— Так о Шульге же! Ты вспомни, он всегда шустрый был, даром что щенок…
Филин махнул короткой ручкой:
— Ладно, забудь. По дороге отдыхай, как приедем, Скальпель тебе повязку с артефактом наложит. Скажет нам Одноногий про Логово, так мы сразу туда, и вы мне оба тогда понадобитесь, поэтому в дороге командую всем сонный, то есть этот… мёртвый час. А вернее… Эй, ты, что ли, водилой будешь? — спросил он у странного типа в джинсах и кожаной рубашке, который тощим задом вперёд выбрался из микроавтобуса.
— Ну я, — ответил тот, почему-то отводя взгляд, и полез на водительское сиденье.
— Так сколько нам ехать, водила?
— Три часа и полчаса на Периметре. Садитесь.
Филин повернулся к своим:
— Командую три с половиной мёртвых часа, ясно? Всё, садимся.
Он первый залез в машину, огляделся и занял сиденье возле окна, поставив ногу на длинный ящик под бортом. С другой стороны был такой же, над ним уселись Жердь и Огонёк. Владлен с Гнедишем устроились впереди, после этого в микроавтобусе осталось только одно свободное место рядом с водительским.
— Все? — спросил водитель, оглядываясь. — Больше никого не будет?
— Никого, — сказал Владлен. — Мы спешим, поехали.
— Двери плотнее закройте, у меня мигает.
Гнедиш хлопнул дверцей, загудел мотор, и микроавтобус тронулся с места.
Глава 5
От тряски разболелась голова. Про себя ругаясь, что не взял флягу с водой (хотя времени на это всё равно не было), Тимур приподнял голову, выглядывая в одно из пяти отверстий, которые Растафарыч просверлил для клиентов в крышке ящика. Отсюда он видел ноги Жердя и Огонька, а также профиль сидевшего в стороне Филина.
Насколько он понял, кроме бандитов и водителя, в машине находились ещё двое, хотя они почти всё время молчали, лишь пару раз сквозь гул мотора донеслись скупые реплики.
Сначала в окне, которое Тимур едва видел, мелькали дома, но вскоре их сменили верхушки сосен. Прямо над головой раздался храп Жердя. Когда трясти стало сильнее — это означало, что машина выехала на земляную дорогу, ведущую к армейскому КПП, — Огонёк пересел на другое сиденье, исчезнув из поля зрения. И сразу донёсся его голос:
— А это чё за рюкзак под тем креслом?
Растафарыч что-то ответил, но напрягшийся Тимур не разобрал слов за шумом мотора.
— Точно? — с подозрением переспросил Огонёк. Водитель произнёс громче:
— Говорю тебе — мой это рюкзак! Не трогай, в нем ценные вещи.
— Ценные-бесценные, — передразнил Огонёк.
— Чё тебе тот рюкзак дался? — вяло спросил Филин.
— Да знакомый он какой-то, — пояснил бандит. — Вроде видел его недавно.
Всхрапнув, проснулся Жердь и выдал оригинальную реплику:
— Все рюкзаки на одно лицо.
Огонёк этим удовлетворился и больше насчет рюкзака не лез. Раздался стук, и в ящике стало темнее — Жердь взгромоздил свои копыта прямо на отверстия. После этого бандиты надолго замолчали, и Тимура стало клонить в сон. Он ослабил ремень, просунув руку под куртку, передвинул с бока на живот пистолет, но тот всё равно мешал, и он вытащил оружие, сунул под колени. Ящик был узкий, артефакт в боковом кармане давил на бедро. Тимур достал его, положил на грудь, слегка развернул лист зеленухи.
Пару мгновений ему казалось, что «слизень» мерцает в темноте, потом он моргнул — и видение исчезло.
Тимур закрыл глаза, обдумывая происходящее. Филин, из-за которого он когда-то и покинул Зону, связан с НИИЧАЗом. И со «слизнем». Бандит, выходит, покрутел за этот год, раз ездит через Периметр на машине научно-исследовательского института. И что всё это значит? Пока что ничего не понять, слишком мало информации. Тимур потёр лоб, зацепил локтем крышку ящика и замер. Ступни Жердя передвинулись, открыв два из пяти отверстий, стало немного светлее. Приподняв голову, Тимур разглядел широко раздвинутые колени и небритый подбородок над ними. Бандит опустил голову и уставился будто прямо на человека в ящике, хотя на самом деле сквозь дырочки ничего нельзя было толком разглядеть.
Рука Тимура опустилась на пистолет. Если Жердь потянется к крышке, надо стрелять сквозь неё, как только стукнут запорные скобы, вскакивать и…
— Ну чё, как бок? — спросил Огонёк.
— Болит, — промямлил Жердь. — Укольчик бы ещё да таблетку, которую костоправ в институте дал. От них в башке смутно, будто тумана из Южного болота туда напустили. Хорошо.
— Так надо было спереть у него таблеток.
— Да я хотел, не вышло.
Жердь снова откинулся на сиденье, подбородок его исчез из виду. Отпустив пистолет, Тимур закрыл глаза, так и не убрав артефакт со своей груди. Надо поспать. До КПП, по его подсчетам, оставалось не меньше часа.
* * *
Привалившись спиной к железной стене и положив ноги на край шаткого стола, кое-как склепанного из досок и листа железа, Тимур сказал:
— Я ему не верю.
Логово — необычное место: вроде бы хорошо видно со всех сторон, но никто его не замечает. Внутри две комнаты: большая со столом, лавкой, лежанками под стеной и каморка для оружия и припасов.
Стас, отвернувшись от забранного ржавыми прутьями окна, потёр нос костяшками пальцев. За последнее время он похудел и стал выглядеть старше, лицо осунулось.
— А я верю, Тим.
— Нам не ерундой всякой надо заниматься, а копить деньги на операцию.
— Тридцать шесть тысяч, на меньшее врачи не соглашаются.
— Соберём, — не слишком уверенно сказал Тимур. — Раздобудем как-то. Поедем за Периметр, положим тебя в больницу… Всё нормально будет. А тут что? Искать этот «ментал»… ну фигня ведь.
— Да не искать же, пойми! В том-то и дело, что его не надо искать — известно, где он. Главное — попасть туда. Возьмём Котелка и Березу с Ходоком, я уже с ними поговорил, они не побоятся. Купим снарягу — и пойдём.
Почему-то в Логове всегда пахло мокрым железом, даже когда стояла жара. Сейчас жары не было, недавно прошёл дождь, и Свалка вокруг парила, отчего комнату наполнял такой густой дух, что даже у привычного Тимура начинало пощипывать в ноздрях. Он поморщился.
— На какие шиши снарягу купим? Там же на пути столько всего разного… нужны детекторы, да не обычные, с повышенной чувствительностью.
— Я у Филина одолжу.
— Ты что?! — возмутился Тимур. — Совсем очумел? С ним связываться…
Стас махнул рукой:
— Мы уже с ним связались, ты вроде не знаешь. Последнюю ходку для Филина делали, хабар из его тайника брали и Курильщику относили. И потом, не переживай, деньги не вдвоем одалживать будем, я один возьму.
— Да не в том дело! — вспыхнул Тимур и даже стукнул кулаком по столу, потому что Стас угадал его потаенные мысли. — Ходка — это просто работа по заказу, но деньги у бандюка брать… Ты знаешь, что Филин из-за убийства в Зоне оказался? Завалил троих в машине, они его подвезти остановились на проселке, он их убил — мужа с женой и мальчишку их — и от ментов сюда сбежал. А ты у такого человека в долг брать собрался? Да и не в этом дело. «Ментал» этот твой — бред какой-то. Ничем он тебе не поможет, мы только деньги Филина зря потратим. Либо сдохнем по дороге, либо вернемся ни с чем. А время идёт, и ты…
Он замолчал, потому что логичным окончанием этой фразы было «и ты скоро умрешь», они оба это знали. Хотя на самом деле с проказой так дело обстоит, что никогда не знаешь точно, сколько ещё протянет человек — два месяца или два года. Лишь в последние недели, когда начинают выходить из строя ороговевшие суставы, становится ясно: скоро конец.
— Изменился, — произнёс Стас, шагнув к столу.
— Что?
— Да вот, смотрю, как ты изменился. Повзрослел. Сравниваю тебя теперешнего с тем пацаном, которого из интерната увёз…
— Чего это ты вдруг?
Стас улыбнулся. Тимур оставался серьёзен. Он вообще не часто улыбался, так как видел в окружающем мало забавного. Тимур, по большому счету равнодушный к Зоне, живущий здесь лишь потому, что больше ему некуда было податься, в определённом смысле подходил для неё гораздо больше влюбленного в эти места брата. Он теперь стал грубее и резче, чем по-прежнему мягкий Стас, циничнее и агрессивнее, а именно такие в Зоне и выживают.
— Идёт, — сказал брат.
От большого круглого отверстия в железном полу Логова к земле вела толстая гофрированная труба из резины, пластика и проволоки. Через неё братья попали сюда, и через неё же теперь в Логово влезал Старик.
Сначала из трубы показалось нечто напоминающее клочковатый медвежий мех. Над ним вились две осы. Вскоре стало понятно, что мех этот на самом деле — волосы, очень густые и кучерявые, с едва заметной проседью (Тимур подозревал, что седины там гораздо больше, просто она не видна из-за грязи). Из волос торчали сухие травинки. Следом возникли руки; сильные пальцы с крупными, похожими на половинки орехов суставами ухватились за край отверстия. Раздалось сопение.
Наконец Старик явил себя целиком. Закашлялся. Громко поскреб грудь. Повернул к сталкерам заросшее тёмной щетиной лицо. Облачен он был в ватные штаны, заправленные в кирзовые сапоги с высокими, до колен, голенищами, и рубаху, как у Льва Толстого с картинки из учебника: светло-серую и длинную, с пуговицами до пупа, перетянутую ремнем, на котором висели всякие мешочки. Сутулая спина его казалась горбатой, голова на толстой шее была наклонена вперёд, из-за этого постоянно казалось, что Старик вознамерился протаранить лбом стену или боднуть тебя в подбородок.
— А и вот вы, — густым басом протянул он, вразвалочку подходя к столу. Походка у него была как у заправского матроса. — Я принёс, гля…
Рукава, закатанные почти до локтей, обнажали толстые, заросшие волосами руки. На широкой груди тоже росла тёмная шерсть. Осы с жужжанием вились над головой, одна села на торчащую верх, как антенна, травинку, и та закачалась.
— Хавка есть? Жрать охота!
Старик положил на стол кусок кожи, взял жбан с водой и стал пить, запрокинув голову. Вода потекла по шее и груди под рубаху. Тимур поморщился. Старик так давно жил в Зоне, что стал неотъемлемой её частью. Он сторонился людей, предпочитал леса, развалины заброшенных поселков и колхозов, неделями, а то и месяцами не приближался к сталкерским лагерям. Тимуру он казался каким-то корявым и ржавым, поросшим мхом и залепленным пятнами плесени. Натуральный леший. Была в Старике внутренняя сила, рядом с ним Тимур всегда ощущал себя меньше и слабее, а ещё — младше, будто одним своим присутствием тот превращал его в малолетку, каким Тимур на самом деле и был, и потому он недолюбливал старого сталкера. А ещё он чувствовал: невзирая на силу, присутствует в Старике какой-то внутренний надлом, словно в прошлом этого человека было нечто, о чём он старался никогда не вспоминать, но воспоминания всё равно приходили, и на борьбу с ними он тратил почти все душевные силы. Вроде старого дуба — снаружи кажется крепким, ещё тысячу лет простоит, твёрдая как железо кора не боится ни огня, ни топора, но ствол под ней уже вовсю гниёт, и в любой момент дерево может рухнуть, подняв в воздух облако влажной трухи.
Отставив жбан, Старик ладонью расправил кожу. Тимур пригляделся. Кабанья вроде… Хотя нет, слишком мягкая — с псевдопса он, что ли, шкуру спустил?
На коже была карта, частично нацарапанная, а частично нарисованная бледно-красной краской.
— Во, Стасик, видишь? Вот здесь «ментал» и есть, а идти к нему вот так. — Кривым пальцем с грязным ногтем Старик провел по карте. — Здесь через Тёмную долину, потом на восток забираете…
Братья склонились над картой.
— Это Могильник, — сказал Тимур.
— Правильно, молодой.
— «Ментал», выходит, на северо-востоке Могильника. И к нему… — Он поднял голову и встретился взглядом со Стасом. Тот отвернулся. — К нему через Челюсти надо идти.
Елена Прудникова
— Так и есть, — согласился Старик и рукавом вытер расплющенный нос-картошку с волосатыми, похожими на дупла ноздрями. — Знаешь Зону, молодой? Молодцом.
Великая аграрная реформа. От рабства до НЭПа
— При чём тут знаю я её или нет? Ты через Челюсти нас отправляешь. Да там больше народу погибло, чем возле Радара. Сквозь Челюсти не пройти, но даже не в том дело — мы и до Челюстей не дойдём!
© ООО Издательство «Питер», 2020
— Есть к Челюстям короткий путь, скрытый, надо щупы с собой иметь, тогда пройдёшь, — возразил Старик. — Но тот путь токмо «слизни» знают.
© Серия «Тупичок Гоблина», 2020
— Чего? — не понял Тимур. — Какие слизни?
© Дмитрий GOBLIN Пучков, предисловие, 2020
— Артефакты «ментала». Редкие очень.
© Прудникова Е. А., 2020
— Почему я о них никогда не слышал? Я все артефакты знаю, какие есть.
* * *
— А это, можно сказать, и не артефакт даже. «Слизни» — сыны «ментала», плоть от плоти его..
— Чего? Что ты несёшь?
Предисловие
— Ветер пыль носит, — беззлобно откликнулся Старик. — Я дело говорю. «Слизни» знают скрытую дорогу к «менталу». Но и через Челюсти можно пройти. Мы вон прошли когда-то… — Он замолчал.
Аграрных реформ в новой истории нашей страны насчитывается три. Первая, полу-успешная, если говорить о преследуемых целях, и совершенно катастрофическая в политическом плане, именуется «освобождением крестьян». Вторая, единственная, которая так и называется «реформой», — торжественно провалившаяся столыпинская. Третья же вообще не воспринимается как реформа, хотя именно она достигла всех целей, которые преследовали, о которых мечтали и о которых даже не смели мечтать предыдущие реформаторы. Большевики, любители новых терминов, ушли от сущности в технологию и назвали сие действо «коллективизацией».
— Старик, ты отдашь нам свой «слизень»? — спросил Стас тихо. — На время? Или сам пойдёшь с нами?
Да, технологически это коллективизация, но по сути-то — третья аграрная реформа. А по достигнутым результатам и по значению для судеб страны ее можно назвать великой. Если бы не она, не было бы сейчас на карте никакой России, а жалкие остатки населения жили бы не в сверхдержаве, а в каком-нибудь бантустане.
Тот покачал головой:
Почему до начала 30-х годов «мировое сообщество» не трогало Советский Союз? Да потому, что никто не верил в способность большевиков справиться с российским аграрным комплексом. А когда стало ясно, что аграрная реформа прошла успешно, власть в Германии тут же вручили Адольфу Гитлеру. Впрочем, намеченных целей и он не достиг. Красная армия, в большинстве своем состоявшая из крестьян, готова была зубами грызть врага. Почему бы это, если большевики разорили русское крестьянство и насильно согнали в колхозы? Снова иррациональный патриотизм русского чело века?
— Нет у меня его, продал. Вам длинным путем идти придётся. Да один «слизень» и не поможет…
А может, все было не так, как писал в 90-е годы журнал «Огонек»? Может, и крестьянам Страны Советов было за что бороться?
— Эй, вы что, всерьёз всё это? — спросил Тимур с недоумением.
Дмитрий Goblin Пучков
Старик тоже склонился над картой, они со Стасом тихо переговаривались, водя по ней пальцами. Тимур стоял над ними, сжимая и разжимая кулаки, медленно переполняясь глухой злостью, желанием схватить этих двоих за волосы и столкнуть лбами, чтобы обратили на него внимание. Чтобы Стас выслушал его, выслушал и осознал: всё это бессмысленно, идти через Челюсти нельзя, а одалживать на такой поход деньги у Филина — смертельно. Злость была вдвойне сильна, потому что Тимур понимал: Стас вынуждает его отправиться в экспедицию вместе.
Введение
Сообразив, что ещё немного — и он не выдержит, набросится на них с кулаками, Тимур отвернулся, сел над круглой дырой в полу. За спиной неразборчиво бормотал Старик. Труба уходила под землю, в лаз, куда можно попасть из-под старого экскаватора.
Д. Пучков: Я вас категорически приветствую. Елена Анатольевна, здравствуйте!
Наступила тишина, а потом Стас произнёс:
Е. Прудникова: Аналогично! Здравствуйте.
— Тим, слушай. Я к «менталу» точно пойду. Котелок, Берёза и Ходок тоже. Дело за тобой.
Д. Пучков: Для начала несколько вопросов от слушателей нашего канала. «Как вы занимаетесь историей — как наукой или в качестве любителя?»
— И этот идёт? — не оборачиваясь, Тимур махнул рукой. — Зачем вообще тебе этот «ментал»? Как он тебе поможет, что даст?
— Вечность он даёт, — пробормотал Старик. — Бессмертие.
Е. Прудникова: Вопрос интересный. Если говорить о формальном статусе, то как любитель. А если о методе — то как наукой, поскольку я по образованию физик, и не просто физик, а твердотельщик. Физика твердого тела — одна из сложнейших и наименее изученных областей этой науки. У нас на физико-механическом факультете ленинградского Политеха был так называемый «физический» поток — атомщики, биофизики и твердотельщики, то есть те направления, которые существовали тогда большей частью как фундаментальные, в теории. А чему очень хорошо учат физика-фундаментальщика — так это проводить исследования. Если инженер ошибется, получится убытку… скажем, на миллионы. Прикладник ошибется уже на миллиарды, а фундаменталист ошибется — это такие убытки… Представляете: делали-делали атомную бомбу, а она не взорвалась, поскольку имела место принципиальная ошибка теоретиков. Это на сколько же выставили бы правительства всего мира? Поэтому нас очень хорошо учили проведению исследований, и в том числе решению задач, просто вбивали эти методы в подкорку. А уж если ты умеешь решать задачи, то к чему это умение применять — совершенно безразлично. Я вот к истории применила, могла к кулинарии, могла еще к чему-нибудь…
Д. Пучков: То есть вы не есть представитель отечественной исторической науки…
— Что за сказочки? Нет никакого бессмертия. Может, «ментал» от всех болезней лечит и от проказы в том числе?
Е. Прудникова: И слава богу, потому что наша историческая наука по сути — богословие. Тебе в вузе и после него рассказывают, как все было с точки зрения современной науки, затем ты берешь какой-то маленький кусочек и этот кусочек изучаешь, пытаешься вписать его в общую картину, он не лезет, ты придумываешь связки, объяснения, а он все равно не лезет… Я ведь это не просто так говорю. Я читаю монографии, там это очень хорошо видно: как честное, добротное исследование пытаются вписать в совершенно бредовую общую картину. А если ты не будешь так делать, ты ничего не опубликуешь, никогда в жизни не защитишься.
— Для меня это сейчас равносильно бессмертию, — усмехнулся Стас. — Ты со мной или нет?
Д. Пучков: А вы не думали степенью обзавестись…
— А друг твой идёт? — Почему-то Тимуру не хотелось обращаться непосредственно к Старику.
Е. Прудникова: Предлагали пару раз хорошо ко мне настроенные историки написать диссертацию, защититься. Не хочу. Сумасшедший объем работы, испорченное на годы перо — этот научный стиль, он перо просто убивает, — куча бюрократических процедур, и все ради чего? Чтобы в случае успеха прибавить к имени «кандидат исторических наук»? А зачем мне эта прибавка? Я не историк, я писатель, пишу свои книги, провожу исследования так, как меня учили: собрать данные, проверить начальные и граничные условия, поставить задачу. И если она в процессе постановки не решается сама по себе, приступить к решению. Но обычно, когда проделаешь предварительную работу, решение уже очевидно. А то, что оно не совпадает с общепринятой картиной… ну, не совпадает, что ж тут поделаешь…
— Я не пойду, — пробормотал Старик. — Я там был уже, хватит.
Д. Пучков: Еще вопрос на ту же тему. «Искренне интересно, что лежит в основе вашей деятельности? То есть почему вы развеиваете мифы, что само по себе хорошо, иногда переводя эти мифы в обратную крайность? Цель — отрицание ради отрицания или более глубокие мотивы?»
— Сам не хочешь идти, а нас туда шлешь?
— И вас не уговариваю, то ваше дело, идти или нет.
Е. Прудникова: Я не знаю, насколько это более глубокий мотив. Цель вполне естественная, это любопытство и ничего, кроме любопытства. Потому что денег писательским ремеслом не заработаешь, отрицать ради отрицания — у меня гормоны не те, я все-таки не мужик. Я просто хочу знать, как все было на самом деле, и пытаюсь выяснить. Это очень увлекательное занятие, кстати…
Тимур нагнулся над трубой, и взгляду открылся тёмный колодец. Не колодец — туннель. В глубине его было пятно света. Ему показалось, что он падает туда, пятно рванулось навстречу, стенки туннеля дёрнулись, извиваясь… Свет надвинулся, проступили очертания деревьев…
Д. Пучков: У меня есть на эту тему атеистический лозунг: «Промолчи, и сатана восторжествует».
Он оказался посреди Другой Зоны. Снова тяжёлые лапы елей, кривые чёрные ветки, глухое бормотание ручьев и ярко-синее, неживое небо окружали его.
Е. Прудникова: Это второй мотив, он менее значимый, но, опять же, если я что-то узнаю — зачем буду молчать? Я постараюсь донести до всех.
И снова впереди был Стас.
«Мне нужны другие части этой Зоны, — сказал он, оглянувшись как ни в чём не бывало, словно продолжая начатый разговор. — Осталось три дня, а тебе ещё надо дойти до «мечтала». Если не поспешишь, я умру. Это будет гораздо хуже простой смерти от проказы».
Д. Пучков: «Расскажите немного про вашу работу в архивах. Как работаете с источниками? Ведете ли карточки? Устанавливаете ли факты разными, независимыми источниками? Какие самые удивительные исторические источники находили, которые поменяли ваше видение тех или иных вопросов как историка?»
«Почему?» — спросил Тимур.
Е. Прудникова: Работать в самих архивах мне почти не приходится по двум причинам. Причина первая: я здесь, в Питере, а архивы в Москве. Я же не могу переехать в Москву, чтобы сидеть в архивах.
«Смотри».
Д. Пучков: Сейчас вам расскажут, что это выбивает абсолютно всю научную почву из-под ваших исследований.
И Стас побежал.
Е. Прудникова: Как-нибудь переживу. Я не диссертацию защищаю и даже не на форуме свое мнение доказываю. Конечно, брать в руки архивный листок — это ни с чем не сравнимое ощущение: само время смотрит тебе в глаза. Но хорошенького понемножку, а то зубы заболят. К счастью, есть вторая причина: сейчас такое количество опубликованных документов, в бумажных сборниках и в интернете, что в архивы надо лазать только по очень специальным поводам.
Тимур устремился за ним. Деревья и кусты проносились мимо, расступаясь, и смыкались за спиной, населяющие это место странные существа разбегались, не позволяя увидеть себя, оставляя лишь тени, поспешно расползающиеся вслед за хозяевами. А потом стало светлее, и Стас остановился.
Д. Пучков: И часто у вас такие поводы бывают?
Тимур завис над его плечом.
Перед ними раскинулся Обрыв — в настоящем, полном смысле этого слова. Здесь Другая Зона обрывалась. Вернее, обрывался весь мир.
Е. Прудникова: По большому счету, два раза — это книги о Катыни и о «голодоморе». Поэтому они и написаны с соавтором. Мой соавтор, Иван Иванович Чигирин — москвич, любит архивы, сидит в них. Он нашел все нужные архивные материалы по Катыни и по «голодомору». А самое большое «архивное» открытие — это то, что архивам доверять нельзя, потому что значительное количество архивных документов — фальшивки, даже лежащие там, не говоря уже про опубликованные. Поэтому, когда работаешь с архивными документами, желательно применять стилистический анализ — потому что подделать можно все: бумагу, исходные данные, все, кроме стиля. Стиль подделать невозможно.
Из-под ног Стаса земля уходила отвесно вниз, в полную серого тумана бездну.
Бездна тянулась вдаль сколько хватало глаз. Над ней парили части ландшафта.
Д. Пучков: Как бывалый криминалист, я с вами решительно не соглашусь в данном вопросе.
Тимур зажмурился. Ему доводилось играть в компьютерные игры (компьютер был у Бороды в «Сундуке»), и один раз в Интернете он нашёл код левитации, позволивший покинуть границы, за которые, по замыслу создателей игры, аватара игрока не могла выходить. Тимур тогда увидел подкладку компьютерной игрушки: какие-то сюрреалистические конусы и кубы, парящие посреди холодного серого пространства, изнанку зданий, уходящие в ничто коридоры, куски стен и обрывающиеся лестницы…
Е. Прудникова: То есть? А почему? Стиль тоже можно подделать?
Впереди было нечто похожее. Над бездной кружились деревья, бетонные плиты, куски асфальта, крыши домов, холмы и даже фигурки зверей. Они летали, заслоняя друг друга, поднимаясь в серую муть или медленно опускаясь. По самой поверхности густого туманного океана плыл огромный айсберг из слипшихся в бесформенную кучу деревьев, холмов и зданий, машин, поросших травой пластов земли и мутантов. Он уходил прочь от Обрыва, постепенно погружаясь в туман, чтобы в конце концов навсегда утонуть в нем, и тогда… Что тогда? Опуститься к невероятно далекому, вечно скрытому в глухой мгле дну? Или раствориться, став частичками тумана? Или, может, за сотни, тысячи километров от Обрыва, всплыть из океана серого ничто и подняться в бесконечную, прохладную, тихую пелену, заменявшую небо над бездной?
Д. Пучков: Конечно. Я про другое вам скажу: подделку всегда можно установить, практически всегда, выявить и разоблачить.
«Почему-то здесь совсем нет людей, — сказал Стас. — Только звери, а людей ни одного, заметил? Ну и ещё живут какие-то существа вроде призраков. Не знаю, кто такие, они всегда исчезают, стоит мне подойти. Может, это души мутантов из настоящей Зоны? Остатки их сознания?»
Е. Прудникова: Да, но это требует экспертизы, а кто позволит тащить к экспертам архивную бумажку? И то не всегда дает результаты. Мы распечатали из интернета и отдали на почерковедческую экспертизу знаменитые так называемые «Письма Берии из бункера». Экспертиза нам сказала, что письма подлинные. Один из знакомых Ивана Ивановича сделал то же самое — ему эксперт ответил, что письма фальшивые. Товарищи из КГБ мне сказали, что можно подделать документ так, что ни одна экспертиза по почерку подделку не распознает. А вот читаешь и по стилю сразу видишь, что это не Лаврентий Павлович писал.
Д. Пучков: Я с таким не сталкивался. Это, извините, ваши внутренние ощущения, которые к доказательствам не имеют никакого отношения. Если мы посмотрим картину Рубенса, и вы скажете: «Это не Рубенс». «Почему?» «Души нет». Вот это доказательство!
Тимуру было не до призраков.
Е. Прудникова: «Души нет» — это достаточно серьезно, потому что когда ты имеешь дело с документом, который человек писал от себя, а не подделывал чужой стиль и почерк, то как раз ощущается, что за ним стоит нечто, личность за ним стоит. Искусство перевоплощения — сложнейшее и до конца дается только гениям. Но вряд ли гений станет пачкать руки изготовлением фальшивок, он найдет своему таланту лучшее применение. А вот за фальшивкой личности не ощущаешь. Это не доказательство, но это помогает работать с источниками и отсеивать сомнительные. Например, у вас есть картина происходившего, и появляется некий документ, который в нее категорически не вписывается. Естественно, вы первым делом проверяете его на сомнительность…
Д. Пучков: И конечно, раз он не вписывается, то оказывается фальшивым.
«Что это? — сдавленно спросил он. — Это… обрыв мира!»
Е. Прудникова: Далеко не всегда. Иногда приходится менять картину.
«Нет, всего лишь обрыв этой части Зоны. Здесь есть отрезок скрытого пути к «менталу», но только отрезок. Чтобы сложить весь путь, нужны две другие части. Найди их».
Д. Пучков: Наука не про это. Наука, она про факты, а не про ощущения. Подделать тот гигантский массив, который хранится, просто физически невозможно. Была тут в интернете дискуссия: мол, выкопали грунт на три метра в Ярославле, перенесли в Новгород и там закопали — так Романовы пытались переделать русскую историю. Ведро — поверю, а целый Ярославль перенести в Новгород… То же самое и с документами.
«Где? Где мне их искать?»
Стас повернулся — и Тимур увидел, что с прошлого раза лицо брата изменилось. Похудело, кожа на скулах натянулась, теперь она казалась болезненнее и прозрачнее, и будто что-то чужое, неприятное и пугающее проступало сквозь знакомые черты.
Е. Прудникова: А все и не нужно. Массив — он лежит в архивном хранилище и лежит себе. Никто им особо не интересуется, туда не лазает. Это как с жертвами «голодомора» — вычисляли, «качали на косвенных», извращались по-всякому, чтобы подсчитать, сколько народу умерло. А всего-то и дела было, что пойти в ГАРФ и взять лежащие там цифры. Но ведь не пошли же! Иван Иванович первым их опубликовал, за столько-то лет…
«Что с тобой? — спросил Тимур. — Почему ты меняешься?»
Или вот с катынской темой какая история вышла. Как известно, катынское преступление не вошло в приговор Нюрнбергского процесса, и на этом основании утверждается, что трибунал отказал признать вину немцев в этом расстреле. Нам стало интересно, почему не вошло. Мы полезли в архив и взяли не выжимки из Нюрнбергского процесса, а подлинные стенограммы, они в Москве есть, в том же ГАРФе. Нашли там кучу интересных фактов. И что выяснилось? Оказывается, обвинение предъявлялось конкретному командиру полка связистов, который сумел доказать, что его там в это время не было. И только. Это совершенно не значит, что какой-нибудь другой немец не организовывал эти расстрелы.
«Я растворяюсь».
«Что?»
Катынская тема исползана, исследована под микроскопом, а эти стенограммы до сих пор не введены в исторический оборот. Они каким-то образом прошли мимо внимания катыневедов. Наверное, слишком глубоко в архиве лежали…
«Растворяюсь. Рассасываюсь, развоплощаюсь. Как кусок мыла в воде».
Д. Пучков: Какой странный подход.
Е. Прудникова: А вот так! Я и сама была удивлена. Поэтому подделывать весь массив нет никакой нужды. Обычно подделывают несколько документов, их публикуют, всячески пиарят, как это было с тем же «катынским пакетом». Напечатали четыре бумажки, подделки грубые настолько, что никакой экспертизы не надо, кричат, что подлинные, — и хоть ты плюй в глаза!
«Растворяешься в чём?»
Д. Пучков: А наука что говорит?
Стас повел вокруг неестественно худой рукой.
Е. Прудникова: Наука дипломатично помалкивает.
«В этом. Через три дня меня не станет. Если только ты не найдёшь две другие части. Тогда я спасусь».
Д. Пучков: Есть, например, историки, которые разрабатывают какое-то историческое направление — допустим, Катынь. Вам встречались такие специалисты, с которыми можно подискутировать на данную тему?
«Как ты спасешься? От чего? От своей болезни?»
Е. Прудникова: Лицом к лицу не встречались по той же причине: они в Москве, я здесь. Поэтому, когда со мной хотят поговорить, я отвечаю: «Пожалуйста, оплатите дорогу, я приеду». У меня нет проблем с тем, чтобы высказать свое мнение: я пишу книги, их печатают. А тратить свои деньги ради того, чтобы с кем-то подискутировать…
Ненормально тонкие и прозрачные губы изогнулись в грустной усмешке.
Д. Пучков: Для меня данный вопрос в ряде аспектов вообще удивителен. Когда появилась общеизвестная мразь под кличкой Суворов, настоящая фамилия Резун, официальная наука не сказала ничего. Вообще ничего! Десятки лет прошли, пока возбужденная общественность, в частности небезызвестный Алексей Исаев, начала его разоблачать… Это получается, что спасение утопающих — дело рук самих утопающих?
«Тим, болезнь в прошлом. Она уже доконала меня. Но я могу выжить, если ты сейчас придёшь в Логово, если всё сделаешь за три дня».
Е. Прудникова: За что я благодарна Суворову и не устаю ему выносить благодарности при каждом удобном случае — так это за то, что он возбудил общественность, а то бы она так и сидела на пятой точке ровно, и мы бы не имели той истории войны, которую сейчас имеем. Она большей частью написана не профессиональными, а «вольными» историками и началась как протест против Суворова.
«Что сделаю? — едва не закричал Тимур, выведенный из себя всеми этими недомолвками, таинственностью, этим Обрывом, за которым мир заканчивался, океаном серого тумана и безумным хороводом кусков реальности над ним. — Ты ждёшь меня в Логове? Ты прислал мне «слизень», чтобы через него связываться со мной? Что я должен сделать, скажи нормально!»
Д. Пучков: Это не так, скажу я вам. Подобные «труды» уродуют общественное сознание. И идиоты, начитавшись всяких помоев, в это верят, и переубедить их невозможно.
Стас сказал:
Е. Прудникова: Зато появилась куча людей, которые в итоге переубедили общество, а не идиотов. А идиотов зачем переубеждать?
Д. Пучков: Это пропаганда. Что значит «зачем их переубеждать»?
«Только «ментал» меня спасет».
Е. Прудникова: Если человек поверил пропаганде, а потом узнал, что его обманули, он станет только крепче в своих убеждениях и другой раз уже на грубую фальшивку не поведется. А если человек по каким-то причинам ненавидит страну, в которой вырос… Есть такие люди, которые в своих комплексах и жизненных неудачах винят не себя, а семью, строй, государство. Такому человеку Суворов действительно дает обоснование для его ненависти, но не было бы этого обоснования, он бы нашел себе другое. Если человек хочет верить — он верит, такого вы не переубедите, это невозможно.
И после этого всё снова закончилось.
Д. Пучков: У советской власти неплохо получалось.
* * *
Е. Прудникова: Нет, посадить — получалось, переубедить — нет. Зато эти люди получали мученический венец из колючей проволоки, что помогало им пиарить свои взгляды. Если бы Солженицын не сидел, кто бы поверил его «Архипелагу»? Резун стал тем кусачим оводом, который пробудил нашу пишущую и думающую общественность от перестроечного дурмана. А вот не надо было трогать войну! Главной ошибкой нашего противника стало то, что они тронули войну, маятник пошел обратно — ну, а уж коль скоро он пошел, его не остановить.
Хлопнула дверца, он очнулся. Дверца снова хлопнула, стало светлее — Жердь убрал ноги с крышки ящика. Тимур поднял голову, выглядывая в дырки, и сумел рассмотреть военного, сунувшегося в микроавтобус через водительскую дверцу.
Д. Пучков: Дальше пойдем. «Как ваши знания и взгляды проецируются на окружающих вас людей? Есть ли несогласные среди друзей, родственников? Ожидаете ли от вашей работы, что в обществе начнутся подвижки какие-либо, или такого ожидания нет?»
Е. Прудникова: Родственников у меня много, и они разные. Большей частью говорят: «А мы тебя по телевизору видели». Есть такие, которые всё лучше всех знают, есть такие, которые, увидев какую-нибудь ахинею в газете или телепередаче, спрашивают: «Это на самом деле было так? Или они врут?» Футболку со Сталиным мне тоже родственники подарили. Не потому, что сталинисты, а просто чтобы мне было приятно.
Спокойный голос одного из тех двоих, что ехали вместе с Растафарычем и бандитами, произнёс:
— Вам было дано указание не досматривать принадлежащие институту машины.
Друзья у меня большей частью занимаются тем же, чем и я, поэтому с ними мы спорим постоянно. Ну, либо вообще об истории не разговариваем, чтобы не испортить отношения. Что же касается общества… Какой смысл вообще всем этим заниматься, если не надеяться на подвижки в обществе? И ведь маятник пошел-таки назад. Например, Берию злодеем уже не считает практически никто, даже среди широкой публики, а ведь двадцать лет назад, когда Юрий Игнатьевич Мухин начинал эту тему, о нем доброго слова никто не говорил.
Молодой сержант недовольно покрутил головой, явно не желая слушать какого-то незнакомца в неприлично новеньком камуфляже, и тут на его ремне зазвенела трубка. Сержант вытащил из чехла большой армейский вариант мобильника — примерно таким же, насколько помнил Тимур, пользовался Филин, — нажал на кнопку, сказал: «Сержант Казякин на связи», — и стал слушать. Выслушав, ответил: «Так точно. Пропускаю». Убрал трубку в чехол, снова окинул взглядом людей в машине, задержавшись на бандитских рожах Жердя и Огонька, велел Растафарычу:
Д. Пучков: Далее. «Не кажется ли вам мультик про пирожок немного поверхностным аргументом? Не могли бы вы в „разведопросах“ приводить более точные ссылки на точные сведения, а не домыслы в стиле „скорее всего“»…
— Езжайте осторожно. У Периметра отморозки какие-то шастают, вертолётчики как раз операцию против них затеяли.
Е. Прудникова: А чем плох мультик «Пирожок»?
— Это ты о ком? — заинтересовался Жердь. Сержант, не удостоив его ответом, захлопнул дверцу, ушёл.
Д. Пучков: Что там такое?
— Ну, чего встал? — произнёс Филип нетерпеливо.
Е. Прудникова: А там одна из причин «голодомора». Котик и собачка не работали, ничего не делали, а потом пришли за своим кусочком пирога — ну, их и выгнали. Тогда давайте ни на что не ссылаться, даже на евангельские цитаты. «Кто не работает, тот не ест», — это ведь тоже поверхностно, правда?
Тимур распрямил затекшую руку, вытянул ноги, упершись ступнями в стенку ящика. Загудел двигатель под полом, и машина поехала. Неразборчиво загомонили Жердь с Огоньком, на них прикрикнул Филин, что-то произнёс Растафарыч… Тимур не слушал. Даже в железном ящике он ощутил, что теперь всё иначе. И свет, проникающий сквозь круглые дыры в крышке, и воздух — всё стало иным. Вокруг была Зона.
Д. Пучков: Это не аргумент, это аналогия.
Е. Прудникова: Мультик тоже аналогия — товарищ, наверное, просто не понял. Что касается точных ссылок, аргументов и фактов — я не собираюсь этого делать. Я пишу книги, это мой заработок, поэтому если кому надо — идите в книжный магазин покупайте, читайте, в книжках и документы, и ссылки — а я буду иметь с этого свой процент. В «Разведопросах» я рассказываю только о самых общих вещах. А когда я говорю «скорее всего» — это вообще не аргумент, это вывод. Это значит: девяносто процентов за то, что было так, все на это указывает, но десять процентов все же за то, что это не так.
Д. Пучков: Повторим для тех, кто в танке: ролики снимаются для того, чтобы сподвигнуть граждан думать и искать самостоятельно. Залез в книгу, почитал, заинтересовало то, заинтересовало это. «Разведопрос» — это входная точка, а дальше из нее во все стороны идут тропинки, по которым надо идти самостоятельно, каким бы странным вам это ни казалось.
И тут читатель спрашивает: «Елена, давно ли вы были у пси хиатра?»
Е. Прудникова: Я получила этот вопрос как раз перед своим днем рождения. Мы сидели рядом с моим другом-психиатром, я его спросила: «Как?», он сказал: «Никак. Не по моей специальности». Если это шутка, то шутка, по-моему, достаточно дебильная, а вот если это сказано всерьез, то автору вопроса самому нужно показаться. Потому что когда человек говорит не то, что ты думаешь, а ты его считаешь сумасшедшим, это повод пойти к психиатру в первую очередь тому, кто так считает.
Д. Пучков: Для многих, кто пожизненный подросток, крайне странно, что у людей бывают другие мнения, другие политические взгляды, другая вера и прочее. Поскольку он умный и нормальный, совершенно очевидно, что умные и нормальные только те, кто думает так же, как и он, и верит в то же, во что и он. А всем, кто отличается, надо провериться у психиатра.
Глава 6
Е. Прудникова: Ну вот, психиатр ничего не нашел, все настолько уныло нормально, что даже противно.
Тимур долго рассматривал «слизень», положив его на грудь и скосив глаза, гладил шероховатую мягкую поверхность. Попытался надорвать её ногтем, потом снял с ремня нож. Микроавтобус катил по приграничной, наименее опасной части Зоны к лагерю НИИЧАЗа, и Тимур впервые задумался, как Растафарыч собирается выпускать его из ящика. И из лагеря, если на то пошло. Ведь наверняка волосатый раньше провозил сталкеров, когда в машине, кроме него, никого не было, и выпроваживал их до того, как въезжал на территорию лагеря. А что теперь? У Растафарыча, может, и плана никакого нет на такой случай. Что, если в лагере начнут выгружать барахло из микроавтобуса? Не один же он будет это делать, наверняка подвалят те, кому предназначены присланные из института приборы, — откроют длинный ящик в салоне… А тут ещё Филин с двумя бандитами рядом.
Д. Пучков: Перейдем теперь к нашей теме. У меня большой интерес относительно таких процессов, как коллективизация, раскулачивание. Хотелось бы с вами про это поговорить: где корни данных явлений, отчего все случилось и почему пошло именно так? Как известно, программа коллективизации была принята для того, чтобы уничтожить русский народ…
Но сделать Тимур ничего не мог, оставалось лишь ждать.
Е. Прудникова: Вне всякого сомнения. Был у нас такой замечательный русский народ, Бога почитал, царя обожал, дети креститься начинали раньше, чем ходить, крестьяне хлебушек растили, сами питались здоровой пищей и державу кормили… Потом пришли злые большевики, всех развратили, обманули, посулили рай на земле, а вместо этого всех уничтожили, а тех, кто остался, превратили в тупой безликий «совок». Примерно так выглядит история от журнала «Огонек».
Слегка прижав ладонью артефакт к груди, он очень осторожно погрузил в него кончик ножа. Показалось, что «слизень» шевельнулся… Да нет, это просто машина качается, а с нею — и ящик, и сам Тимур.
Вот только непонятно, почему это армию великого русского народа японцы побили (я уж про немцев и не говорю), а тупой «совок» сгреб один из самых кошмарных режимов в обозримой истории, как бульдозер мусорную кучу. И делали это в большинстве своем те самые крестьяне, которые только и мечтали, чтобы кто-нибудь пришел и освободил их от большевиков и от их колхозов…
Он провернул нож и вытащил лезвие, отведя в сторону надрезанный кусочек.
«Слизень» вздохнул.
Д. Пучков: Ну, давайте посмотрим, что же там в деревне было, что можно было сделать теоретически, что можно было сделать практически, что сделали, к каким результатам это привело, что было не так, как лжет лучший друг отечественной самопровозглашенной интеллигенции Солженицын. И как получилось, что это чудовищное издевательство над русским народом и геноцид вознесли этот народ на такие высоты, с которых он до сих пор падает и никак упасть не может.
То есть он слегка раздулся и опал, при этом послышался какой-то невнятный звук. Тихий, он раздался совсем рядом — только поэтому барабанные перепонки и уловили его сквозь рокот мотора, стук камней по днищу машины и скрип жести.
Е. Прудникова: Кстати, в советское время эта тема была прекрасно разработана. Вот, например, был такой историк Николай Ивницкий, написал шикарную книгу: «Классовая борьба в деревне и ликвидация кулачества как класса», где сказано про коллективизацию, в общем-то, все, что надо сказать. В 90-е годы, кстати, он написал еще одну — «Коллективизация и раскулачивание», где точно те же факты интерпретируются с совершенно другой точки зрения. Причем факты абсолютно одинаковые. Это как иллюстрация к тому, что такое историческая наука. Но книг было достаточно, от научных до детских, которые разрабатывали все эти темы.
Тимур приподнял голову, уставившись на то, что открылось под шкуркой. Взялся за неё двумя пальцами и медленно потянул, обнажая влажный, слизистый бок. Оно что, живое? Плоть артефакта напоминала желе и слегка подрагивала, в глубине её проступало что-то неаппетитное, вроде светящихся внутренностей: изогнутые мерцающие пласты, гирлянды лиловых почек, длинные колбаски и синеватые комки…
Д. Пучков: Вся беда, с моей точки зрения, заключается в том, что есть некие официальные рупоры пропаганды, которые должны доносить до населения некую точку зрения. И точка зрения доносится, мягко говоря, странная. Зачем вы врете? Врут, врут, а в результате… Большевики этому наилучший пример. Они предпочитали не говорить о чем-то, не выносить сор из избы: про голод, про репрессии — вроде как всего этого и не было. А в результате выпрыгивают Солженицыны, которые гадят в мозг населению всей страны, и потом, чтобы это дерьмо оттуда вымыть, нужны десятилетия. А где рассказы про подвиги и свершения предков? Это же тектонические изменения в родной стране, которые нас привели к достаточно серьезным вещам — например, к победе в Великой Отечественной войне. Уж не колхозы ли кормили Красную армию? Или это кулаки в своей ссылке подняли хозяйство?
«Слизень» опять дрогнул, словно ему было больно. Что это за артефакт такой? Артефакты — это сросшиеся, спрессованные или слипшиеся комки травы, почвы, древесины и камней, а тут явно живой организм! Но аномалии не создают жизнь — они преобразуют фрагменты окружающего мира за счет своей аномальной энергии, они изменяют и убивают, но не зарождают! А это…
Е. Прудникова: Еще американцы помогали, но в основном все-таки колхозы.
Осознав, что, возможно, делает «слизню» больно, Тимур вернул надрезанный кусочек шкурки на место. Тот сразу прилип, из-под краев проступило клейкое вещество, похожее на древесную смолу; идущий из разреза мутный свет погас.
Д. Пучков: Возможно, это как-то взаимосвязано — стройки коммунизма с колхозами, снабжение армии с колхозами?
Вверху раздался голос Огонька:
Е. Прудникова: Сейчас даже самые ярые антисоветчики признают, что колхозы накормили страну, но они кричат о жертвах. И они кричат, что это было ломание крестьянства через колено. Но что характерно — никто ведь не говорит, как надо было сделать. Максимум, чего от них можно дождаться — так это невразумительных ссылок на некие «чаяновские традиции». Ну какие традиции могли быть у сына московского купца Чаянова, который изучал сельское хозяйство за границей? Традиции английского фермера или немецкого бауэра?
— Эй, водила, что там впереди?
А какое ломание крестьянства через колено может быть хуже того, как его ломал Столыпин?
Тимур стал заворачивать «слизень» в зеленуху. Донёсся голос Растафарыча:
Это он ломал, а большевики, наоборот, по шерстке гладили, потому-то у них все и получилось. Через колено ломали 3 % населения. Другое дело, что наши профессора больше сочувствуют богатеньким…
— Что-что, дорога. Роад, стало быть, ту хэлл, что там ещё может быть?
Д. Пучков: Естественно.
— Какой ещё тухел? — проворчал Огонёк. — Я видел там чё-то.
— Что? — сразу насторожился Филин.
Е. Прудникова: Они себя ассоциируют с профессором Преображенским, у которого семь комнат и который хотел бы восьмую, а не с каким-нибудь Швондером, который в детстве спал вместе с братьями и сестрами на полу в куче тряпья, а теперь улучшил социальное положение — имеет аж целую койку в жилтовариществе. Отсюда естественное сочувствие социально близким, отсюда и взгляды. А у меня все предки из бедных крестьян, которым советская власть дала все, я-то с какого перепугу стану сочувствовать профессору?
— Да это… подозрительное чего-то.
Д. Пучков: Снова все упирается в корни?
— Тебе вечно что-то мерещится, — заворчал Жердь, после чего сквозь рокот двигателя донеслись выстрелы.
Е. Прудникова: По-видимому, корни человека как-то влияют на его понимание исторических процессов. Если бы мне в детстве бабушка рассказывала, как ее с родителями крестьяне выкидывали из имения, книги сожгли, в рояль нагадили — у меня, возможно, был бы другой взгляд. Но мне бабушка рассказывала, как они с матерью ходили искать отца в овраг, где белофинны расстреливали русских крестьян, — она родилась в Выборгской губернии. И поэтому я смотрю на историю не с мыслью о потерянном имении и счете в банке, а с мыслью о трех высших образованиях, полученных моими беднейшими, от сохи, предками…
Тимур сунул «слизень» в карман. С частым стуком пули ударили в правый борт и в стекло, которое, скорее всего, было бронированным. Глухо заухал Филин, машина сильно качнулась.
Ящик затрясло, когда микроавтобус пошёл юзом, и Тимур расставил локти, упираясь в стенки. Закричал Растафарыч, дружно завопили Жердь с Огоньком, машина накренилась и рухнула на левый бок.
Тимур вскрикнул, больно ударившись плечом, но вряд ли кто-то расслышал. Взвыл и заглох двигатель, захрустели кусты, потом его приложило лбом о крышку. Придя в себя, он почувствовал, что задыхается, и не сразу врубился в происходящее — решил, что находится в гробу, заорал с перепугу, забился, колотя по металлу…
Беседа 1-я
Сверху доносились крики и выстрелы. Кое-как согнув ноги, Тимур уперся коленями в крышку ящика. Жесть выгнулась, скрипнули запорные скобы, одна с щелчком отлетела, другая затрещала и лопнула, отчего крышка распахнулась, ахнув по борту машины, который теперь стал полом.
Два века рабства
Е. Прудникова: Итак, насчет корней. Чтобы говорить о коллективизации, надо сперва поговорить о русском сельском хозяйстве, понять, в каком оно было состоянии и как дошло до жизни такой. Например, во время Смуты начала XVII века было один за другим три неурожайных года, практически полностью неурожайных, а смертельный голод начался лишь на третий год. Представляете? Два года практически без урожая, а люди живут, и только на третий год умирать стали.
Он выкатился из ящика. Автобус лежал на левом боку, обе дверцы справа распахнуты, в них высунулись бандиты и двое людей в камуфляже — все они стояли на спинках кресел, оказавшихся сверху.
Д. Пучков: А это у них было попрятано или царь-батюшка приберег?
На четвереньках, вытирая кровь с рассеченного лба, подполз Растафарыч.
Е. Прудникова: Это у них не попрятано, а просто лежало в амбарах. Царь-батюшка помогал, монастыри помогали… но при тогдашних средствах сообщения возможности-то были ограничены. И все же люди держались. В начале же XX века один неурожай — и все, полстраны голодает. Это если говорить о массовом голоде, а в индивидуальном порядке множество народу каждый год голодало, и положение постоянно ухудшалось.
— Школьник, ты как? Я думал, конец тебе, дэтнулся с перепугу!
Д. Пучков: И как же дошло наше сельское хозяйство до жизни такой?
— Надо выбираться, — прошептал Тимур, нащупывая пистолет.
Е. Прудникова: Виноват в этом в первую очередь царь Алексей Михайлович, которого, не знаю за что, прозвали Тишайшим. Наверное, по иронии судьбы. Почему друга Робина Гуда Маленького Джона назвали Маленьким Джоном? Потому что был двух метров ростом. Думаю, и Алексея Михайловича назвали Тишайшим по той же причине.
Люди через дверцы лезли из машины на склон глубокой канавы, в которую она свалилась. Снаружи стреляли.
Д. Пучков: Наверное, потому что при нем было тихо.
— Рюкзак где?
Е. Прудникова: Да, очень тихо, почти как при Ленине. Один церковный раскол чего стоит!
— Вот он, вот. — Волосатый за лямку подтащил к нему рюкзак, Тимур схватил его и встал на колени.
— Как нам вылезти? Лобовуха цела, дверцы с этой стороны к земле прижало…
Но давайте заглянем еще на век назад. Был такой царь Иван Четвертый, по прозвищу Грозный, мужик хитрый, не зря его Сталин любил. Он опирался на дворян против бояр, а на народ против элиты. Поэтому ему народ обижать было не с руки. Кстати, именно он окоротил аристократию, и он же ввел земское самоуправление, которое спасло страну в Смуту. Кузьма Минин ведь был земским старостой и ополчение собирал, пользуясь именно этим механизмом… Вообще, Грозный много интересных вещей ввел, и все больше в интересах государства — не зря его российские историки, державшие руку правящего класса, так не любили.
— Люк в потолке есть!