— Вы не сожалеете? Я неправильно понял? Préféreriez-vous de parler еп français?

— Господи, нет — мне и по-английски-то непросто изъясниться. Я хочу сказать, я не думаю, что мои попытки окончились провалом — не в том смысле, который вы в это вкладываете. А Скотт в последние годы был не так уж успешен. И он уж точно тоже не занимался домом — а это, я бы сказала, чрезвычайно важно для женского счастья.

Доктор молчал, даже не моргал, и я добавила:

— Может быть, мои рассказы и эссе получаются не такими, как у него, но кто сказал, что я хочу в точности его копировать? Я не он. Писатели не должны походить друг на друга, иначе это не искусство. Мои статьи и истории публиковали во многих журналах. Спросите его, он расскажет, каких успехов я добилась.

— Да, мы его спросили. — Доктор Брандт почесал подбородок. — Доктор Форел считает, что, поскольку гипноз так хорошо повлиял на экзему и к вам начали возвращаться силы, самое время записать некоторые свои воспоминания и рассуждения, чтобы мы могли сравнить их с мнением вашего мужа. Мсье Фицджеральд с готовностью вызвался нам помочь.

— Не сомневаюсь. Значит, я запишу свои мысли, и что дальше? Вы вынесете окончательный вердикт, прямо как мой отец?

При мысли о папе мое сердце заныло и затрепетало. Дело не столько в отце, сколько в мыслях о доме. Каком-нибудь доме. Каком угодно. Я чувствовала себя хорошо, и уже давно. С того момента, как пошла на поправку, набежало уже несколько тысяч долларов оплаты. Оставаться здесь дальше, чтобы совершенствоваться в столярном деле и волейболе, — абсурд.

Я так и сказала Скотту во время нашей недавней поездки в Женеву.

— Део, — умоляла я его, — просто скажи им, что доволен работой, которую они проделали, и что мы возвращаемся в Париж.

За пределами клиники я снова почувствовала себя человеком, вспомнила, что когда-то у меня была жизнь, такая же настоящая, как у людей, проходящих мимо нас по набережной.

Скотт взял меня за руку.

— Эти врачи — лучшие в мире специалисты в области психиатрии. Мы не можем сомневаться в их знаниях.

— Но расходы…

— У меня все под контролем. Меня больше беспокоит, что доктор Форел говорит, будто ты все еще сопротивляешься некоторым внушениям. Хотя твое самочувствие улучшилось, ты еще не совсем здорова.

— Форел — не всезнающий Господь. А даже будь он им, я не понимаю, как мы можем позволить себе…

— «Пост» покупает все, что я пишу, — сказал Скотт с весьма довольным видом. — Я уже много лет не работал так продуктивно.

Теперь он выглядел не просто довольным, а счастливым. Внезапно у меня закрались подозрения.

— У тебя кто-то есть?

— Что? Нет!

— Тогда почему ты не хочешь, чтобы я выбралась отсюда? — Тут я поняла, что он уже дал мне ответ. — Неважно, пробормотала я. — Я понимаю.



Сейчас доктор Брандт говорил:

— Вердикт, да.

— Ну хорошо. Так и сделаем. Вот только… вы должны гарантировать, что Скотт не прочитает то, что я напишу. Никаких редакторских вычиток мужа. Никаких консультаций. Даже не рассказывайте ему. Если он узнает, что я пишу, обязательно захочет взглянуть. А в этом нет смысла.

— Да, мы согласны, — кивнул доктор Брандт. — Мы хотим провести объективную экспертизу.

— Мне бы очень этого хотелось, — отозвалась я, зная, что это невозможно.

Он дал мне несколько листов белой бумаги, карандаш и оставил меня.

Я начала так:


Воспоминания Зельды Сейр Фицджеральд, от сего дня, 21 марта 1931 года, записанные по рекомендации доктора Форела.
Вы сказали, что начать можно с чего угодно, так что начну со стихотворения Эмили Дикинсон «Там в схватке с опытным морозом…», которое мне особенно нравится.
Даже здесь, в «Пранжене», где никто не хочет мне сказать, поправилась ли я и сколько еще мне здесь оставаться, вдали от дочери, которую я не видела три месяца, — даже здесь меня заливают солнечные луни, струящиеся через окно, и я чувствую, как переполняюсь надеждой, верой в шанс. Весна всегда настраивала меня на такой лад. Думаю, это прогресс.
Вы попросили рассказать, что произошло, что я и делаю. Возможно, рассказ Скотта о тех же событиях будет отличаться от моего, но так было всегда, не правда ли?
Когда мы со Скоттом познакомились в 1918 году, мир был странным и опасным местом. Была в разгаре Великая война, по всему континенту бушевал грипп, унесший к концу 1919 года более пятидесяти миллионов жизней. Ужас от этого и от осознания того, что еще пятнадцать миллионов солдат и гражданских пали на войне, заражал наши разумы, если не наши тела. Над каждым довлело больше неопределенности, чем когда-либо. Номы со Скоттом были полны жизни и готовы бороться, нас не волновали привычные идеалы. Мы шли под парусом на гребне штормовой волны.
Может быть, мы с самого начала хотели от всех и от всего слишком многого. Наши родители были еще детьми во время Гражданской войны в Америке, и их мир раскололся надвое. Нам со Скоттом не положено было даже много общаться, не говоря уж о том, чтобы влюбиться.
Хуже того, Скотт хотел стать профессиональным писателем, а это не считалось полноценной профессией. Нам было все равно. Для нас это было время создавать, творить свою жизнь с чистого листа, используя неизвестные составляющие и неопробованные методы, только чтобы прийти к непредвиденному результату.
Сейчас, когда рассказы о нас, о «Фицджеральдах», расползлись, как дикая китайская вистерия, вырвались за пределы сплетен на коктейльных вечеринках и разрослись в литературный миф, я слышу, как некоторые мои друзья говорят, что это я сделала из Скотта писателя нынешнего уровня, и вы представляете, как он это воспринимает. Его друзья — особенно один из них — утверждают, что я тормозила его развитие, ограничивала талант и профессиональную этику. Разумеется, он и сам так говорит.
В зависимости оттого, кого вы спросите, вы узнаете, что Скотт — либо непонятый гений, либо жалкий сукин сын, который теряет волю при одном только виде спиртного. Да, это правда, он пьет слишком много и не всегда поступал хорошо со мной или с самим собой. Но думаю, Скотт надломлен внутренне и пытается залить алкоголем эту трещину.
Я получила письмо от одной из своих старейших и любимейших подруг Сары Хаардт. Сара пишет, что выходит замуж за другого нашего старого друга, Генри Менкена. Она уже давно ослабела из-за чахотки, но его это не поколебало.
Она пишет:
«Не знаю, выйдет ли из меня что-то путное в браке, ведь я так долго обходилась без него. Но твои письма за все эти годы подготовили хорошую почву: невзирая на проблемы, я никогда не встречала двух людей, столь преданных друг другу, как ты и Скотт».
Должно быть, у Сары были свои глаза и уши в Аннанси, ведь мы со Скоттом и моей чудесной малышкой только что вернулись оттуда, проведя там две идеальные недели. Мы танцевали, ходили в рестораны… Это было даже лучше, чем в старые времена, ведь рядом со мной постоянно была Скотти. Я держала в своей руке ее теплую ладошку. А по ночам Скотт обвивался вокруг меня, успокаивая тяжестью своего тела. О, как бы мне хотелось — вы не представляете, насколько, — слить эти дни в волшебный пузырек и самой нырнуть в него следом.
Расскажу вам забавный случай, воспоминание, которое пришло мне на ум, пока я пишу. Наше первое путешествие в Европу в 1921 году мы совершили на «Аквитании». Мы много пили, а потом случился шторм, и мы много и нервно шутили о том, что можем пойти на дно вместе с кораблем. Этот шторм нас прикончит, говорили все вокруг.
— Не меня, — объявила я.
— Это правда, — сказал Скотт. — Моя жена не только красива, она еще и плавает как рыба. Ты спасешь нас обоих, дорогая, верно?
Вот что я делаю сейчас — я плыву.


Просмотрев дневник, который я вела на протяжении трех месяцев, доктор Форел пришел ко мне в палату. Я уже встала, оделась и позавтракала привычными фруктами и йогуртом, но еще не стряхнула с себя оцепенение после снотворного.

— Bonjour, — радостно и бодро поздоровался он.

На нем был коричневый твидовый костюм с жилетом и галстуком, а борода, которая тоже казалось твидовой, похоже, недавно претерпела стрижку.

— Не такой уж он bon. Я бы хотела попробовать отказаться от снотворного.

Он крякнул.

— Это неожиданно. Ваш курс лечения был в высшей степени эффективным, неразумно изменять его сейчас.

— Я постоянно чувствую, будто голова набита ватой. У меня уходит целое утро, чтобы вытащить ее через уши.

— Вот как? — Он нахмурился, потом снова улыбнулся. — А, это вы не в прямом смысле. Как вы мне сказали — фигура речи, да? Если только человек не страдает иллюзиями. Но вы уже оставили этот этап позади.

— Я оставила иллюзии позади, но застряла в метафорах. Так как насчет снотворного?

— Я проконсультируюсь с доктором Брандтом. Как вам известно, полноценный отдых имеет огромное значение.

Он жестом пригласил меня присесть на один черный кожаный стул у окна и сам последовал моему примеру.

— Мы нашли многое из этого весьма интересным, — он протянул мне мой дневник. — Мы с радостью отметили, что ваши воспоминания весьма меланхоличны. Очевидно, что с мужем связывают долгие и теплые чувства. Вы согласны?

— Разумеется. Мы прошли вместе огонь и воду.

За окном облака, будто скатанные из фигуральной ваты в моей голове, наползали на небо цвета лаванды. По садовой тропинке брела высокая худая женщина в широкополой шляпе. Молодая сиделка крепко держала ее под локоть.

— И все же эти теплые чувства сильно ослабли перед тем, как вы обратились к нам, — продолжал доктор Форел. — Их опутала пелена гнева, так?

— Я бы сказала, у нас была непростая полоса. Я находилась в настоящем раздрае. Гнев? Да, перед коллапсом я очень злилась на Скотта. Он постоянно был пьян. Он меня подвел.

— Так же, как и вы подвели его, мы сошлись на этом, верно? Жена должна быть верной во всем. Ее муж, ее семья — вот что для нее первостепенно. Когда это не так, происходят срывы. Порой очень серьезные — как в вашем случае, когда женщину уносит из домашнего окружения, из единственного места, где можно найти подлинное счастье.

Высокая женщина в саду резко остановилась. Я видела, что сиделка говорит с ней, но она не отвечает, невидяще глядя на живую изгородь.

«Бедняжка», — подумала я, прекрасно понимая, каково ей приходится, хотя я не знала ничего ни о ней, ни о ее состоянии.

— Я не хочу сказать, что не согласна с тем, что такое может произойти. Я ведь была страшно несчастна уже долгое время. Но знаете, порой вдали от Скотта, на занятиях с мадам и другими я и находила счастье.

Доктор Форел кивнул.

— Да, это часть иллюзий. Шизофрения раскалывает разум, обманывает его. Однако по всем признакам к вам возвращается способность осознавать последствия своих поступков. Я убежден, сейчас вы видите результаты, к которым привела ваша неспособность создать и поддержать домашний очаг, который, если бы вы справились с этой задачей, привел бы в равновесие вашего мужа и помог ему избежать проблем.

Итак, мне сказали на понятном родном языке; главная моя неудача, причина всех проблем — я не создала прочный домашний очаг, который подарил бы моему мужу ощущение равновесия. Я сомневалась, что Скотта в принципе можно уравновесить, но оставила эту мысль при себе.

— Да. — Доктор Форел поднялся на ноги. — Мы довольны.

— Что ж, поскольку я уже в совершенстве овладела шаффлбордом и сплела больше корзин, чем саранчи в Египте, мне можно вернуться домой?

Он улыбнулся, будто я задала очень чудной вопрос.

— Еще нет. Но вы можете больше не вести дневник. И не плести корзины. — Он собрался было поклониться, но передумал. — Я бы хотел, однако, поднять вопрос, над которым, если пожелаете, вы можете поразмышлять в дневнике перед нашей следующей встречей. В чем состоит долг жены перед мужем в философском смысле? Вы человек поистине высокого интеллекта, мне было бы интересно узнать ваше мнение.


Долг женщины в браке.
Тонкости, как женщине следует выполнять свой долг перед мужем, будут зависеть от многих обстоятельств. Каково общественное положение супругов? Чем занимается муж? Есть ли у пары дети? Есть ли у семьи деньги? Что представляет собой муж? Он независим? Несамостоятелен? Требователен?
Женщине необходимо вдумчиво и тщательно оценить ситуацию, прежде чем она поймет, как полагается выполнять свою роль — роль жены. Когда осознает, что от нее требуется, она должна стремиться предвидеть желания мужа во всех вопросах. Основным ее занятием должно стать создание стабильной семьи и уютного дома, как бы это ни выражалось в индивидуальных обстоятельствах.
Природа создала различные роли для мужских и женских особей, и в случае с высшими существами, людьми, в этих ролях присутствует и моральная составляющая. Так как большинство женщин полностью обеспечиваются своими мужьями, они обязаны в ответ предоставить супругу столь же надежную поддержку. Это сотрудничество, и такое устройство — единственно верное.


Закончив сочинение, я подумала: «Должно сработать» — и представила его доктору Форелу с напускной, но, видимо, убедительной искренностью. Они со Скоттом согласились, что теперь, спустя шестнадцать месяцев, мне наконец пора домой. Если бы мое перевоспитание действительно увенчалось успехом, на этом бы все и закончилось. А так — худшее ожидало меня впереди.

Глава 50

Не желая дышать отравленным европейским воздухом по крайней мере, для нас он точно стал ядовит, мы переехали в прелестный домик в Монтгомери, где моя семья могла помочь мне постепенно вернуться в реальный мир.

За одиннадцать лет моего отсутствия здесь изменилось немногое, но для меня все казалось в новинку. Изменилась я сама. Сбросить оковы «Пранжена» было моим величайшим желанием, однако теперь, подобно освобожденному рабу, я не понимала, как существовать в этом тихом, спокойном, безграничном мире, как быть матерью своей настороженной дочери и женой хоть какому-то мужчине, тем более наблюдательному и необыкновенному Скотту. Когда он оставил нас со Скотти на шесть недель, потому что ему неожиданно предложили проект в Голливуде на студии «Метро Голдвин Майер», мое настроение и моя уверенность пошатнулись, как корабль в шторм, и меня одолели страх и тошнота. Мне запретили возвращаться в балет — а я настолько утратила форму, что соблазн в любом случае был невелик, и чтобы найти равновесие, я писала, писала и писала: очерки, рассказы, письма друзьям, статью для журнала «Эсквайр» и начало книги.

Когда приехала в сентябре, застала отца больным. Весной он подхватил тяжелую форму гриппа, а летом слег с воспалением легких, которое подкосило его еще сильнее. В Алабаме он считался местной легендой — все еще при должности в свои семьдесят три, крепкий законник и оплот морали всего штата. Но его тело просто не поспевало за несгибаемым разумом, и в ноябре, когда Скотт все еще находился в Голливуде, отец скончался.

Под конец смотрелся лишь бледной тенью себя, но все еще оставался моим папой.

— Не понимаю, почему ты не разведешься с этим мальчишкой, — это его почти последние слова, сказанные мне.



— Что это у тебя на шее? — спросил Скотт. — Укус? Вернемся в дом?

Стоял февраль 1932 года, и мы сидели на веранде высокого розового дома — санатория «Дон Сезар» в Тампе, штат Флорида. Мы решили «выбраться на залив», устроить небольшие каникулы только для нас двоих. Скотт ненавидел спокойствие и безмятежность Монтгомери. Через два месяца после возвращения из Голливуда он готов был на стенку лезть. Не помогало и то, что мама и Марджори постоянно маячили рядом с нашей маленькой семьей. Было ясно, что скоро придется снова переезжать.

Здесь, на веранде, он расписывал новый план своего романа. Изначально замышлял историю о человеке, убившем свою мать, теперь же это будет повествование о психиатре, который влюбился в одну из своих пациенток, несчастную женщину в клинике для душевнобольных. Действие истории, как он и задумывал изначально, будет происходить в Европе, он включит в роман места, где мы были, людей, с которыми встречались, и все то, что узнал, помогая доктору Форелу бороться с моим недугом.

— Ты ведь не возражаешь, дорогая?

И тут он заметил пятно.

Я прикоснулась рукой к шее и почувствовала, что кожа стала бугристой. Мои пальцы слишком хорошо знали это ощущение. Я опустила дрожащую ладонь.

— Экзема.

— Откуда она взялась? У тебя проблемы? На вид все в порядке.

Я пожала плечами, не доверяя своему голосу. Я так старалась удержать равновесие, не перевозбуждаться, правильно питаться. Тоже думала, что все более или менее в порядке.

«В порядке, в порядке, в порядке. Не о чем беспокоиться. Не волнуйся! Не чешись! Думай о пальмах, смотри на воду… разве здесь не чудесно? Хорошее место, хорошая поездка, хороший муж, который привез меня сюда…»

Через несколько дней появилось новое пятно, а первое разрослось. Что-то шло не так. Мое состояние было куда хуже, чем казалось мне. Моя уверенность растаяла как дым.

— Део, мне надо вернуться домой. Нужно к врачу, пока все не стало хуже.

Теперь голос у меня дрожал так же отчаянно, как руки.



Доктор рекомендовал стационарное лечение в клинике Фиппса при госпитале имени Джона Хопкинса. Какое-то время подальше от тех, кто может меня расстроить — Скотт решил, что речь о маме, — и со мной снова все будет в порядке.

Моим куратором стал угрюмый, застегнутый на все пуговицы доктор Адольф Мейер, воплощение закостенелого немецкого господина. На первичном осмотре он тыкал в мою экзему, хмурился, прищуривался, оглядывал меня, приговаривая с сильным акцентом: «Что это у нас здесь?»

Я в ответ хмурилась, щурилась и упрямо молчала.

Его помощница, доктор Милдред Сквайре, была просто даром небес. В отличие от своих коллег-мужчин она порхала по уродливой лечебнице, как редкая бабочка, каким-то образом ухитряясь не замараться местным убожеством. Она была моей Сарой Мерфи в белом халате и очках, Милдред расточала вокруг себя мудрость и заботу, помогала подняться над позорными процедурами — очисткой кишечника, ступором после успокоительного — и сохранить человечность, пусть и незаметно для окружающих. Я любила ее.

Чтобы исправить себя, я писала о себе. Не совсем о себе, а о своем двойнике, о двойнике Скотта, о драмах их жизни, о ее борьбе за то, чтобы заниматься балетом и быть женой популярного писателя одновременно, и о нервном срыве, к которому привели эти потуги. Чем больше писала, тем меньше зудела кожа. В какой-то момент я почти забыла об экземе, и она начала проходить.

Я провалилась в пучину своего воображения, неделями не выныривая на поверхность. Я назвала своего не-Скотта в честь главного героя его первого романа — Эмори Блейн. Для меня это было чем-то вроде поклона, публичное заявление, что я прошла обучение в школе Фицджеральда и предана своему учителю. Как и Скотт в романе «По ту сторону рая», как Хемингуэй в «И восходит солнце», я населила свою книгу вымышленными персонажами, но, как мне казалось, смогла точно отразить нашу жизнь и наше общество. Я пыталась объединить искусство модерна с современной прозой, рисуя словами яркие, изломанные образы, которые должны были породить нужный мне отклик. Когда рукопись была закончена, я попросила служанку найти кого-нибудь, кто мог бы отпечатать текст на машинке.

— В двух экземплярах, — велела я девушке, передавая ей исписанные листы. — Огромное спасибо.

Однажды доктор Сквайре зашла ко мне в палату и, увидев напечатанную и сшитую рукопись, удивилась:

— Вы же еще не закончили книгу…

Стопка листов прекрасно смотрелась на моем столе, самим своим существованием доказывая, что я не была в этой жизни всего лишь обузой.

— Закончила, — ответила я с широкой улыбкой. — Начало, середина и конец. Самой не верится.

— Вы ведь начали писать чуть больше месяца назад?

— Что-то я набросала еще, когда Скотт был в Голливуде.

— И все же… Можно почитать?

— Я надеялась, что вы попросите.

Восхищение доктора Сквайре заставило меня раздуться от гордости. И я продолжила раздуваться, когда она закончила читать и похвалила результат моих усилий.

— Какая история! — воскликнула она, возвращая мне рукопись. — Такая необычная и захватывающая. Что вы планируете с ней делать?

— Ну, сперва покажу ее Скотту и узнаю его мнение. — Я сообщила ему только, что собираюсь попробовать свои силы в написании романа, но не рассказала ни о сюжете, ни о своем подходе. — А потом, надеюсь, «Скрибнерс» захотят опубликовать мою книгу.

— Очень хорошо, Зельда. В этой истории рассказывается о важных вещах и таким неподражаемым стилем.

Я отправила один экземпляр Максу сразу после этого разговора.

Хитрость ли это? Да. Выдали в том необходимость? Несомненно. Скотт трудился над книгой уже шесть лет и все еще был далек до завершения. Шесть лет, а я справилась за месяц — такое неравенство сулило настоящее бедствие, я знала. Но остановиться сейчас было бы не проще, чем улететь на Луну на тонких прозрачных крыльях. Этот роман должен был родиться и получить оценку независимо от Скотта, так было должно.

Когда муж в следующий раз пришел навестить меня, я ждала его со вторым экземпляром рукописи наготове. Я протянула ему пачку листов.

— Что это?

— Мой роман.

— Как, законченный?

Я кивнула.

— Я уже выслала рукопись Максу — не хотела обременять тебя, пока ты так сосредоточен на своей книге. Но теперь, когда ты сделал перерыв, я бы очень хотела услышать твое мнение. Уверена, все ужасно и взгляд мастера будет очень кстати.

— Закончен? — Его лицо налилось кровью, а голос повысился. — Ты проделала все это у меня за спиной, на мои деньги, пока я пахал как проклятый, чтобы спасти твою жизнь, нашу семью, мою карьеру от полного краха? Поверить не могу! — Он швырнул рукопись на пол.

— Нет, Део, ты знал, что я работаю над книгой. Да и какая разница… — Я стала поднимать листы. — Неужели ты не гордишься, что я закончила такое дело? Что я не понапрасну тратила здесь время? Скотт, я написала роман! И попыталась использовать все, чему ты меня научил. Ты можешь хотя бы взглянуть, пожалуйста.

Он выхватил рукопись, сунул ее под мышку и вылетел из палаты.

Несколько дней от него не было ни слова — ни телефонного звонка, ничего. Вернулся ли он в Монтгомери? Станет ли вообще читать? Может, сожжет рукопись. Хорошо, что отослала экземпляр Максу.

Я кусала нижнюю губу, смотрела, как плывут по озеру утки, гуляла, ела, спала и ждала.

Ответ пришел по почте.


Господи, Зельда, если ты решила уничтожить меня, то ты на верном пути. Твой алкоголик Эмори — карикатура на меня, прикрытая лишь тончайшей вуалью, Зельда, и все это поймут! Боже, ты с тем же успехом можешь зарезать меня и оставить на солнце на радость мухам и стервятникам.
Если я позволю Максу напечатать это, ты должна принять мои правки, я понятно изъясняюсь?


Примерно в то же время пришла телеграмма от Макса. Он писал, что весьма впечатлен, многое в романе заслуживает внимания, есть очень красивые описания и обороты, и да, он хотел бы опубликовать его.

— Понеслась, — прошептала я.

О, я знала, что не все будет по-моему. В последующие месяцы Скотт взялся за мой проект с рьяностью самого Сесила Демилля. Он ругал персонал лечебницы за то, что они недостаточно присматривают за мной. Он заставлял меня вычеркивать и переписывать все, что было слишком похоже на правду. Он велел издательству забрать всю будущую выручку от книги в счет его долга. Он велел им максимально сократить рекламную кампанию — якобы для того, чтобы уберечь меня от «завышенных ожиданий». Это не имело значения. Ничто не имело значения. С моей точки зрения я победила.

Или нет?

Я вырезала все, что он велел, кое-как склеила сюжет, и книга отправилась в печать без редактуры, кроме правок Скотта, и без рекламной поддержки.

— Врачи не хотят, чтобы ты становилась слишком самонадеянной из-за книги, это только повредит твоим нервам, — заявил Скотт. — Лучше начать потихоньку.

— Да, конечно, — откликнулась я, захваченная эйфорией оттого, что у меня есть целая своя книга, книга, на обложке которой напечатано придуманное мной название — «Спаси меня, вальс!», а ниже — мое имя.

А потом появились рецензии. «Субботний литературный еженедельник» использовал такие слова, как «неправдоподобно», «неубедительно», «вымученно» и «запутанно». Ах да, и еще «дисгармонично». «Нью-Йорк таймс» выражался помягче, критик был скорее озадачен, чем недоволен. Он счел историю «любопытной путаницей», но не смог пробиться через «отвратительный» авторский стиль.

«Все так плохо?» — подумала я, отложив вырезки.

От стыда нахлынули слабость и тошнота. Куда подевалась эйфория, гордость от выполненного дела? Как их смогли уничтожить двое незнакомцев, которые были готовы дать мне шанс?

Скотт наблюдал за моим лицом, пока я читала отзывы. Когда посмотрела на него, он сказал;

— Теперь ты знаешь, что я испытываю. Теперь ты знаешь, каково это.

Я поверила, что пером прокладываю себе путь к спасению, но, как и тем вечером у бара «Динго» с Хемингуэем, ошиблась в расчетах, переоценила свои возможности.

В конце концов, роман разошелся чуть больше тысячи экземпляров.

Надо было написать на обложке: «Очередное обреченное начинание» от Зельды Фицджеральд.

Глава 51

Хлопнула задняя дверь — Скотт вернулся домой. Теперь нашим «домом» было здание в викторианском стиле с множеством балконов, башенок и крылечек, окруженное двадцатью акрами снега в городе Тоусон, штат Мэриленд, — очередное пасторальное жилье, которое мы сняли в надежде привести в порядок нашу жизнь и помочь Скотту закончить книгу. С момента выхода «Гэтсби» прошло уже больше семи лет.

Скотт снял этот домик, который будто в издевку назывался «Ля-Пэ», «Мир», вскоре после того, как я написала роман. После самого прибыльного года за всю его писательскую карьеру «Пост» купили девять рассказов, которые Скотт написал, пока я томилась в «Пранжен», — он отчаянно бахвалился. Снова. В конце лета меня выписали из Фиппса. Я вернулась домой и обнаружила, что теперь у нас есть пятнадцать спален, четверо постоянных слуг, теннисные корты и озеро. А еще добрая, безвкусно одетая Изабел Оуэнс, секретарша, которая занималась делами Скотта и заодно вела хозяйство, если я была в отлучке.

Чего у нас было мало, так это мебели. Впрочем, компании, для которой она бы понадобилась, тоже не было. Мы часто виделись с матерью Скотта, Молли, всегда милой и вежливой, хотя ее озадачивали хаотичная жизнь Скотта и его не менее хаотичная жена. По соседству жили Тернбеллы, потомственные аристократы и хорошие землевладельцы, а с их тремя детьми любила резвиться Скотти. Вот только эти супруги были «сухарями», и Скотт с ними резвиться не мог.

Выписывая меня, доктор Мейер велел отказаться от алкоголя и провел беседу со Скоттом, объяснив, насколько успешнее будет мой путь к выздоровлению, если Скотт тоже бросит пить.

— Я прочитал про шизофрению и при всем уважении не вижу даже намеков на то, как потребление алкоголя супругом может спровоцировать болезнь, — ответил Скотт.

— Оно способствует напряжению.

— Оно снимает напряжение, — возразил Скотт.



Сейчас я услышала, как Скотт бросил ключи на декоративное блюдо у двери, а потом заскрипели ступени. Думаю, он, как и я, решил, что все уже спят. Наверное, надеялся, что сможет затащить себя наверх и, как обычно, упасть в постель. Вероятно, ему бы это удалось, если бы я уже легла, а не рисовала в своей маленькой студии, мимо которой вела черная лестница.

Увидев меня, Скотт остановился и подался внутрь, держась за дверную ручку. Он снял пальто и ботинки, но шляпа все еще оставалась у него на голове. Рот его был приоткрыт, кожа нездорово бледна, глаза затуманены чем-то, что он пил в поезде на пути из Нью-Йорка, а до этого — с Эрнестом Хемингуэем в Нью-Йорке.

Хемингуэй недавно опубликовал «Смерть после полудня», свои размышления о корриде, и приехал в город выступить с какой-то речью, которую Скотт ожидал с нетерпением и ненавистью одновременно. После этого они встретились с Банни Уилсоном, чья вторая жена, Маргарет, несколько месяцев назад погибла при падении с лестницы. Хем в роли героя, Скотт в противоречиях, Банни в печали: все обещало вечер, который я была счастлива пропустить.

На моем мольберте стоял холст, на холсте зарождалось нечто, что я надеялась превратить в каллы, написанные маслом. Мне снились каллы, Zantedeschia aethiopica, с ароматными цветками и крепкими стеблями, подобные тем, какие я видела на берегах рек в детстве. Дом пронизывал январский холод, и мне отчаянно хотелось тепла.

— Можешь идти спать, — сказала я Скотту. — Я еще не устала, так что лягу нескоро.

Вообще сон становился все более непостоянным, отказывая мне, когда я так нуждалась в нем, требуя внимания, когда я предпочла бы провести полуденные часы со Скотти. Ей уже исполнилось одиннадцать, она стала самостоятельным человечком и отдалилась от меня сильнее, чем когда-либо. Минуты, проведенные с ней, были для меня сокровищем. Я изо всех сил пыталась не мешать ее привычкам и общению с друзьями. Указания она в изобилии получала от Скотта, который советовал ей как одеваться, ходить, говорить, делать прическу, учиться, есть и смеяться. («Не показывай так сильно зубы и будь потише, ты не хочешь привлекать лишнего внимания. Мальчики предпочитают скромных девушек, которых можно уважать и боготворить».)

Скотт отпустил дверной косяк и зашел в комнату. Облокотившись на стену, стал меня рассматривать. Вид у меня не блистал роскошью — старая рубашка и бесформенная юбка — таким был мой наряд для рисования. Голова немытая, краска на руках, на подбородке, на ухе, на лбу… Я стояла в вязаных зеленых тапочках, которые прислала мне мама.

— Знаешь, — забормотал Скотт, — я-то думал, мы возьмем с собой девочек.

— На дворе ночь. Девочки в комнате у Скотти, спят, — ответила я, решив, что он напился и теперь не помнит, где Скотти собралась ночевать с подругами.

Скотт издал лающий смешок.

— Девочек, — повторил он. — Проституток. Господи, ты и правда спятила, а?

Я раскрыла рот, но не могла произнести ни слова.

— И я знаю, что на самом деле я должен быть хорошим христианином, все простить. И все равно любить тебя… И я люблю, или любил, и хочу любить, но Господи, Зельда, я не могу. Я не люблю тебя. Не люблю. — Он сполз на пол и заплакал, обхватив голову руками. — Ты разрушила мою жизнь! По сравнению с Эрнестом я чертов евнух! Трое сыновей! Быки и кровь… — Он поднял на меня взгляд. — Представь себе, я говорю ему: «С меня хватит, Эрнест, я залился по уши, не просохну, даже если развесить меня на веревке». Говорю: «Давай снимем девочек», а Эрнест говорит: «Ты для этого не в форме». Евнух! Не в форме для девочек, не в форме, чтобы Писать… Я ни на что не гожусь, и это все ты виновата! Я так устал от тебя…

Я вымыла кисти, накрыла холст и, молча перешагнув через Скотта, прошла по коридору в свободную спальню, где сумела повернуть ключ в замке до того, как прорвались слезы.

«В нем говорит алкоголь, — убеждала я себя, свернувшись клубочком поверх одеял. — Алкоголь, алкоголь и Хемингуэй, будь он проклят, и будь проклят Скотт, и будь проклят мой слабый, жалкий мозг, да будь оно все проклято…»

Проспав всю ночь урывками и проснувшись на рассвете, я обнаружила, что ночью под дверь протолкнули лист бумаги.


Милая, милая, кем же ты теперь меня считаешь… В последнее время, перебрав, я впадаю в тоску, но это не оправдывает того, как я с тобой обошелся. Ты храбрая, Зельда, и заслуживаешь только восхищения. Я бы никогда не пережил того, что пережила ты. Пожалуйста, прости негодяя, в которого я порой превращаюсь. Скажи, что ты по-прежнему любишь меня, и надеюсь, я смогу выстоять на ногах достаточно долго, чтобы вернуться на путь истинный.


Когда я открыла дверь, он ждал меня снаружи, залитый бледным утренним светом. Переоделся, причесался, его глаза покрасневшие, но ясные.

Я скрестила руки на груди.

— Определись, чего ты хочешь, Скотт.

— Ты меня любишь?

Я подумала: «А люблю ли? Да и как ощущается настоящая любовь?»

Кажется, я больше не знала ответа. И тут вспомнила наш с Тутси разговор много лет назад…

«— Просто, думаю, мне надо знать, к чему готовиться. Я хочу сказать, как распознать настоящую любовь? Все как у Шекспира? Знаешь, с вздымающейся грудью, трепещущим сердцем, личинами и безумием?

— Да. Да, все именно так. Мужайся, сестренка».

«Тут понадобятся прочнейшие железные укрепления, — подумала я. — И даже они бы не помогли».

— Не стоило бы, — ответила я Скотту, и он заметно расслабился. — Может, и не люблю, — добавила я. Почему это он может выдохнуть, когда я все еще разбита? — Не рассчитывай.

Он потянулся ко мне и заключил меня в объятия.

— Пусть у нас будет хотя бы это.



Четыре месяца спустя я задумала и написала свою собственную пьесу «Скандала бра» и договорилась с местным театром о ее постановке. Скотт тем временем все еще пребывал в поиске своего истинного пути. Искал на ощупь, одной рукой, держа во второй бокал. Он не писал.

Приходили и лежали неоплаченными счета. Продавцы, портные, бармены звонили нам с одной и той же мантрой: «Счет мистера Фе. просрочен, не могли бы вы передать ему, что мы ждем ответа?» Мое терпение становилось хлипким, как весенний лед.

Я и сама была хлипкой, а порой, не сомневаюсь, и ледяной. Было ясно, что он никогда не изменится, я никогда не смогу изменить его. Весь мой идеализм разъела ржавчина. Пришло время сделать то, к чему меня призывали Тутси и Сара Мэйфилд: вырваться на волю. Когда через неделю «Скандала бра» провалилась и сошла со сцены, я написала Саре в ответ:


Проще сказать, чем сделать. Ха, это была бы отличная эпитафия — и для меня, и для Скотта.


Но она знала, как и я, что есть много способов уйти от мужчины, если по-настоящему захотеть. Проще всего окрутить нового мужчину — желательно более богатого, и я знала, что такие водятся у нас в изобилии. Если бы захотела, я могла бы отыскать подходящего джентльмена и так вскружить ему голову, что мне больше не пришлось бы заботиться о том, как и когда будут оплачены счета.

К тому же я больше не дрожала от ужаса при мысли о том, что потеряю Скотти — могла ли она отдалиться сильнее, чем сейчас? Разве дочка еще верила в мою стабильность, в мои суждения? Разве Скотт за время моего отсутствия не стал для нее единственным родителем?


20 июля 1933

Дражайшая Тутси!
Я знаю, что ты была права в своем последнем письме. Скотт, похоже, безнадежен, и меня слишком часто толкали за пределы моих возможностей. Но ведь мы оба не идеальные супруги. Ты знаешь, какой я становлюсь, когда сержусь. Несли когда-то общество меня боготворило, то сейчас я сильно потеряла в цене.
Кто другой так преданно оставался бы рядом, когда я казалась безнадежной? Должно быть, он любит меня. Наверное, это просто очередной спад. Он гений. Тутси, но такой хрупкий… Мне хочется завернуть его в папиросную бумагу, как мы делаем с нашими самыми красивыми рождественскими игрушками, прежде чем убрать, защитить его даже от самых пустячных угроз, которые нависают над ним из-за излишнего обожания публики.
Я собираюсь снова попробовать свои силы в жанре романа. Макс говорит, что будет счастлив, если я напишу еще один. Скотт придет в ярость — ему все еще далеко до завершения. Я снова готовлюсь к буре. Если веришь, что Бог готов услышать, как кто-то просит за нас, потерянных, помолись за нас со Скоттом.
С любовью к тебе и Ньюману,
Z.


Все лето мы бились до первой крови, и я, и Скотт, и не желали уступать ни дюйма. Я боролась за право на независимое существование, за право выражать себя и самой прокладывать себе курс. Он хотел контролировать все, хотел, чтобы все обернулось так, как он когда-то придумал, когда впервые отправился в Нью-Йорк в надежде найти хорошую работу и послать за мной. Он хотел вернуть свою эмансипированную обожательницу, свою музу века Джаза. Хотел вернуть прошлое, которого никогда не существовало. Он всю жизнь положил на иллюзию: хотел построить то, что казалось ему внушительной башней из камня и слоновой кости, только чтобы однажды проснуться и обнаружить, что строил карточный домик, который обрушился от первого порыва ветра.

Однажды в августе, когда Скотт работал наверху, а моя кухня кипела жизнью, потому что мы со Скотти и тремя ее подружками пытались приготовить «настоящее южное печенье», зазвонил телефон.

Я бросилась к аппарату, чтобы снять трубку раньше, чем звонки потревожат Скотта. Это была Тутси:

— Зельда, милая, послушай, кое-что произошло. С Тони.

Девочки не прекращали болтать, так что я заткнула второе ухо.

— Что такое? Что случилось?

— Я знаю, вы с мамой переписывались о его лечении с тех пор, как он заболел в прошлом месяце, и спасибо большое, что ты пыталась помочь… Ты ведь говорила с ним, да?

Мое сердце бешено колотилось.

— Да. Господи, он был совершенно разбит.

Это депрессия после потери работы. Он говорил, что слышит голоса или просто видит сны наяву. Что-то шептало ему, что он должен убить маму. Тони сам признался в этом, не представляя, как прекратить этот ужас. Обойдя врачей в Чарльстоне, Эшвилле и Мобиле, он в итоге лег в лечебницу в последнем.

— Он был очень плох! — воскликнула Тутси. — Детка, у тебя есть кто-нибудь рядом? Скотт дома?

— Просто говори, — сквозь ком в горе попросила я.

Измазанные мукой девочки затихли и смотрели на меня.

— У него была лихорадка, он был в бреду, и он… Боже, Зельда, он забрался на подоконник и спрыгнул. Падение убило его. Его больше нет.

Я с трудом сглотнула и сморгнула слезы. В бреду? Это правда или же Тутси говорила, опасаясь, что телефонистка может подслушивать? Может быть, он просто был в отчаянии?

— Что случилось, мама? — Ко мне подошла Скотти.

— Ох, тетушка Тутси рассказала ужасные новости.

— Что-то с бабушкой?

— Я перезвоню, — сказала я Тутси и положила трубку. — Нет, не с бабушкой. С дядей Тони. Произошел несчастный случай. Он… он… он скончался. Дядя Тони умер.

Какой же ужас переполнил меня в тот момент! Будто при звуке этих слов моя кровь превратилась в густой, холодный туман. Мои руки покрылись мурашками, и я обхватила себя, думая: «Мы с Тони были одного поля ягоды, правда? И ни одному из нас не суждено было спастись — от дурной крови, от дурной судьбы, от мрачных призраков, которые всю жизнь преследовали нас. Никакого спасения, кроме самого абсолютного».

Я посмотрела на Скотти, на ее зарождающуюся красоту, на ее добрые глаза, и прежде чем могла сдержать слова, рвущиеся из груди, я выпалила:

— Ох, милая, мы обречены.

Из коридора послышался шум, и мы обе вздрогнули. Там стоял Скотт.

— Никто не обречен. — Его голос был одновременно мягким и уверенным, бальзам для меня, спасательная шлюпка для Скотти. — Но мы все будем грустить какое-то время. Девочки, мне очень жаль, но вам нужно умыться и разойтись. Мы со Скотти отвезем тебя домой.

Они все занялись уборкой. Только я видела в глазах Скотта ужас, которому он не позволил прорваться в голос. Он без моих объяснений понимал, что произошло. Все было очевидно, любой разумный человек мог заметить гнилое пятно на нашей семье.

Он заметил, что я смотрю на него.

— Зельда, — тихо сказал Скотт. — Нет. У него были другие проблемы, не как у тебя. — Он взял меня за руки. — Посмотри на себя — идеальный день в идеальном доме с твоей очаровательной, счастливой дочерью. Я слышал вас сверху, вы, девочки, чудесно проводили время. Ты была душой вечеринки.

Я кивнула и сделала глубокий вдох. Сердце в груди казалось кирпичом.

— Да, хорошо. Хорошо.

Но в моих ушах с биением пульса стучало: «Обречены, обречены, обречены».

Глава 52

— Как ты думаешь, почему мы все еще не развелись? — спросила я у Скотта накануне Рождества 1933 года, вскоре после того, как мы перебрались из «Ля-Пэ» в место подешевле — красный кирпичный дом, зажатый между двумя точно такими же в Балтиморе. Скотти заснула во время рассказа — точнее, лекции — Скотта об «Айвенго» и теперь была в постели, ожидая завтрашнего прихода Санта-Клауса. Мы со Скоттом сидели перед камином в креслах с подголовниками, держа в руке по стакану гоголя-моголя с двойной порцией рома, уже второму за этот вечер. Я очень давно не пила, и хмель ударил мне в голову.

Осенью Скотт несколько раз ложился в больницу Джона Хопкинса, что впечатлило бы меня до глубины души, если бы он признал, что борется с пьянством. Вместо этого он говорил, что ему нужно разделаться с застарелой проблемой с легким — якобы туберкулез, который он подхватил в 1919 году, время от времени давал о себе знать. И все же ему удалось закончить роман «Ночь нежна», в котором психиатр влюбился в свою пациентку, и продать его в журнал «Скрибнерс» для публикации по главам. Он написал Хемингуэю, чтобы поделиться новостью, и получил в ответ: «Спорим, ощущения, будто наконец-то высрал кирпич». Скотт был разочарован — он надеялся на более добрые поздравления, но нашел оправдание такому пренебрежению: Хемингуэй был занят своим новым ребенком, новым романом и африканским сафари (новая женитьба была еще впереди).

Теперь, когда Скотт закончил свою книгу, во мне снова всколыхнулось желание написать свою. Я прочитала все труды по психиатрии, какие могла найти, выведала все тонкости сложного взаимодействия мозга с химическими элементами и окружающей средой. Я пыталась прогнать чувство обреченности, написав о нем историю.

Однако Скотт настаивал, что если я хочу «использовать тему психиатрии, то должна подождать, пока его роман займет свое место в американском сознании». Он сказал моему врачу, что, какой бы ни была тема, новая попытка написать роман только навредит мне. Доктор, не желая допускать хоть малейший риск, когда на кону его репутация целителя разумов, согласился. Мы много ругались по этому поводу.

Глядя на пламя, я продолжала;

— Посуди сам, я тебя точно ненавижу. Ты совсем не похож на того мужчину, за которого, как мне казалось, я выхожу замуж.

— Я самый что ни на есть тот мужчина. Загадка в том, почему я до сих пор не развелся с тобой.

— С чего бы тебе этого желать? Я умна, талантлива и могу быть любящей и преданной. У меня для этого есть все задатки.

— Помнишь, как мы ехали ночью по Парк-Авеню, ты на капоте такси, а я на подножке, держась за крышу?

Я улыбнулась.

— Мы тогда познакомились с Дотти в ресторане отеля «Алгонкин»?

— Угу. Банни тогда устроил ужин… Нью-Йорк срывал «крышу», это точно.

— Боже, ну и веселье было.

Скотт потянулся взять меня за руку.

— К черту все! Ты — любовь всей моей жизни.



И все же теплые слова — не панацея. Мы пробили себе такую глубокую колею, так вымотались и измучились, что ни у меня, ни у Скотта не было сил сменить направление.

В начале февраля я пробрела шесть кварталов по промерзшему, засыпанному снегом бетону к дому Сары Хаардт Менкен. В голове у меня крутилось: «Серый, холодный день, серый, холодный месяц, серая, холодная жизнь. Тело Тони в гробу было серым и холодным, как и тело папы, когда он меня оставил. Серость и холод — вот что ожидает любое живое существо». Даже легкий снег, хлопьями спускающийся с неба, казался мне серым. Ветер сгонял мне под ноги клочья рваной бумаги. Мимо пропыхтел грузовичок службы доставки, изрыгнув мне в лицо облако маслянистого дыма. Господи, почему ты убрал все краски из Балтимора? Неужели недостаточно было просто забрать все тепло?

У крыльца Сары я посмотрела на дюжину ступенек, будто стояла у подножия горы Монблан. Может, проще развернуться и пойти домой?

Вот только внутри, за одним из этих окон, сидит Сара.

Мне было жизненно необходимо увидеться с подругой, с моим эталоном. Дело не в том, что я хочу пожаловаться на что-то определенное, не случилось никакого кризиса, никакого особого события. Список обид, причиненных мне Скоттом, стал таким длинным, что сам дьявол замучился бы выслушивать его. Но сейчас, когда Скотти весь день проводила в школе Брин-Мор, наш дом стал необитаемым, бесцветным, скучным, холодным, бесцельным. А может, это просто я такая.

— Сегодня ужасно серо и холодно, — сказала Сара, когда горничная проводила меня к ней в гостиную. Она закашлялась. — Не нужно было приглашать тебя в такое ненастье.

— Нет, я рада тебя видеть.

— Господи, как же ты исхудала! Ты вообще ешь? А руки холодные, как лед. Садись у камина. Хочешь горячего бульона?

— Да, конечно, — тускло произнесла я. Нужно приложить больше усилий. — А где Генри?

— В офисе. Сегодня вторник.

— Конечно. — Я невидяще уставилась на каминную решетку.

Вторник. Конечно.

— А Скотт?

— Со вчерашнего дня его не видела.

— Ах, Зельда… отчасти именно поэтому я и хотела с тобой встретиться.

— Ты знаешь, где он? — Я обернулась к ней.

— Нет, — она покачала головой, — но мы видели его в пятницу. К Генри пришли друзья — просто тихо посидеть, ты же знаешь, какой он у меня. — Она прервалась, закашлявшись. — Ни выпивки, ни музыки, сплошные разговоры о книгах. И тут внизу раздался грохот, а в следующую секунду по ступенькам начал карабкаться Скотт, спрашивая, почему начали без него.

— Но его не приглашали.

— Да. Поэтому произошел небольшой спор. Он часто заходит — иногда поздно вечером, когда мы уже давно легли спать. Генри начал терять терпение. Он сказал: «Скотт, неужели ты не видишь, что вечеринка не будет тебе по нраву?» А Скотт ответил: «Да, конечно, и пусть я написал новый роман, который печатают в журнале «Скрибнер», но я не отвечаю высоким стандартам, чтобы стать частью этой почтенной компании. Зато у меня есть, — он расстегнул штаны и спустил их, — это».

— Он показал свой?..

Сара кивнула.

— Я, конечно, отвернулась. Нам было страшно за него стыдно, и Генри вытолкал его из комнаты. А потом Генри сказал, что пора прекращать общение с вами обоими. У него просто пар из ушей шел. Клянусь, этого с ним никогда не случается.

Меня замутило.

— Кто его за это осудит?

— Но по отношению к тебе он смягчился. На самом деле против тебя он ничего не имеет. Но, Зельда, Скотту нужна помощь. Как ты это выносишь — оставаться рядом с ним?

Я пожала плечами.

— А когда ты сама последний раз показывалась врачу?

— Это не имеет значения, — ответила я. — Они не могут меня вылечить. У Скотта все равно нет денег, чтобы им заплатить, а своих сбережений у меня тоже нет.

Я перевела взгляд на окно. Бледно-серые облака, серые здания и темно-серая вода в заливе.

— Может быть, тебе пожить у Тутси или Тильды?