Купер отмечает, что от Мадлен сильно пахло спиртным, а неподалеку на полу стояла полупустая бутылка джина «Хендрикс». Моя клиентка дешевку не пьет. У нас дома «Гордонс», и я беру на заметку: нужно купить «Хендрикс» и попробовать его с огурцом – такой способ забыться изощреннее. По словам Купер, сначала Мадлен ни на что не реагировала – сидела на полу, крепко прижав колени к груди. После нескольких попыток разговорить Купер легонько потрепала хозяйку по плечу, и тогда Мадлен сосредоточила на ней внимание. Купер заявила, что нужно позвонить, Мадлен молча согласилась. Прямо из спальни Купер с сотового набрала 999, потом впустила приехавшую полицию. Мадлен так и сидела на полу в той же самой позе. Когда полиция увозила Мадлен, та, по словам уборщицы, была совершенно, до пугающего спокойна.

Что чувствовала бы я, только-только убив Карла? Шок? Отрицание произошедшего? Мадлен впрямь напилась заранее или убила мужа и напилась потом? Знаю, опьянением она оправдаться не пытается – для нее это нереально в любом случае, – но расклад интересный. Смиты ссорятся, пьяный Эдвин вырубается, Мадлен закалывает его спящим… Такая Мадлен не похожа на ту, которую я видела в Беконсфилде. Я видела женщину нервную, вне сомнений, эмоциональную, но при этом воплощение самообладания, холености и шика. Такие самоконтроль не теряют.

Я снова читаю свидетельские показания, самый последний параграф, где Купер описывает, как выглядела Мадлен, когда спустилась на первый этаж в сопровождении полицейских.



«Хозяйка всегда носит бежевое, кремовое и подобные цвета, поэтому, когда она встала и спустилась вниз, кровь бросилась в глаза. Столько крови… Рукава потемнели по краям, как от воды, когда посуду моешь, спереди джемпер тоже потемнел. Кровь, кровь, все было в крови, даже собака. Окрас у нее непрактичный – грязь видна сразу. Еженедельно мыть собаку – моя обязанность. Из-за ее лая и беготни сразу по приходе я не заметила, потом увидела: в бурых пятнах у нее весь нос, вся морда. Пришлось сразу ее мыть, и мне было очень не по себе. Казалось, что стошнит. Чтобы смыть всю кровь, шампунь понадобилось наносить трижды».



Собака, кровь, запах дерьма в холле. Представляю, как собака стояла в ванне, как Купер скребла-скребла ее, как у собаки шерсть липла к коже, как вода стекала сначала ржаво-красная, потом наконец чистая. Я переплетаю пальцы рук, чувствуя, как медленно и мерно пульсирует в венах кровь. Потом качаю головой. Мне и реальности хватает – нужно отрешиться от ужасов и спокойно изучать обстоятельства дела. Моя работа не вдыхать мерзкий запах смерти, а разложить хаос на составляющие и классифицировать их соответственно законам, с одной стороны, и практике защиты по нормам общего права – с другой.

Звонит телефон – это секретари напоминают, что мне пора выходить. Я складываю документы и убираю их на полку за письменным столом, надеясь, что образ собаки с окровавленной мордой перестанет меня преследовать.

Глава 11

По дороге в контору Патрика я звоню ему, но снова попадаю на голосовую почту и снова оставляю сообщение:

– Знаю, то первое сообщение оставлять не следовало, извини меня. Просто я сильно нервничаю и хочу с тобой поговорить.

Хорошо хоть анонимок больше нет. Чансери-лейн полна идущих на ланч, несущих пакеты с едой из «Прэт энд Ит», на ходу уткнувшихся в сотовые. Черный костюм, черные лодочки, целеустремленный вид – я вливаюсь в их массу.

Хлою я застаю в приемной. Она машет мне и жестом приглашает войти в кабинет Патрика.

– Я туда ее отвела, – сообщает Хлоя, понизив голос настолько, что я слышу ее лишь потому, что стою рядом. – По-моему, она сильно нервничает… Пожалуй, это естественно, – после паузы говорит Хлоя, которая мне кажется человеком без нервов.

– Спасибо, – благодарю я. – Пойду к ней.

Мадлен безупречна. Волосы идеальными волнами струятся ниже плеч. Сегодня она не в трикотаже, а в классическом пиджаке, снова кремово-бежевом, судя по переплетению нитей, твидовом. Манжеты чуть находят ей на кисти, и я стараюсь не глазеть, не представлять эти руки окровавленными.

Мадлен сидит у стола Патрика с клиентской стороны. Я прохожу мимо к стулу с другой стороны. В кабинете полумрак, жалюзи, как всегда, полузакрыты. Ни разу не была в этом кабинете при ярком освещении, вне зависимости от времени суток. Я усаживаюсь, достаю документы и включаю настольную лампу. Ее желтый свет погоды не делает.

– А давайте поедим! – предлагает Мадлен. – Я вдруг сильно проголодалась. Не хочу вас задерживать, но нельзя ли нам поговорить за ланчем?

Такого я не ожидала. Мой первый порыв – сказать «нет», но, приглядевшись, я вижу, как некомфортно Мадлен. Она сидит на краешке стула: плотно скрестила ноги, растирает ладони. Я вспоминаю цель этой затеи – поговорить с Мадлен тет-а-тет, помочь ей расслабиться, чтобы получить информацию, необходимую для грамотной защиты ее интересов в суде.

– Почему бы и нет, если удастся найти тихое местечко? – говорю я. – Тут неподалеку есть винный бар, в котором сейчас не должно быть слишком людно.

Мы выходим из кабинета Патрика, и я заглядываю к Хлое:

– Мы на ланч сходим.

Хлоя вскидывает бровь, поэтому я подхожу к ее столу и, понизив голос, поясняю:

– Вы правы, она сильно нервничает. Еда и менее формальная обстановка помогут ей успокоиться.

– Пожалуй, ты права, – кивает Хлоя и снова утыкается в документы, которые читала до моего появления. – Приятно было повидаться!



Направляемся мы в «Джасперс», подвальный бар непо далеку от Хай-Холборн. Как я и надеялась, там не слишком людно. Я прошу столик в углу, и нас за такой и сажают. Мадлен устраивается на банкетке, я – спиной к залу.

– Воды вам принести? Газированной или без газа? – осведомляется официант.

– Газированной? – спрашивает Мадлен и смотрит на меня: согласна, мол?

Я киваю.

– А вино желаете?

Я открываю рот сказать, спасибо, мол, воды достаточно, но Мадлен меня опережает:

– Да, я бы выпила бокал. Что скажете? – Она снова смотрит на меня.

Пить не стоит, я же на службе. С другой стороны, цель этой затеи снять с Мадлен напряжение.

– Мне маленькую порцию, – говорю я.

– Два маленьких бокала «Совиньон-блан», пожалуйста, – просит Мадлен, снова повернувшись к официанту.

Отодвинув нож и вилку в сторону, я кладу перед собой синий блокнот, снимаю колпачок с ручки и пишу: «Беседа с Мадлен Смит, 31 октября, среда». Отрываю рот, чтобы задать первый вопрос, но тут официант приносит вино. Ставит бокалы на стол, но так неловко, что вино льется через край на блокнот и чернила размазываются. Я промокаю пятно салфеткой, досадуя, что страница испорчена.

– Будем! – Мадлен поднимает бокал.

Я морщусь, но через секунду поднимаю свой бокал и чокаюсь. Все это совершенно неправильно.

– Будем!

Мадлен делает большой глоток, вздыхает, улыбается, смотрит по сторонам:

– Спасибо, что согласились перенести нашу беседу из офиса сюда. Здесь намного приятнее. Как будто жизнь снова стала нормальной. Я никуда не выбиралась с тех пор, как это произошло…

Меня поражает, что «это произошло» относится к кровавой сцене, о которой я совсем недавно читала. Я присматриваюсь к Мадлен, надеясь разглядеть хоть тень эмоций, но она штудирует меню. Для стороннего наблюдателя мы наверняка подруги, устроившие совместный ланч, а не подозреваемая в убийстве и ее барристер.

– Полагаю, вам очень непросто. – Я стараюсь сохранять нейтральный тон и не думать, насколько аномальна эта ситуация.

– Да, в самом деле. – Мадлен делает глоток вина. – Ну, что мы будем есть?

Я смотрю на меню. Еда меня не волнует – мне скорее бы начать беседу.

– Нам нужно многое обсудить, – многозначительно заявляю я.

Мадлен продолжает с упоением изучать меню, и я снова пробегаю его глазами. Стейк, я буду стейк. На секунду появляется мысль: «Кто за это заплатит?», но вот я делаю еще один глоток вина и понимаю, что мне все равно.

– Так что вы закажете? – интересуется Мадлен.

– Стейк, наверное. Обжаренный с обеих сторон, – отвечаю я.

– Я тоже. Отличная мысль! Нужно красное заказать. – Мадлен снова углубляется в меню.

Я открываю блокнот на не залитой вином странице и снова пишу дату и заголовок.

– Мадлен, вы же понимаете, мы здесь, чтобы обсудить состояние вашего дела и ваше заявление на предстоящем слушании.

Не отрываясь от меню, Мадлен кивает и жестом подзывает официанта.

– Бутылку «Шатонеф-дю-Пап», – говорит Мадлен, показывая список красных вин в лежащем перед ней меню.

Официант записывает заказ. Судя по выражению лица, Мадлен его впечатлила. Я снова гадаю, кто заплатит за этот ланч, но большой глоток совиньона смывает опасения и дарит прилив смелости. Это я провожу встречу и верховодить Мадлен больше не позволю. Я беру инициативу в свои руки.

– Мадлен, я вправду должна задать вашим несколько вопросов. Нам нужно разобраться в ваших отношениях с мужем, – заявляю я.

Радостного оживления как ни бывало – Мадлен прижимает ладони ко рту. По лицу у нее расползается румянец.

– Простите, но выбора действительно нет. По вашим словам, последнее, что вы помните о воскресном вечере, – заявление мужа о том, что он хочет вас оставить. Это верно?

Мадлен собирается ответить, когда официант приносит заказанное ею красное вино. Начинается целое шоу с рассказом-показом-разливанием, и Маделен, снова сама уравновешенность, берет чистый бокал, кружит в нем вино и одобрительно кивает. Официант доливает вина Мадлен и наполняет бокал мне. Я хочу сказать, что пить больше не буду, но тут появляется другой официант с блокнотом и спрашивает, какую еду мы закажем.

– Нам обеим стейки, пожалуйста, – отвечает Мадлен. – Средней прожарки. К ним зеленый салат. Хорошо, Элисон?

Я улыбаюсь и киваю. Ну и встреча у нас! Всем моим стараниям вопреки у руля Маргарет. Она жестом показывает на вино, словно предлагая попробовать, и я, смирившись, так и делаю. Вино божественное, куда лучше совиньона, который я только что пила. Оно мягче, выдержаннее. Терпкий аромат успокаивает – досадно, что мы дела не касаемся, но Мадлен такая хрупкая и нервная, что трудно ее не жалеть. Пиджак на ней явно дизайнерский, но на плечах болтается. Кашне, которое я заметила еще в кабинете у Патрика, отвисло, обнажив жилистую шею. В зеркале за спиной у Мадлен мое лицо кажется чуть ли не в два раза шире, чем ее. Я снова прикладываюсь к своему бокалу.

– Элисон, мне так не хочется говорить с вами об этом, – признается Мадлен. – Мне хочется просто насладиться ланчем.

– Понимаю, но мне нужно получить от вас показания, чтобы оказать вам грамотную помощь. Мадлен, за убийство вам грозит пожизненное, – поясняю я, наклонившись к ней через стол. – Возможно, нам удастся подать преступление как менее тяжкое и добиться смягчения приговора.

На миг Мадлен прячет лицо в ладонях, потом опускает руки и вскидывает подбородок. Она собирается заговорить, но тут официант подает нам стейки, ставит их на стол, потом уходит и возвращается с салатом и двумя острыми ножами. Я надрезаю свой стейк – на тарелку выливается лужица крови. Это не средняя обжарка – практически сырое, темно-красное мясо блестит в свете ламп, из-под коричневой корочки брызжет желтый жир. Я отправляю кусочек в рот, прожевываю, глотаю. Мадлен на свою порцию даже не взглянула. Бокал у нее опустел, она подливает себе красного. Я собираюсь сказать… хоть что-нибудь, дабы вернуть ее к обсуждению дела, но Мадлен начинает говорить сама:

– Даже не знаю, когда все пошло наперекосяк. То есть… понимаю, вы думаете о тех таблетках. Я же видела, какое лицо у вас было, когда я о них рассказывала.

– Простите, я не хотела… – лепечу я.

– Ну конечно, нет. Но, как я говорила в тот раз, стороннему наблюдателю понять сложно. Эдвин всегда умел принимать оптимальные решения. Особенно поначалу… – говорит Мадлен, глядя мне за плечо. Я продолжаю отрезать, прожевывать, глотать, только бы не нарушать ее спокойствие. – Он частенько перегибал палку и все решал за нас. За меня. И я не возражала, даже с облегчением вздохнула: кто-то наконец взял все под контроль. Я очень любила его, очень хотела сделать счастливым. Делать его счастливым получалось не всегда. Я частенько прокалывалась. – Мадлен снова делает паузу и пьет вино.

– В каком смысле прокалывалась? – уточняю я, когда пауза затягивается.

– Я не умела нормально готовить. Я плохо заботилась о его клиентах. Я даже себя правильно подать не могла. Наверное, я была слишком молода и не понимала, что требуется и что для меня это работа так же, как для Эдвина. Как его продолжению, мне следовало стараться, иначе я его подводила.

– Когда вы его подводили, что-нибудь случалось? – спрашиваю я.

– Эдвин очень сердился… Но опять-таки по моей вине. Я злоупотребляла его терпением – плохо готовила, плохо одевалась. Неудивительно, что он сердился. И я на его месте сердилась бы.

– Мадлен, а когда Эдвин сердился… что он делал? – Я стараюсь, чтобы мой голос звучал спокойно и ровно.

Мадлен поднимает левую руку и поворачивает ладонью ко мне. Лишь посмотрев на нее пару секунд, я догадываюсь, что́ она мне показывает. Левый мизинец выгнут, как коготь.

– Он не выпрямляется. С тех самых пор, как… – Мадлен не договаривает.

– С тех пор, как что? – тихо спрашиваю я.

– У меня подгорело мясо. Ужин устраивался для одно го из основных клиентов Эдвина и его супруги. Эдвин объяснял, что они очень разборчивы и питаться привыкли в самых лучших местах… Я сказала, что еду лучше заказать, но Эдвину хотелось окружить их настоящим английским гостеприимством…

– И что?

– Я напортачила. Слишком много выпила. – Мадлен смотрит на свой бокал, смеется и делает большой глоток. – Мясо подгорело. Меня подташнивало. Мы заказали доставку. Я думала, что все прошло нормально, но когда гости уехали… В тот вечер я напилась так, что боль почти не чувствовала, а вот наутро…

– Мадлен, что он сделал? – спрашиваю я.

Мадлен выдерживает паузу и делает глубокий вдох:

– Эдвин взял мою руку и гнул палец назад, пока он не сломался.

Я складываю ладони вместе, начисто забыв про стейк:

– Вы в больницу ездили? – Сохранять нейтральный тон очень сложно.

– Нет, Эдвин не разрешил. Думаю, палец сломался в нескольких местах, поэтому сейчас он кривой. Я пыталась его перевязывать, но он не выпрямлялся. Понимаете, почему мне неприятно говорить на эту тему?

– Да, понимаю. Послушайте, я прочла отчет психиатра, и в нем ничего подобного не упоминается. Ваши отношения с мужем описаны как типичные и нормальные.

– Он о таких вещах не спрашивал, а мне не хотелось ворошить прошлое, – поясняет Мадлен.

– Понимаю, как вам это трудно, но нам нужно знать все, Мадлен. Все. Вам придется побеседовать с психиатром еще раз и сообщить ему все эти факты.

– С тем я больше разговаривать не буду. Он мне не понравился, – говорит Мадлен.

– Хорошо. Мы подберем другого. Вы должны снова поговорить со специалистом, нравится вам он или нет. Дело слишком важное. Новые факты могут превратить преднамеренное убийство в непредумышленное и принципиально повлиять на исход дела.

Атмосфера неуловимо меняется, сопротивление, которое я прежде чувствовала, расходится волнами и исчезает. Мадлен вздыхает, словно ждала этого, словно я избавила ее от бремени. Легче становится и мне: нестандартное решение привести клиентку в ресторан и выпить с ней себя оправдало. Я подобрала ключик к делу.

– У нас есть время? – спрашивает Мадлен.

– Да, есть. Об этом не беспокойтесь. Время у нас точно есть. Давайте поедим, потом вы мне все расскажете. Я ваш рассказ запишу, и станет ясно, в какой мы ситуации.

– Ну, хорошо. Я и прежде не собиралась вводить его в заблуждение, но всей правды не говорила. Больше не буду мотать вам нервы. – Мадлен смеется, но снова невесело, потом начинает есть свой стейк, аккуратно разделывая мясо.

Бутылку красного мы допиваем, но больше ничего не заказываем и переключаемся на кофе. К концу встречи я исписываю несколько страниц блокнота и четко представляю, что делать дальше. Когда приносят счет, я оплачиваю его без колебаний: необходимый мне прорыв. Я провожаю Мадлен до станции метро Холборн и бреду по Кингзуэй с головой, гудящей от услышанного.



Патрик перезванивает мне в районе пяти:

– Что это еще за сообщение?

– Я же оставила еще одно и извинилась, – отвечаю я.

– Да, но я не пойму, в чем дело.

– Я просто пытаюсь разобраться с анонимками. Они могут иметь отношение и к тебе, и ко мне, – говорю я.

– Они могут иметь отношение к кому угодно – к твоим бывшим клиентам, к знакомым твоего мужа. На связь со мной ничто не указывает.

– Кое-что указывает. Я всегда получаю их после встречи с тобой.

– Так это, наверное, лишь совпадение. Ты уж постарайся реагировать спокойнее.

– Что, по-твоему, мне делать?

– Тут особо ничего не сделаешь. Нужно подождать, последует ли продолжение. Пока напрямую тебе не угрожали. Если начнут, обратишься в полицию.

Патрик прав. Я собираюсь сказать ему об этом, но он не дает.

– И, если честно, тебя не касается, сплю я еще с кем-то или нет. Из нас двоих в браке состоишь ты, а не я. Напоминать об этом я точно не должен.

– Да, да, ты прав, конечно, – лепечу я, потому что с этим не поспоришь. – Я глупость написала. Просто испугалась слегка.

– Ладно. От встречи с Мадлен толк есть? Хлоя сказала, вы в «Джасперс» отправились. Надеюсь, до пьянки не дошло.

Патрик шутит. Он наверняка шутит. Неужели мы из-за этого поссоримся? В правом глазу глухо бьется пульс – напоминание о выпитом нами вине.

– Спасибо за заботу, но я была абсолютно трезва. – Я очень стараюсь говорить с достоинством. – Деловая встреча таковой осталась, хоть мы и решили провести ее в винном баре. Мадлен дала мне множество показаний.

– Надеюсь, ты не нажралась по-черному и хоть половину их запомнишь, – язвит Патрик.

Ни дать ни взять разговор с Карлом. Я делаю глубокий вдох. Потом еще один.

– Я напечатаю тебе свои записи, и ты все сам увидишь, – обещаю я и отсоединяюсь.

Напечатав свои записи и заключение, я е-мейлом отправляю их Патрику. Я предоставляю ему план действий, список свидетелей, которых нужно разыскать, и доказательств, которые нам потребуются. Я стараюсь придерживаться делового, профессионального тона и обращаться к нему лишь как к инструктирующему адвокату. Получается неплохо: к заявлению Мадлен я добавляю правовой анализ, необходимый для обоснования своей позиции. Едва отправив письмо, я разлогиниваюсь и выключаю компьютер. Пора домой.

На улице стемнело. Я качу сумку по Фаунтин-корт. Фонари уже горят, в воздухе легкая дымка. У Темпла типично диккенсовская атмосфера, которая сводит туристов с ума. Я прохожу мимо целой группы, которую ведет гид. Она рассказывает историю зданий, и мне хочется остановиться, примкнуть к группе, сделать вид, что я понятия не имею о происходящем за этими стенами. Хочу, чтобы романтический вид соответствовал действительности, чтобы внутреннее убранство было под стать – камины, неярко горящие светильники, а не канцелярские шкафы и криво приклеенный гипсокартон. Барристеров туристы тоже наверняка представляют на романтический лад, в длинных мантиях, в париках из конского волоса, борющимися за правду и справедливость. Порой такие фантазии возникают и у меня, вопреки реальности, вопреки рутине – шнырянью по юго-востоку города от мирового суда к мировому суду, минутной радости победы в апелляционном суде, быстро сменяющейся разочарованием, если в пятницу в Вуд-Грин твое дело оказывается самым последним по расписанию. Но как же здорово знать, что присяжные на твоей стороне, что твои доводы для них убедительны.

По Деверо-корт я иду мимо бара «Фрименс Армс», мимо старых пердунов с красными носами, плетущих байки о том, как однажды их блестящая защита спасла кому-то жизнь. Я вижу их за окнами в окружении кивающих учеников. Когда-то я сама была такой – жадно глотала любую ересь в надежде пробиться, попасться на глаза, выполнить задание, чтобы понравиться солиситорам, чтобы секретари подбрасывали дела мне. С нужными людьми я пила с понедельника по пятницу, кивала, улыбалась, смеялась в нужных местах.

Роберт из нашей конторы стоит у бара Кэрна с сигаретой. Я останавливаюсь рядом, затягиваюсь, а потом вспоминаю утреннюю ссору и Матильдины слезные просьбы, чтобы я не курила. Черт! Я делаю Роберту ручкой и бреду в магазинчик на углу напротив Королевского судного двора. Он еще открыт, я покупаю мятные драже и воду, полощу рот и рассасываю целую горсть драже. На сегодня мне ссор хватит.

– Элисон. Элисон! – Кто-то зовет меня по имени. Я шагаю дальше. Крики звучат все громче, и вот передо мной встает он. – Я в Кэрне сидел и видел, как ты идешь мимо. Хочу с тобой поговорить.

– Патрик, мне нужно домой.

– Ты в порядке? – Он загораживает мне дорогу.

– Да, все хорошо.

– Прости, если подумала, что я обвинил тебя в неспособности нормально работать.

– Мы выпили, – говорю я. – Но не напились.

– Нет, конечно нет. В конце концов, это я предложил немного развязать Мадлен язык. И послушай, хочешь, вместе пойдем в полицию с теми анонимками? Я понимаю, чем они тебя пугают.

Могу представить себе реакцию полицейских. Они ограбления-то больше не расследуют. Что, черт побери, они будут делать с четырьмя эмодзи, присланными с неизвестного номера?

– Не думаю, что анонимки того стоят, – говорю я. – По крайней мере, пока. Но они мне не нравятся.

– Ясно, что не нравятся. Но вот, честное слово, ты не можешь расстраиваться из-за того, что я встречаюсь с другими. Это несправедливо. Мы не можем так работать, – с серьезным видом заявляет Патрик.

– Я не нарочно. Просто мне тяжело от этого.

– Знаю, но, когда ты с семьей, тяжело мне. Ты не вправе запрещать мне видеться с другими. Будь справедлива.

Я вздыхаю. С этим не поспоришь.

– Только, пожалуйста, не у меня перед носом. Не как в тот вечер у Кэрна.

– Договорились. Не у тебя перед носом, – говорит Патрик. – Я об этом позабочусь.

– А что, если еще анонимка придет?

– Сотри ее и забудь, если не хочешь идти в полицию. Пока беспокоиться не о чем.

Голос Патрика звучит успокаивающе, и я хочу ему верить. Но что-то мешает, словно призрак таится у меня за плечом.

– А что, если…

– Хватит «а что если», хватит пустых домыслов! Тебе что, реальных проблем мало? – спрашивает Патрик. – Ну, пошли выпьем или как? Если хочешь поужинать, у меня дома есть еда.

Он протягивает руку, и я собираюсь ее взять, но тут гудит мой сотовый:

«Забронировал отель в Брайтоне. Зимние пляжи! В прошлый раз они нам понравились, и я подумал, что может сработать. Курица в духовке, так что до скорого. ХХ. PS. Матильда шлет привет».

Карл. На приложенном селфи они с Матильдой улыбаются мне, голова к голове. Я отключаю дисплей, не желая, чтобы Патрик их видел.

– Мне нужно домой. Я обещала, – говорю я. – Они готовят мне ужин.

Патрик резко меняется в лице:

– Как мило. Семейное время. Ну, не смею задерживать.

– Патрик. Мне нужно ехать. А ты чем займешься? – Я не собираюсь допытываться, но слова срываются с языка.

– Пойду выпью.

– Могу пропустить с тобой стаканчик, если это поможет, – предлагаю я.

– Мне подачки не нужны. – Патрик разворачивается и уходит обратно по Эссекс-стрит.

Я открываю рот, чтобы его окликнуть, потом закрываю, отворачиваюсь от Эссекс-стрит и перехожу через дорогу по «зебре» перед Королевским судным двором. Я готова ждать автобус, а сама гадаю, не появится ли снова из мрака Патрик. «Четвертый» автобус приходит почти сразу. Я сажусь и отправляю сообщение Карлу. «Я в автобусе. ХХ».

Патрик не пишет. Никто не пишет. Пора домой.



Я открываю дверь, и Карл с Матильдой встречают меня поцелуями. Воздух наполняет аромат жареной курицы. Карл наливает мне джин с тоником, а Матильда рассказывает, как прошел ее день – ее подружка вредничала, но «мам, я объяснила ей, как к этому отношусь, и она перестала». Она сидит у меня на коленях, пока я читаю ей сказку о мальчике, на день превратившемся в кота, Карл рядом, слушает с полуулыбкой. Он касается моей руки, потом наклоняется и целует меня в щеку:

– Как хорошо, что ты дома, Элисон.

– Не так уж долго меня не было, – смеюсь я.

– Знаю. Просто рад, что ты дома. Нам нравится, когда мама дома, правда, Тилли?

Карл пересаживает Матильду с моих коленей к себе. Хочется крепко прижать ее к себе, но вместо этого я льну к Карлу. Воссоздается утренний триптих.

Мы вместе ужинаем за кухонным столом. Курица – сама нежность.

Мы вместе купаем Матильду и разговариваем с ней. Вместе укладываем ее спать, поем ей песенки и держим ее за руку, пока она не закрывает глаза. Мы спускаемся на первый этаж, Карл наливает себе и мне вина из бутылки, которую октрыл, когда мы ели курицу. Мы усаживаемся на диван в гостиной.

– Так ты выбрал Брайтон? – спрашиваю я.

– Да. И ехать недалеко, и развлечений предостаточно, и зимний пляж в полном твоем распоряжении. – Карл открывает ноутбук, лежащий рядом на диване, среди нескольких открытых окон находит нужное и передает ноутбук мне: – Вот, я думал об этом отеле.

На вид неплохо – вид на море, белые простыни и вафельные в спальнях. Я улыбаюсь, тронутая старанием и заботой, передвигаю курсор к меню, чтобы увидеть, где именно расположен отель, но Карл вырывает у меня ноутбук и захлопывает.

– Зачем ты так?

– Может, я еще один сюрприз планирую.

Карл наклоняется вперед, прижимает ладони к моим щекам и целует. Его язык скользит мне в рот, и на одну необъяснимую секунду у меня возникает желание укусить этот язык, вытеснить его изо рта и оттолкнуть Карла. Он кажется чуть ли не чужим. Но потом меня настигает его запах, и это желание сменяется другим.

– А Матильда? – в конечном итоге спрашиваю я.

Вместо ответа Карл тянется мне за плечо и захлопывает дверь.

Он снова целует меня, прижимает ладони к щекам, потом опускает их ниже, ниже, ниже…

Матильда не мешает нам. В ту ночь мы все спим спокойно.

Глава 12

На следующей неделе мы с Патриком общаемся кратко и по делу. Он разыскивает и опрашивает свидетелей, оценивает доказательную силу их заявлений. Буквально за неделю до слушания Мадлен назначена встреча с другим психиатром. Как профессионала эту женщину я знаю. Работает она качественно. И быстро. Отчет будет готов заблаговременно. Кроме того, уже сейчас у меня достаточно фактов для возражения по иску. Если все пойдет по плану, в Центральном уголовном суде Мадлен заявит о невиновности в предумышленном убийстве, и мы добьемся того, чтобы убийство переквалифицировали в непредумышленное, совершенное в состоянии аффекта. Если обвинение согласится, наказание будет полностью на усмотрение судьи. Другими словами, пожизненное Мадлен не получит. Вариант не блестящий, но большее мне не по силам.

Раз в деле Мадлен относительный порядок, я могу сосредоточиться на остальном – на обычной череде беготни, неожиданных указаний, потерянных документов и сбоев компьютерных систем в суде. В деле об ограблении обвиняемый сделал новое заявление и получил четыре года – результат совсем неплохой. Днем позже у меня предварительное слушание по потенциально сложному делу об изнасиловании, где я представляю обвинение. Мерзкое дело из разряда «он сказал – она сказала» и доказательств в виде футажа камеры видеонаблюдения, следившей за парой до самых дверей отеля. Жаль, камера через замочную скважину не снимала. Добиться обвинительного приговора в деле об изнасиловании непросто и без многочисленных кадров, на которых мужчина и женщина целуются по пути через Боро-маркет к отелю «Премьер инн» возле Тауэрского моста. Присяжным явно не понравится, что им так голову морочат.

Ненавижу такие дела. Из показаний потерпевшей ясно: то, что началось с пьяного веселья, переросло в ужасный ужас, шок от которого просачивается даже сквозь формальность заявления. На протяжении всего слушания ответчик сидит с ухмылкой, отчего хочется как следует ему врезать. Его надменное высокомерие не оставляет сомнений: он знал, чего хочет, и добился этого, вопреки всем искренним «нет». Надеюсь, медицинское заключение о травмах потерпевшей убедит присяжных: обоюдным согласием тут и не пахнет. Грубый секс в моей жизни случался, но чтобы потом накладывать швы… Судя по возражению защиты, ответчик заявит, мол, они оба набрались так, что ее ран не заметили. На это я отвечу, что если присяжные не верят, что потерпевшая сказала категоричное «нет» – мол, сейчас она сожалеет об этом и врет, чтобы себя обелить, – им следует исходить из того, что если она была слишком пьяна, чтобы не заметить обширный разрыв в области анального отверстия, то она была и слишком пьяна для того, чтобы дать согласие на секс. Так или иначе, говнюка я засажу.

Выходные пролетают быстро. Карл на конференции, но не по сексуальной зависимости, о которой он рассказывал, а на другой, посвященной зависимости от порнографии в Интернете. Свободное место появилось в последнюю минуту. Я фотографирую Матильду на качелях, с горячим шоколадом в парковом кафе, и пересылаю фото Карлу, чтобы невинный образ защитил его от ужасов, о которых ему предстоит слушать. Звонит его мать, и мы болтаем о том, что ей делать с Матильдой в следующие выходные, когда она будет за ней присматривать.

– Я прослежу, чтобы в холодильнике были продукты, и план питания оставлю, тогда вам не придется об этом беспокоиться, – говорю я.

– Это лишнее. С готовкой на нас двоих я точно справлюсь. Матильду нужно куда-то вести? По выходным у нее есть какие-то занятия? Мне трудно следить за вашим расписанием, – признается она.

– Один раз можно и пропустить. Давайте не будем ничего усложнять.

Карлу это не понравится, но я думаю, не стоит заставлять его маму вести Матильду на плавание.

– Спасибо. Пожалуй, так будет проще.

– Определенно. Я и сама стараюсь не ходить в бассейн, – смеюсь я.

– Да, Карл мне рассказывал. – Свекровь в ответ не смеется, и я быстро заканчиваю разговор. Пусть Карл сам с ней общается и проверяет, подходят ли ей наши планы.

Понедельник быстро сменяется вторником и так далее; у меня еще одно пятидневное разбирательство в суде короны в Хэрроу, еще одно групповое ограбление. Патрик шлет мне свежие новости, и в отношении дела Мадлен у меня появляется осторожный оптимизм: фактов у нас даже больше, чем я надеялась. В пятницу присяжные так спешат осудить грабителей, что, даже с учетом оглашения приговора (шесть лет, сурово, но справедливо) и последующей беседы с клиентом, я освобождаюсь уже к трем часам. И Роберт, и Санкар прислали эсэмэски с приглашением выпить, но я с удовольствием отказываюсь. Я еду домой и хочу провести пятницу с Матильдой.

Мы едим пиццу, смотрим мультфильм про панду – фантастического мастера боевых искусств. Матильда счастлива, и я, если честно, тоже. Телефон молчал всю неделю – ни угроз, ни обвинений от анонима не приходило. Что бы ни говорил Патрик, это как-то связано с ним. Пусть косвенно, но преследователь достиг своей цели: нет близкого общения с Патриком – нет проблем. На этой неделе нет.

Уложив Матильду, я собираюсь в поездку. Карл на срочном вызове по звонку одного из пациентов. Прием он проводит в кабинете, который арендует в клинике нетрадиционной медицины в Тафнелл-парке. Бедняга Карл вынужден держать все свои профессиональные свидетельства дома на стене. Вот сможет повесить их на работе – в кабинете, где не будет другого психотерапевта, – он почувствует, что наконец добился успеха. Я его понимаю. Получить отдельный стол в конторе было очень важно. Я до сих пор помню, как радовалась, впервые увидев свое имя на вывеске конторы. Именно тогда я почувствовала себя полноправным специалистом.

Я оглядываю висящие в шкафу платья и достаю одно – платье с запа́хом, которое всегда мне нравилось. Карл его не одобряет – наверное, из-за длины, – но, думаю, оно мне идет. Снова вспоминаю, как радовалась, когда получила должность. Это чувство мне знакомо, а Карлу нет. Его уволили по сокращению штата, а моя карьера пошла в гору. Он обрастает клиентами и групповую терапию начал удачно, но по-прежнему делит кабинет с ароматерапевтом и рейкистом. Все свидетельства его профессиональных достижений вывешены лишь у нас на кухне.

Я вынимаю платье с запа́хом из сумки и вешаю обратно в шкаф. Потом я достаю платье, которое пару лет назад Карл подарил мне на Рождество. Тогда после праздничного ужина мы несколько часов ругались. «Когда мне такое носить?! – орала я. – Ты совсем не знаешь меня!» Короткое платье оскорбляло мою расплывшуюся от беременности фигуру, беспощадный ярко-красный цвет подчеркивал каждый ее изъян.

«Оно тебе подойдет. Нужно же пробовать что-то новое», – заявил Карл, шокированный моей злостью. «Не указывай мне!» – гаркнула я и прорыдала остаток вечера.

Я щупаю ткань, прикладываю платье к себе. Бирки на месте, не сорванные со дня, когда я впервые достала платье из упаковки. А оно не так ужасно, как мне помнится. В мыслях мелькает, что такое платье может понравиться Патрику. При чем тут Патрик? Я же думаю о Карле. Хочу, чтобы он сделал мне комплимент, показал, что ценит меня. Я раздеваюсь, натягиваю платье и морщусь от его тесноты. Оно впрямь не так плохо, как я думала. Удачный покрой подчеркивает мои достоинства, а от недостатков отвлекает внимание блеск красного шелка. Я кручусь перед зеркалом – выгляжу очень даже ничего, – потом снимаю платье, кладу в сумку и надеваю пижаму. Уже почти десять – я пишу Карлу, спрашивая, скоро ли он будет дома.

«Да, скоро, – отвечает он. – Прости, у нас небольшое ЧП. Не жди меня. XX».

«Хорошо, – пишу я. – Спокойной ночи. ХХ». Пусть задерживается – главное, чтобы до завтра вернулся. Какое-то время я провожу за чтением книги – триллера о нездоровом браке, в котором все рушится, – и улыбаюсь. Это больше не наша история. Мы уезжаем на романтический уик-энд. Я засыпаю с улыбкой на губах, выпускаю книгу из рук, и она падает на пол.



– Давай на машине поедем, – говорит Карл следующим утром, когда мы лежим в постели.

– Зачем? На поезде куда быстрее. Если поедем на машине, пробок не избежать, а мне в них сидеть совершенно не улыбается.

– Мне лучше на машине. Больше драгоценных минут на общение с тобой. – Карл наклоняется и целует меня.

– Сидение в пробках – та еще драгоценность. Сплошное раздражение.

– Пробок может и не быть. Машину поведем по очереди, – говорит Карл.

– Ну да, пожалуй. – Заморачиваться не хочется, но в эти выходные придется.

– Нормально получится, – уверяет Карл. – Я не слишком устал и за руль сесть смогу.

– Во сколько ты вчера вернулся?

– После часа. Клиент был в ужасном состоянии. На грани суицида, знаешь ли. Я не мог его бросить. – Карл выглядит встревоженным.

Про суицид не знаю, чему очень рада. Звучит ужасно, о чем я говорю Карлу.

– Да, Элисон, это ужасно. Боюсь, мне никогда к такому не привыкнуть.

– Надеюсь, привыкать тебе не придется. По крайней мере, ты сумел ему помочь.

– Хорошо, если помог. Наверняка-то не скажешь. Я очень за него беспокоюсь.

– Ты сделал все, что было в твоих силах, и, я уверена, свою работу сделал великолепно. Не забывай, что тебе тоже нужно отдыхать, – говорю я, встревожившись, что поездка может отмениться.

Карл вздыхает:

– У него есть мой телефон. По крайней мере, к концу сессии ему стало легче.

– Вот и хорошо. Уверена, у него все образуется, – говорю я.

Вместо ответа Карл поворачивается и обнимает меня. Мы лежим так несколько минут, пока я не вспоминаю о скором приезде его матери. Мы встаем, идем под душ, кормим Матильду завтраком. Насчет поездки на машине я больше не спорю. Встретив свекровь, я целую ее и ухожу в гостиную: пусть Карл сам проводит ей инструктаж. Нет, мы с ней ладим, но ценные указания ей лучше получить от Карла. Я сижу на диване, пока не заходят Карл с матерью. За ними вбегает Матильда и прыгает бабушке на колени.

– Осторожно, милая, не так сильно! – Моя свекровь улыбается, но только губами.

– Прости, бабуля! – Матильда соскакивает с ее коленей и подбегает к Карлу.

Тот кружит ее и усаживает рядом с собой.

– Так, Матильда, ты будешь слушаться бабушку. Будешь кушать все, что она даст, и спать, когда она скажет, да? – спрашивает он.

Матильда кивает, кусая губы, потом не выдерживает.

– Надолго вы уезжаете? – спрашивает она.

– Мы же объясняли тебе. Только на одну ночь, – успокаивает ее Карл.

– А поговорить с вами я смогу?

– Если захочешь. Звони в любое время. Попроси бабушку и звони.

Вскоре после этого мы уезжаем. Тянуть резину несправедливо. Мать Карла нервничает все сильнее – поправляет диванные подушки, дергает занавески, добиваясь идеала. Когда я выхожу из гостиной, она расставляет украшения на каминной полке – сначала большие, потом маленькие. Матильда провожает нас до двери и обнимает обоих. Я стараюсь не замерять время объятий: мне ведь только показалось, что на Карле дочка висит дольше, чем на мне. «Ей будет полезно, – твержу себе я. – Пусть общается с родственниками». Да и со свекровью я всегда ладила. Просто некоторые рассказы Карла слегка… беспокоят, но если он рад доверить ей Матильду, то и я тоже.

– Они ведь справятся, да? – спрашиваю я, включаю поворотник и выезжаю на дорогу.

– Будем надеяться, – говорит Карл. – Ты ведь не передумала?

– Вовсе нет, просто…

– Идея была твоя, – резко напоминает Карл.

– Знаю, что моя. Только ведь…

– Хватит об этом. У них обеих все будет в порядке. Я же нормальным вырос, значит, мать у меня адекватная, – говорит он куда мягче.

Я не отвечаю. Чем ближе к Северной кольцевой, тем плотнее поток транспорта, и мне нужно сосредоточиться. Едва самый сложный отрезок остается позади, я поворачиваюсь к Карлу спросить о конференции, состоявшейся на прошлой неделе, но он заснул у окна, положив под голову «подушку» из шарфа. С одной стороны, я рада, пусть выспится, с другой – терпение у меня тает. Будить его не хочется – надеюсь, Карл проснется сам, чтобы сменить меня за рулем. Но он даже не шевелится, хотя при таком количестве транспорта поездка растягивается на три с лишним часа.

– Зря ты меня не разбудила, – ворчит Карл, выбираясь из машины.

– Я подумала, что тебе нужно отдохнуть, – с улыбкой говорю я, надеясь, что мое великодушие вознаградится.

Но Карл уходит к отелю, он не поблагодарил меня и вообще никак не отреагировал на случившееся. Я плетусь следом за ним с сумкой.

– Выпить хочу! – Едва мы заселяемся в номер, я направляюсь прямиком к мини-бару. – Господи, здесь только вода. Что за прикол такой? – Я снова копаюсь внутри на случай, если что-то пропустила, но нет. Есть газированная вода, есть вода без газа, есть баночка фанты. – Умереть не встать!

– Успокойся! Выпивка тебе не нужна. Сейчас только два часа дня. Слишком рано, – говорит Карл тихо и мягко, словно обращаясь к капризной Матильде, так и подмывает как следует ему врезать.

– Нужно, не нужно, а выпить я хочу. Поездка получилась адская. Тебе-то хоть бы хны, ты проспал всю дорогу! – сетую я, повышая голос.

– Я попросил администрацию убрать алкоголь из нашего номера. Для отдыха нам выпивка не нужна.

– Ты правда так сказал? Ну ты и ханжа!

– Сейчас я приготовлю тебе горячую ванну, налью чай, и самочувствие исправится.

Карл встает и идет в ванную. Слышно, как из кранов льется вода, воздух наполняется цветочным ароматом. Карл возвращается в комнату и возится с чайником. У меня нет слов. По крайней мере, какое-то время.

– Ты попросил убрать алкоголь из номера? Правда? – Я стараюсь сохранять спокойствие.

– Да, попросил. Элисон, ты же знаешь, чем чревата выпивка. Не хочу все портить. И не хочу, чтобы ты с обеда спиртное глушила. Сейчас можно отдохнуть и расслабиться, а выпить за ужином.

Карл подходит ко мне и протягивает руку. Через мгновение я беру ее жесткой, негнущейся ладонью, и он прижимает меня к себе. В другой ситуации я убила бы Карла за подобное, но выходные портить не хочется, даже если какое-то отторжение он у меня и вызывает.



После ванны и чашки чая я решаю вздремнуть. Здесь рядом район Лейнз[17] и Королевский павильон[18], но усталость валит с ног: сказываются и прошлая неделя, и тяжелая поездка. Карл уже лег на кровать: долгого сна в машине ему не хватило. Я устраиваюсь рядом, прижимаюсь к его груди и засыпаю. Когда я просыпаюсь, за окнами уже темно. После сна мысли текут вяло. Карл проснулся первым и сейчас протягивает мне стакан воды, которую я выпиваю до неожиданного жадно.

– Скоро ужин, – говорит он с улыбкой. – Давай собираться.

Я откидываю одеяло и встаю. Вид на море я сегодня пропустила, но и огоньки на пирсе застать здорово. Может, утро будет погожим? Мы прогуляемся по берегу, под ногами будет хрустеть галька, над головой – кричать чайки. Я читала, что здесь есть клуб любителей экстрима, члены которого каждый день в любую погоду плавают у пирса. Может, мы их увидим, если встанем пораньше. Я пытаюсь представить, каково плавать на глубине, не зная, что внизу, да еще если холод и волны тянут ко дну.

Пока Карл моется под душем, я споласкиваюсь сама и одеваюсь. Чем больше смотрю на свое отражение в подаренном им платье, тем больше оно мне нравится. В зеркале не я, но в этом и фишка. Чуть ли не грешно видеть себя глазами Карла – не мать его ребенка, а женщину, которой не страшно сверкать попой и грудью, обтянув их красным шелком. Я даже белье специально купила – черный бюстгальтер пуш-ап, трусики, как всегда, черные, но маленькие, куда меньше, чем я обычно ношу, и даже пояс с чулками. Полный комплект. Карлу нужна классика – пожалуйста, в обертке из его чудесного рождественского подарка. В зеркале не я, но кто-то очень красивый.

Вышедший из ванной Карл замечает меня не сразу. Я стою у зеркала в комнате и подвожу глаза черным карандашом. Я смотрю на свое отражение, проверяя, ровные ли получились стрелки, и перехватываю его взгляд.

– Ты собираешься идти на ужин в этом?

Мне кажется, я слышу, как трескается зеркало.

– Я думала, тебе понравится. Ты же сам подарил мне это платье, – говорю я, поворачиваясь к нему.

– Мне казалось, оно тебе не понравилось, – говорит Карл. Он обернул полотенце вокруг пояса, а теперь снимает его и сушит им голову.

– Я передумала. А разве тебе оно не нравится? – В груди у меня что-то плотное, комок, мешающий дышать.

– Ну, ничего себе. Но, пожалуй, ты была права. Я не умею выбирать тебе одежду. Ты что-нибудь еще привезла? – Карл садится на кровать и надевает носки.

Не хочу плакать! Я же нарисовала себе клятые стрелки а-ля Эми Уайнхаус. Но слезы близко.

– Неужели мне в нем так плохо?

– Нет, нормально. Просто, может, в чем-то другом тебе было бы комфортнее. Но если с собой у тебя больше ничего нет… ничего страшного.

Надев оба носка, Карл подходит к сумке, достает и надевает трусы, затем джинсы и синюю рубашку. «Она подчеркивает мои голубые глаза», – всякий раз говорит он, подмигивая, когда я предлагаю ему одежду другого цвета.

Карл подходит ко мне и встает рядом. Наши отражения смотрят в комнату – гладко выбритый мужчина с блестящими глазами и я, расфуфыренная по самое некуда. Я одергиваю платье, чтобы не так обтягивало. Карл обнимает меня за талию и прижимает к себе.

– Элисон, ты на потаскуху похожа, – говорит Карл. – Но ты моя потаскуха. – Он наклоняется ко мне и целует в щеку. – Ну, поехали в город. Ты же выпить хотела?

Карл выходит из номера, не успеваю я закрыть разинутый от удивления рот. Его слова задели за живое, но как вечер сложится дальше, зависит от меня. Либо я включаю ранимость и говорю, что он мерзкий говнюк, либо включаю чувство юмора и подбираю сопли. Пусть ему не нравится гребаное платье, но я чувствую, что выгляжу хорошо, его словам вопреки. Я спешно беру куртку и следую за ним. Карл запирает номер, и мы вместе спускаемся по лестнице.



Мы поднимаемся по холму, сворачиваем за угол и идем через Лейнз. Карл забронировал столик в тапас-баре: «В „Гардиан” о нем отличные отзывы, Элисон». Заведение впрямь оказывается хорошим, стулья – почти удобными, столы стоят в приличном отдалении друг от друга. Я единственная женщина в платье, но ничего страшного. Украдкой провожу пальцем по зубам, дабы убедиться, что помада не размазалась. Подходит официант, и я заказываю джин с тоником. Официант интересуется, какой именно джин, и я, вспомнив Мадлен, прошу «Хендрикс». Карл мусолит коктейльное меню, просит рекомендации у официанта и, даже получив их, э-экает и а-акает над сравнительными достоинствами «Олд фэшн»[19] и «Тьмы и бури»[20]. Тьма и буря бушуют у меня внутри, но Карл наконец выбирает «Грязный мартини»[21], возможно, с намеком на то, как кончится вечер. Пока он ведет себя как придурок, но вдруг мы расслабимся, если вместе выпьем?

– Еду выбрала? – спрашивает Карл.

В меню мне нравится все.

– Без разницы. Заказывай, что хочешь.

Карл кивает и, когда возвращается официант, быстро диктует ему блюда. Я не слушаю, наслаждаясь тем, как джин смачивает мне горло и расслабляет плечи. Когда Карл разбирается с едой, я прошу еще порцию джина и открываю винную карту, чтобы заказать бутылку.

– Белое или красное? – спрашиваю я.

– Наверное, белое. Они бокалами продают? – спрашивает Карл.

– Я бутылку закажу. Белое так белое.

Я просматриваю карту, замечаю совиньон, но не поддаюсь соблазну. Чуть ниже в списке белая «Риоха» – я снова подзываю официанта и показываю вино. Выпивку приносят одновременно с едой. Карл заказал множество блюд – ветчинные крокеты, пататас бравас[22], тортилью, что-то со щупальцами осьминога, другие крокеты и – самое изумительное – большой кусок козьего сыра, сбрызнутого медом.

На разговоры мы не отвлекаемся, вдыхая ароматы еды. Я почти не отвлекаюсь и на выпивку, но, когда тарелки пустеют, откидываюсь на спинку стула и делаю большой глоток:

– Так-то лучше. Я умирала от голода.