — прокомментировала я. — Вы изящно размахиваете руками и к тому же — первоклассный велосипедист и конькобежец. Я думала, вы приложите меньше сил, а вы рубите, будто сами сделаны из чурбачков. — Это были слова Бернарда, которые он сказал мне на катке.

Бернард рассмеялся.

— Это потому что я забыл сплюнуть. — Дровосек-любитель сплюнул на обе ладони, потер их одну о другую и опять принялся за дрова, несколько улучшив исполнение.

Мне нравилось наблюдать за ним. Его скульптурно очерченные скулы двигались, когда он готовился к удару, полные губы выпячивались вместе с выдохом каждый раз, когда топор падал, и мне нравилось, что Бернард огрызался с добродушным юмором. В конце концов, ему удавалось опустить топор там, где это было лучше всего.

— Для первого раза вы поработали неплохо, — с чрезвычайной снисходительностью подвела я итог. — Уверена, вы научитесь, если попрактикуетесь.

Вечером Бернард и Уильям взяли одеяла и бутылку вина, а Элис и я — стаканы, и мы спустились к устью реки, где она впадала в море с сильным шумом. Я хотела погулять по дощатому настилу по пустынным, обволакивающимся дымкой дюнам, но его уже убрали.

Уильям откупорил бутылку и разлил вино.

— За конец лета! — предложил он.

— Прекрасного лета, — добавил Бернард.

— Мне хотелось, чтобы оно не кончалось, — мечтательно протянула Элис.

— Тогда вы бы так не ценили его, — возразил Бернард. — Когда радости редки, они глубже проникают в душу.

Что за мысль, исходящая от человека, состоящего в счастливом браке?

Распитие бутылки было закончено как раз перед тем, как подул ветер при высоком приливе, и мы завернулись в одеяла довольно смело — я с Бернардом, Элис с Уильямом. Рев волн, спешащих к нам, лунный свет, озаряющий белую пену, и особенно наша замкнутая близость — я затаила дыхание от этого утонченного удовольствия. Мы пробрались детскими шажками к самой кромке воды, для чего понадобилось еще крепче прижаться друг к другу и координировать наши движения. Мы смеялись сами над собой, и Бернард заявил:

— Уверен, у нас получится, если мы попрактикуемся.

Немножко пошатываясь от вина, я прижалась к нему, чтобы ощутить его тело как можно сильнее, страстно желая остаться закутанными вместе на всю ночь.

Ветер передумал и задул с запада, отчего брызги полетели в обратную сторону.

— Волны — как скачущие лошади с разлетающимися гривами, — изрекла я. — Или может, это белые бороды Тритонов, которые трубят в рожки из раковин, призывая обитателей земли поклоняться морю.

— Ваше воображение бесценно, — пробормотал Бернард.

— Меня посетила мысль получше. — Я склонила голову набок, кокетливо взглянула на него, прищурившись: — Это русалки, распускающие свои серебряные локоны, чтобы соблазнить мужчин на опасные выходки.



Из студии, выходящей на Мэдисон-сквер, Хэнк и Дадли наблюдали за зданием, которое росло на треугольнике земли, образованном диагональным пересечением Бродвея с Пятой авеню. Каждый раз, когда я пробиралась здесь на моем велосипеде через ревущий поток движения, оно оказывалось все выше, и меня охватывал страх от смелости архитектора.

Когда леса и ограждения убрали, Хэнк предложил, чтобы мы выпили за архитекторов на верхнем этаже. Мы договорились встретиться на самом острие треугольника на следующий день сразу после работы. Подходя к нему через Мэдисон-сквер, я увидела здание, стремительно возносящееся над деревьями в небо. Под определенным углом была видна только одна из его длинных сторон, так что оно выглядело как совершенно плоское строение, простой фасад, совсем без широких боковин, подобно гигантскому куску картона, закрепленному на одном конце и с нарисованными окнами. Это одновременно и сбивало с толку, и заинтриговывало. Пройдя дальше в западном направлении, я смогла увидеть кусок другой стороны, что придало строению более устойчивый вид.

Я пересекла улицу и обнаружила Дадли, Хэнка и Джорджа, с глупыми ухмылками на лице ожидающих меня в условленном месте. Внезапно моя юбка взвилась вверх, раздувшись в водовороте ветра, кружащегося вокруг этого здания. Когда я оправила ее в одном месте, она раздулась в другом. Я испустила вопль, и Дадли помог мне справиться с ней.

— Мужчины слоняются вокруг, чтобы полюбоваться на ножки, — сообщил Хэнк.

— Тогда вы знали, что это случится! — возмутилась я.

— Теперь полицейские патрулируют этот угол по ночам и говорят: «Проваливайте! Проходите поживее!» С тех пор как это стало случаться на Двадцать третьей улице, явление раздувающихся юбок прозвали «двадцать-три проваливай».

— Могли бы предупредить, господин Всезнайка.

Джордж сдавленно посмеивался, и я неохотно согласилась, что это действительно смешно. К тому же пребывание во власти ветра воодушевляло.

Взглянув вверх на вздымающееся здание, Дадли вынес приговор:

— Это вызывающе и смело.

— Это похоже на нос судна, плывущего в центр города, — заметил Хэнк.

Джордж покрутил головой:

— Голова идет кругом.

— Вы должны посмотреть на него из парка, — потребовала я. Мы обождали, пока проедет трамвай, а затем пересекли улицу. — Не поворачивайтесь, пока не скажу. — Я, однако же, покрутилась в поисках нужной точки для них, чтобы не было видно задней стенки и строение выглядело совершенно плоским.

— Хорошо. Поворачивайтесь.

— Ей-богу! — воскликнул Джордж. — У меня волосы встали дыбом! — Он огляделся вокруг и затем пришел к выводу: — Первоклассное место для обозрения… — В этом я согласилась с ним, но он добавил: — Чтобы увидеть, как ветер его повалит.

— У нас в Теннесси сказали бы так: «Сбылась мечта гробовщика», — изрек Дадли.

— Такого не случится, — заверил Хэнк. — Это — новый способ строительства. Наружные стены пристраиваются к стальным конструкциям внутри, а не внутренние части крепятся к наружным каменным стенам.

У меня было ощущение, что здесь грядут невероятные свершения.

— Разве бы Уолту не захотелось увидеть это? — заметил Дадли. — Он бы вставил еще одну строку в свою «Манахатту».

— Сделайте это вместо него, — пристала к ним я.

— Давайте попробуем. «Бесчисленные улицы, запруженные толпами, высокие нагромождения железа, стройные, могучие, легкие, величественно взмывающие в небеса». Это его строка. Теперь моя: «Смотрите! Стремительно вырастает здание, не похожее ни на какое другое, отважное, с мужественным ликом, устремленное в центр города в светлое будущее».

— Браво! — воскликнул Хэнк и похлопал себя по нагрудному карману: — Для небольшой жидкостной церемонии.

Джордж запрокинул голову назад, покачнулся и рукой непроизвольно подтолкнул Дадли.

— Держись, товарищ! — предупредил Дадли.

Джордж посмотрел на землю и покачал головой.

— Со мной все в порядке. Поехали наверх.

У лифта нас никто не остановил. Мы вошли вместе с толпой людей, и воцарилось нервное молчание. После десятого этажа в лифте не осталось никого, кроме нас.

— Прямиком наверх! — приказал Хэнк мальчику-лифтеру.

Мои глаза выкатились из орбит, будто я находилась в поезде, идущем через туннель. Мы остановились с толчком, который заставил меня схватиться за живот.

— Двадцать третий, — объявил лифтер и убрал в сторону железную решетку.

Из коридора мы вошли в пустой кабинет на восточной стороне и посмотрели вниз на крыши. Птицы летали ниже нас. Что за странное ощущение?

— Смотрите-ка, вон студии Тиффани, — произнесла я, сориентировавшись.

Мы проследили взглядом по Четвертой авеню и обнаружили крохотный Грэмерси-парк, смахивающий на четырехугольный зеленый половичок. А за ним, к нашему великому восторгу, — Ирвинг-плейс.

Джордж подступился близко к окну, посмотрел прямо вниз на Бродвей и сполз на пол в глубоком обмороке, с побелевшими губами. Мы все упали на колени вокруг него.

— Уложите его как следует. — Я развязала ему галстук.

Хэнк извлек свою фляжку, налил коньяк на носовой платок и прижал к его носу. Джордж шевельнул головой, но не приподнялся.

— Джордж! Очнись! — закричала я. — Поднимите ему ноги.

Хэнк передал мне мокрый платок, чтобы я держала его прижатым к носу лежащего, и поднял ноги Джорджа. Дадли хлестал Джорджа по щекам, пока у того не отвалилась челюсть, и мы влили коньяк тонкой струйкой ему в рот. Мы долго возились с ним. Наконец он пришел в чувство и смог усесться, опустив голову меж ног. Когда Джордж смог осознать, что творится вокруг, Хэнк заставил его выпить остаток коньяка.

— Пусть он проберет тебя как следует, товарищ, — сказал Дадли. — Это — как доза «Южной услады».

В конце концов Джордж смог подняться на ноги. Мы довели бедолагу до дома, Дадли и Хэнк держали его под руки.

Дадли уложил Джорджа в кровать в его комнате, а я покормила ирландским рагу, оставшимся после ужина.

Уплетая свою порцию, он плутовато улыбнулся:

— Я — единственный, кому пришлось выпить коньяк за «Утюг»[34].

Глава 37

Калинов цвет

Генри Белнэп затворил за собой двери моей студии, уселся поближе и осведомился о моем самочувствии, как бы для самоуспокоения, прежде чем приступить к дальнейшим действиям.

— Мне чрезвычайно неприятно говорить вам об этом, но руководители мужского отдела витражей затаили обиду на вас с тех пор, как вы изготовили шесть пейзажных панелей.

— Лично против меня?

— Против того, что вы сделали отдел преуспевающим и расширили.

— У них был свой шанс изготовить витражи.

— Невзирая на это, теперь, когда Льюис передал вам заказ на большие витражи с цветами калины и вистерии, они вынесли свое возмущение на рассмотрение профсоюза.

— Вот этого-то я и опасалась!

— Поскольку я член руководства, мне не позволили принять участие в собрании профсоюза, но подозреваю, они обсуждали возможность забастовки, если ваш отдел не перестанет заниматься витражами.

— Забастовка! Когда она может начаться?

— Зависит от того, примет ли профсоюз эту жалобу официально и какой ответ дадут на их требования Льюис и мистер Томас. Может, она и не состоится, Клара. Я просто посчитал, вам следует знать об этом.



Дурное предчувствие укоренилось в моей душе, но месяц прошел без осложнений. Я ничего не сказала девушкам и продолжала поступать так, будто ничто нам не угрожало. Мы начали замысловатые витражи как с глицинией, так и с цветами калины, этими круглыми пышными шапками цветков, требующими тонкого подбора стекла с крапинами, чтобы создать впечатление отдельных лепестков в округлых кистях. Наборщиками назначили мисс Джадд и Мэри Маквикар. Панели были уже на треть готовы. Я знала, что они получатся роскошными.

Однажды Джулия пришла на работу с покрасневшими глазами, хлюпая носом. Беатрис по секрету призналась, что та плачет в отдаленном углу студии за мозаичным панно. К полудню дело обстояло не лучше. Девушка не может оборачивать стекло в фольгу ровно и без морщин, если зрение замутнено слезами. В обеденный перерыв, когда остальные ушли, Ольга задержалась и тихо заговорила с Джулией по-польски, после чего та перестала плакать. Когда я подошла поближе, серьезное выражение лица Ольги и сжатые на переносице брови свидетельствовали о том, что проблема слишком велика, чтобы девушки смогли решить ее сами.

Я присела рядом с Джулией:

— Ты можешь рассказать, что именно тебя беспокоит?

Осознав, что я встревожена ее поведением, девушка не смогла сдержать рыдания. Я выждала, пока она немного успокоится и сможет говорить.

— Моя мать уже давно болеет. Она кашляет желтым и отказывается идти в больницу. Хочет умереть рядом с папой, а он пьет, — с горечью призналась Джулия.

— Кто зарабатывает деньги в вашем доме?

— Мама сдельно работает кружевницей. Шесть долларов пятьдесят центов в неделю. Но теперь она уже не может работать подолгу.

— Почему твой отец не работает?

— Его надолго запирают в лечебнице для умалишенных на Блэквелл-Айленде.

— У тебя есть братья и сестры?

— Трое. Двое младше меня. Старшему брату стукнуло семнадцать. Он тоже не может найти постоянную работу.

— Почему?

— Каждый раз, когда он попадается на воровстве, ему приходится отправляться на «Меркурий». — Джулия горестно вздохнула, собираясь с силами продолжить рассказ. — Это судно в порту, где плохие мальчики мотают срок, — объяснила Ольга, держа Джулию за руку.

Как можно деликатнее я спросила, не позволит ли она мне поговорить с ее матерью, чтобы та легла в благотворительную лечебницу.

— Она скопила немного денег, но не хочет тратить их на больницу. Мама считает, люди заражаются там болезнями. Она говорит, что деньги пригодятся ей на похороны.

— Не хотела бы ты, чтобы я навестила ее?

Уставившись на подол платья, она другой рукой обхватила подбородок. Ольга прошептала ей несколько слов по-польски. Я подождала, пока Джулия еле заметно кивнула.



Выход на Нижний Ист-Сайд был осложнен глубокой слякотью. Квартирка Джулии находилась в задней части некогда большого дома на речном берегу Седьмого района. По пути на четвертый этаж мне пришлось обойти старика, который, тихо плача, сжался в комок на ступеньках лестницы. Его изношенные ботинки были лишены шнурков, а мягкие «языки» отвисали в разные стороны, подобно языкам страдающих от жажды собак.

По крайней мере домашний очаг Джулии находился не в общем зале. Ее жилище состояло из трех проходных комнат, лишенных какой бы то ни было удобной мебели. На гвоздях над ведром, поставленным на табуретку, висели полотенца, а на другом гвозде болталось небольшое зеркало и щетка для волос. Масляная лампа с закопченным сажей стеклом стояла на корабельном сундуке рядом с изящным, наполовину готовым кружевным воротником, приколотым булавками к куску картона.

Мать Джулии оказалась миловидной миниатюрной женщиной, на щеках которой еще сохранились ямочки Джулии, но закутанной в бесчисленные одежки. Ее глаза, подобные голубым ирисам, оправленным в лунный камень, смотрели мимо или даже сквозь меня, сквозь весь этот мир. Она устала и была рада умереть в тридцать семь лет. Сколько же боли потребовалось, чтобы отвадить человека от жизни, от желания увидеть завтрашний день и день, следующий за ним? Какая часть этого была физической болью, а какая — отчаянием? Коренной причиной болезни вполне могла быть беспросветность ее унылой жизни.

Я ушла в печаль после вялого обещания матери, что она пойдет в бесплатную больницу медсестер благотворительного общества на Генри-стрит, но это, я знала, не могло исцелить ее отчаяния.



Топор упал, когда я меньше всего ожидала, — на Валентинов день. Десять мастеров из мужского отделения витражей вихрем влетели в нашу студию, локтями оттолкнули мисс Джадд и Мэри с дороги и свернули в трубку большие картоны для витражей с глицинией и цветами калины.

Я пулей вылетела из своей студии:

— Стойте! Что вы затеяли?

Они сняли два стеклянных мольберта с закрепленными кусками стекла, находящихся в вертикальном положении.

— Вы не можете забрать их! — завопила Мэри. — Это наши витражи.

— Вы не имеете права, — ровным, но твердым голосом изрекла мисс Джадд.

— Задание на эти витражи было выдано нам, и мы намерены завершить их, — заявила я.

— Ничего у вас не выйдет! — Предводитель и его напарник высыпали куски для узора на стеклянные мольберты.

Нелли и Тереза ухватили сколько смогли, но двое вырвали стекло из их рук.

— Я доложу об этом мистеру Томасу как о вопиющем нарушении наших прав!

— Наглая баба! Поосторожнее, а то в следующий раз мы придем за абажурами.

Я поспешила преградить им путь через дверной проем, но они отодвинули меня с дороги и ушли с двумя витражами, кусками стекла, картонами, оригинальными акварелями и ухмылками на лицах.

Беснуясь от гнева, я подхватила юбки и понеслась вниз по лестнице на третий этаж в кабинет мистера Томаса.

— Вы посылали десятерых мужчин забрать витражи с глицинией и цветами калины?

— Нет.

— Они только что пришли и унесли стекло, картоны и все остальное.

— Им не следовало делать это.

— Так сделайте вы что-нибудь в связи с этим безобразием!

— Успокойтесь, миссис Дрисколл. Присядьте.

— Не успокоюсь! — Я ударила кулаком по столу, и мистер Томас отшатнулся. — Даже не пытайтесь умиротворить меня! Не ожидайте, что я смирюсь с тем, что у моего отдела неправомерно отобрали работу.

— Возвращайтесь в студию. Я посмотрю, что можно сделать.

— Глициния слишком мала и сложна, чтобы мужчины сумели сделать ее. У них слишком грубые пальцы для крошечных кусочков. — Я указала на его собственные толстые и несгибающиеся, как сигары. — И цветы калины слишком нежны для них. Мужчины не владеют искусством подборки. Мистер Тиффани сам подтвердит это.

— Я сказал: посмотрю, что можно сделать.

Ну и мышь!

— Я буду ждать возвращения витражей к концу дня. Вы можете принести их сами.

Я ждала. Шесть девушек сидели, праздно сложив руки, обескураженные, поглядывая на меня в ожидании новостей. Я спросила Джо Бриггза, что ему известно. Ничего. Он не был связан с окнами. По его словам, мистер Тиффани редко показывался в эти дни, потому что миссис Тиффани захворала.

Джо поведал мне:

— Он увлекся фотографией, так что проводит много времени в темной комнате у себя дома.

Я почувствовала, что падаю духом. Когда им овладевала новая страсть, он предоставлял всем старым увлечениям плыть по воле волн. Я могла только еще раз отправиться к мистеру Томасу и мистеру Платту, казначею, который всегда старался держаться подальше от моего отдела. Ждать поддержки от них не приходилось. А Генри не обладал здесь властью.

Они совещались за закрытыми дверями в кабинете мистера Платта, так что мне пришлось ждать в коридоре. Наконец мистер Томас вышел, но, увидев меня, пробормотал:

— Потом. — И тут же сбежал с поникшими плечами в помещение мужчин. Мистер Платт захлопнул дверь прямо перед моим носом, но не слишком проворно, и я увидела в кабинете Генри, обхватившего голову руками. От его позы, горестной и поникшей, я онемела.



Позже, после полудня, Генри вошел в мою студию и вновь затворил за собой дверь.

— Извините, Клара, но я должен спешить. Я просто хотел, чтобы вам было известно: акт насильственного захвата витражей санкционирован «Профсоюзом глазуровщиков и стеклорезчиков».

На меня будто подуло леденящим ветром. Мужчины нас боялись! Это открытие придало мне сил и одновременно взбесило.

— Вы связывались с мистером Тиффани? Каково его мнение?

— По этому вопросу — ничего определенного. Мужчины пригрозили забастовкой.

— До какого события? На какую уступку он должен пойти?

Генри заколебался. По тому, как дернулись его точно вырисованные брови, чувствовалось, как мучительно ему произнести это.

— Пока двадцать семь женщин вашего отделения не будут «устранены», выражаясь их собственными словами.

Я выстукивала ожесточенный ритм по столу кончиком акварельной кисточки, а после того как перестала, стук продолжал звучать у меня в голове.

— Так что фактически они ставят целью отделаться от нас.

— Безусловно, Льюис не может позволить себе остановку работы в мужском отделе витражей, — пожал плечами Генри. — Это закрыло бы их студию здесь и в Короне.

— Так он может согласиться на их требование? Не могу поверить.

— В их поддержку могут забастовать другие отделы.

— Какое значение это имеет для литейщиков и обработчиков металла? Я ведь тоже даю им работу.

— Профсоюз может оказать давление на них из солидарности. Извините. Я должен покинуть вас. Мистер Томас и мистер Платт даже не хотят разговаривать с вами.

Эти слова резанули меня по сердцу.



В последующую пару недель осознание, что неприятности растут, как снежный ком, овладевало мной так же стремительно, как спускается влажный туман. Как-то после обеда, когда тревожный зуд стал настолько силен, что мешал работать, я отправилась в студию Агнес. Постучала и вошла, не сочтя нужным дождаться ответа. Я уловила момент, когда она проворно засунула в карман своего фартука нечто, смахивающее на небольшую серебряную фляжку. Это выглядело несовместимым с ее чопорностью. После стольких лет совместной работы я мало что узнала о ней.

Я поведала ей о том, что рассказал Генри. Агнес медленно покачала головой. Поскольку она состояла в штате дизайнеров фирмы, ей не была страшна никакая забастовка.

— Если литейщики встанут на сторону мужчин-стекольщиков, они могут реально прекратить производство моих ламп, просто не выполняя мои заказы. Это все равно как если бы Альберт не выдавал нам стекло.

— Дело принимает серьезный оборот.

— С тех пор как мужчины конфисковали два витража, у нас не было заказов на витражи. Так, похоже, решил мистер Тиффани, может быть, чтобы снять накал.

— Вероятно, это требование профсоюза, — предположила она.

Мне было больно представить, что босс так легко поддался им, сделав уступку закрыть нас просто лишением заказов. Он любил наш отдел, я уверена.

— Сам ли он предпочел прекратить давать нам заказы или его вынудили на это, результат одинаков — наказание за талант, кара за то, что ты женщина. Мы не можем допустить, чтобы девушки остались без дела, Агнес, или их будут поодиночке увольнять.

— Они могут выполнить вот этот проект, когда я подготовлю его. — Витраж изображал Реку Жизни, вытекающую из далеких холмов с яблоневым деревом на переднем плане. — Это — памятное панно в честь моего отца для нашей церкви во Флашинге. Он умер в прошлом году.

— Я не знала, прости.

— У него был сад, а во Флашинге много оптовых торговцев фруктами, так что, я надеюсь, этот мотив будет близок сердцу паствы.

— Уверена, что будет.

— Надо ожидать, что все прочие церковные заказы уплывут к мужчинам, пока не разрешится эта ситуация, — сочла вероятным Агнес.

— Некоторое время — определенно.

Она постучала ногтем по передним зубам и оглядела помещение, как бы в поисках новых замыслов.