– Ты собираешься идти на ужин в этом?

Мне кажется, я слышу, как трескается зеркало.

– Я думала, тебе понравится. Ты же сам подарил мне это платье, – говорю я, поворачиваясь к нему.

– Мне казалось, оно тебе не понравилось, – говорит Карл. Он обернул полотенце вокруг пояса, а теперь снимает его и сушит им голову.

– Я передумала. А разве тебе оно не нравится? – В груди у меня что-то плотное, комок, мешающий дышать.

– Ну, ничего себе. Но, пожалуй, ты была права. Я не умею выбирать тебе одежду. Ты что-нибудь еще привезла? – Карл садится на кровать и надевает носки.

Не хочу плакать! Я же нарисовала себе клятые стрелки а-ля Эми Уайнхаус. Но слезы близко.

– Неужели мне в нем так плохо?

– Нет, нормально. Просто, может, в чем-то другом тебе было бы комфортнее. Но если с собой у тебя больше ничего нет… ничего страшного.

Надев оба носка, Карл подходит к сумке, достает и надевает трусы, затем джинсы и синюю рубашку. «Она подчеркивает мои голубые глаза», – всякий раз говорит он, подмигивая, когда я предлагаю ему одежду другого цвета.

Карл подходит ко мне и встает рядом. Наши отражения смотрят в комнату – гладко выбритый мужчина с блестящими глазами и я, расфуфыренная по самое некуда. Я одергиваю платье, чтобы не так обтягивало. Карл обнимает меня за талию и прижимает к себе.

– Элисон, ты на потаскуху похожа, – говорит Карл. – Но ты моя потаскуха. – Он наклоняется ко мне и целует в щеку. – Ну, поехали в город. Ты же выпить хотела?

Карл выходит из номера, не успеваю я закрыть разинутый от удивления рот. Его слова задели за живое, но как вечер сложится дальше, зависит от меня. Либо я включаю ранимость и говорю, что он мерзкий говнюк, либо включаю чувство юмора и подбираю сопли. Пусть ему не нравится гребаное платье, но я чувствую, что выгляжу хорошо, его словам вопреки. Я спешно беру куртку и следую за ним. Карл запирает номер, и мы вместе спускаемся по лестнице.



Мы поднимаемся по холму, сворачиваем за угол и идем через Лейнз. Карл забронировал столик в тапас-баре: «В „Гардиан” о нем отличные отзывы, Элисон». Заведение впрямь оказывается хорошим, стулья – почти удобными, столы стоят в приличном отдалении друг от друга. Я единственная женщина в платье, но ничего страшного. Украдкой провожу пальцем по зубам, дабы убедиться, что помада не размазалась. Подходит официант, и я заказываю джин с тоником. Официант интересуется, какой именно джин, и я, вспомнив Мадлен, прошу «Хендрикс». Карл мусолит коктейльное меню, просит рекомендации у официанта и, даже получив их, э-экает и а-акает над сравнительными достоинствами «Олд фэшн»[19] и «Тьмы и бури»[20]. Тьма и буря бушуют у меня внутри, но Карл наконец выбирает «Грязный мартини»[21], возможно, с намеком на то, как кончится вечер. Пока он ведет себя как придурок, но вдруг мы расслабимся, если вместе выпьем?

– Еду выбрала? – спрашивает Карл.

В меню мне нравится все.

– Без разницы. Заказывай, что хочешь.

Карл кивает и, когда возвращается официант, быстро диктует ему блюда. Я не слушаю, наслаждаясь тем, как джин смачивает мне горло и расслабляет плечи. Когда Карл разбирается с едой, я прошу еще порцию джина и открываю винную карту, чтобы заказать бутылку.

– Белое или красное? – спрашиваю я.

– Наверное, белое. Они бокалами продают? – спрашивает Карл.

– Я бутылку закажу. Белое так белое.

Я просматриваю карту, замечаю совиньон, но не поддаюсь соблазну. Чуть ниже в списке белая «Риоха» – я снова подзываю официанта и показываю вино. Выпивку приносят одновременно с едой. Карл заказал множество блюд – ветчинные крокеты, пататас бравас[22], тортилью, что-то со щупальцами осьминога, другие крокеты и – самое изумительное – большой кусок козьего сыра, сбрызнутого медом.

На разговоры мы не отвлекаемся, вдыхая ароматы еды. Я почти не отвлекаюсь и на выпивку, но, когда тарелки пустеют, откидываюсь на спинку стула и делаю большой глоток:

– Так-то лучше. Я умирала от голода.

– Мы все съели. А я боялся, что заказал слишком много, – говорит Карл.

– По-моему, в самый раз. – Я допиваю вино, снова наполняю бокал, пододвигаю бутылку к Карлу – наливай, мол, себе. – Какие планы на потом?

Карл смотрит на часы:

– Уже довольно поздно. Давай в отеле выпьем?

– Я думала, мы танцевать пойдем, – говорю я, морщась.

– Ты же знаешь, танцевать я ненавижу. – Голос Карла звучит безапелляционно.

– Да, знаю. – Я выпиваю еще порцию, потом встаю, чтобы пойти в туалет. На ногах я держусь твердо, в мыслях ясность. Вот одно из преимуществ обильной трапезы – еда не дает опьянеть. – Сейчас вернусь.

После этого из ресторана мы уходим не сразу – допиваем вино, заказываем еще по коктейлю. Я говорю «коктейль», хотя сама пью еще один джин с тоником. Карл снова советуется с официантом и заказывает арманьяк. Я делаю глоток и содрогаюсь: для меня слишком крепко.

Из ресторана мы уходим в половине одиннадцатого. На улице темно, свежо и ясно. Брайтон не то готовится к зиме, не то уже ее встретил. Я смотрю на звезды, которые в Лондоне не видны из-за ставшей привычной оранжевой дымки. Каблук застревает в каменной брусчатке, я спотыкаюсь и хватаю Карла за руку, чтобы вернуть равновесие. Сперва Карл сопротивляется, потом напряжение спадает. На вершине холма, прежде чем спуститься к отелю, мы останавливаемся, и Карл меня целует.

– Прости, что до ужина вел себя по-идиотски. Выглядишь ты сегодня прекрасно, – говорит он, прерывая поцелуй.

Мысли путаются – вечер застилает туман, из которого проступают лишь отдельные эпизоды. Крокеты, они запомнились особенно четко, потому что были по-настоящему хороши. Карл говорит, что вел себя по-идиотски, а он правда вел? Я не помню. Наверное, если сам говорит, но я не заметила. Мне нравится, когда он меня обнимает, и вкус его поцелуев тоже нравится. Я обнимаю Карла за шею, притягиваю к себе – поцелуи продолжаются, теплота между нами растет. Не знаю, в отъезде из дома ли дело, в распутном ли духе субботнего Брайтона, но эта атмосфера явно по мне. Она скорее в духе свидания с Патриком.

– Пошли в отель, – говорю я и тяну его за руку.

Карл идет следом. Я снова спотыкаюсь, но чувствую, что его руки крепко меня держат, не давая упасть. Мы целуемся у лестницы, снова целуемся у входа в отель.

– Еще по одной! – говорит Карл, и мы целуемся в баре.

А потом пустота.



Карл сидит на стуле и смотрит на меня. Я лежу поперек кровати полуодетая. В комнату льется холодный утренний свет. На подбородке у Карла темнеет щетина, под глазами круги. Подо мной что-то липкое. Я тянусь туда рукой, подношу пальцы к глазам и вижу, что они красные. Я переворачиваюсь и искоса смотрю на простыню. На месте, где я спала, большое красное пятно. Я в нижнем белье – на месте и трусики, и бюстгальтер, и пояс. Охваченная страхом, я снова поворачиваюсь к Карлу:

– Что случилось?

– Ты сама знаешь, что случилось.

– Понятия не имею. Помню, как мы вошли в бар, а потом ничего, – говорю я. Страх уходит, но на его месте поднимается другой, совершенно безотчетный.

– Поэтому я не хотел, чтобы мы пили, – устало говорит Карл, и я вдруг понимаю, что он в тех же вещах, что вчера вечером.

– Ты на этом стуле спал?

– Элисон, я не спал. Я снова и снова думал, пытался понять, где оступился и как сделал тебя такой несчастной, что ты постоянно напиваешься до беспамятства.

Кажется, Карл сейчас встанет и, может, подойдет ко мне, но он просто ерзает на стуле, усаживаясь поудобнее.

– Разве я так много выпила? – удивляюсь я, мысленно подсчитывая. Пара джинов, полбутылки вина, плюс максимум еще один джин. Для полной отключки маловато. – Прости, я очень старалась держаться.

– Значит, плохо старалась. Для меня это неприемлемо. Ты даже за собой следить не можешь. – Карл показывает на меня пальцем. – Я сумел лишь дотащить тебя до кровати и снять с тебя платье, чтобы было удобнее. Ты была пьяна настолько, что не почувствовала начало месячных. Ты только посмотри на себя!

Я смотрю, вижу и чувствую, что зрелище мрачноватое. Но ведь после рождения Матильды именно этого человека я посылала за самым необходимым – за кремом для сосков, за кремом от геморроя, за прокладками для рожениц гигантского размера. Да я при родах обосралась прямо перед ним! С каких пор я так ему отвратительна?

– Как мы до такого дошли?

Я сажусь на крови и подтягиваю колени к груди. От этого движения кружится голова, и я сглатываю рвоту.

– Ты слишком много выпила, вот как, – говорит Карл с пренебрежением.

– Я имела в виду не сейчас, а в общем… – Потуги к рвоте становятся все сильнее.

– Ты… – начинает Карл, но что он говорит дальше, я не слышу, потому что в ушах звенит, перед глазами пляшут огоньки, кислота резко поднимается в горло, потом в рот.

Я вскакиваю и бросаюсь бежать, но платье, валяющееся на полу у кровати, путается в ногах, рвота пробивается наружу. Вот она повсюду – и на мне, и вокруг меня расплескалось вино вперемешку со вчерашними тапас. Карл встает и обходит лужи. Лицо у него перекошено.

– Не могу даже… – начинает он, качает головой, отводит взгляд, потом снова смотрит на меня. – Элисон, я такого не потерплю. Разберись со всем: за поступки нужно отвечать, сами собой проблемы не исчезают. Я уезжаю. Номер забронирую еще на ночь, чтобы ты все убрала, а сам поеду домой. Не возвращайся, пока не будешь в состоянии адекватно общаться с Матильдой.

Я бы спорила, умоляла бы его остаться, но мне слишком дурно: кислота разъедает мне пищевод. Вся в рвоте, я так и сижу на полу, не в силах даже извиниться. Карл уходит, хлопнув дверью, и в эту самую секунду меня накрывает вторая волна рвоты. Я успеваю добраться до туалета, где меня долго выворачивает, пока рвотные массы не сменяются тонкой желтой ниточкой желчи. Лишь тогда мне удается встать и доползти до кровати. Там я дремлю, пока вонь не становится невыносимой, а солнце не садится к горизонту.

Глава 13

Я вернулась из Брайтона и выбрасываю все из головы – стыд за состояние, в котором персонал увидел номер; поспешный отъезд. Единственным плюсом стало то, что бронировал отель Карл, поэтому везде фигурировало только его имя, а мое – нет. На этой неделе я каждый вечер пытаюсь сесть и обсудить с ним, что и где пошло не так, но каждый вечер Карл уклоняется от любых моих комментариев, прикрываясь вежливостью. Уклоняется он ловко – то работает допоздна, то рано ложится. Я готова сдаться. С каждым днем случившееся отходит все дальше на второй план. В четверг начинается слушание о признании вины по делу Мадлен, запрошенные мной показания свидетелей льются как из рога изобилия, полные подробностей и вариантов защиты. Карл говорить отказывается, зато словоохотливы потенциальные свидетели.



«Удивлена, что это не случилось раньше. Мадлен со стольким мирилась! Я видела раны, порой синяки у нее на лице и на руках. Летом 2017 года я с ужасом заметила у нее на кисти три сигаретных ожога. В чем дело, Мадлен так и не объяснила, но случайными те ожоги не казались, – пишет ее подруга Мод, мать однокашника Джеймса по приготовительной школе и флорист. Не просто флорист, а с адресом в Мейфере и с симпатичным дополнением в виде вечерних курсов, вроде тех, на которые мне одно время хотелось записаться. – А однажды я видела, как Эдвин с ней разговаривает – тон был ужасный, злость в чистом виде. Их сын Джеймс часто болел, и Эдвина это сильно раздражало. Думаю, он считал, что Мадлен слишком нежит мальчика. При мне он кричал на Мадлен за то, что она досрочно забрала Джеймса домой: „Поверить не могу, что ты так поступила! Я этого больше не потерплю!” Голос Эдвина звучал по-настоящему страшно».



Пока рассказ Мадлен о ее браке подтверждался полностью. Услышанное мной отлично впишется в убийство в состоянии аффекта и переквалифицирует убийство в непредумышленное, как я ей и обещала. Нам нужно доказать, что насилие в отношении Мадлен совершалось регулярно, что случившееся тем вечером стало последней каплей, что сказанное и сделанное Эдвином довело бы до крайности любого. Судя по откровениям Мадлен, так оно и было.



«Мадлен Смит – пациентка моей клиники общей практики на Уигмор-стрит с 2007 года. Все эти годы она обращалась ко мне с различными ранами и повреждениями, большинством поверхностными, но порой требующими больничного лечения. Воспоминания свои я освежил, пользуясь заметками, копии которых приложены к данному заявлению как Документ 1. Однако на общем фоне выделяются два случая, которые я прекрасно помню без заметок. Первый был летом 2009 года. Джеймс, сын Мадлен, в ту пору пятилетний, тоже был моим пациентом. Его доставили ко мне с сильной рвотой и диареей, таким обезвоженным, что потребовались госпитализация и введение регидрационных препаратов через внутривенную капельницу. Следующим утром Мадлен пришла ко мне с сильным ожогом на правом бедре. Она сказала, что накануне вечером так расстроилась из-за госпитализации Джеймса, что случайно пролила на ногу целый чайник кипятка. Держалась Мадлен странновато, но я списал это на естественное беспокойство о заболевшем сыне. Второй случай свежее, датируется 2017 годом. На прием Мадлен пришла расстроенной. Перестав плакать, она показала мне левую руку, на которой было три сигаретных ожога. Казалось, сигарету тушили ей о тыльную сторону руки. Я спросил, как это случилось, а Мадлен не ответила – снова расплакалась и сказала, что муж отправляет Джеймса в школу-интернат и она очень этому не рада. Я обработал ожоги и попробовал расспросить Мадлен о случившемся. Еще меня встревожил ее левый мизинец, искривленный, будто его сломали, и теперь кости соединялись неправильно. Я спросил Мадлен и про ожоги, и про мизинец. Она ушла, не ответив ни на один из вопросов, и с тех пор я ее не видел. Полная информация о тех случаях также содержится в приложенном файле».



Я читаю врачебные заметки – длинный перечень ожогов, порезов, синяков. Хронология показывает на два-три инцидента в год, с пиками в 2009-м и в 2017-м, на это указывают заметки доктора. Вероятно, он описывает самые серьезные инциденты, хотя в другой раз ему пришлось зашивать порез у Мадлен. «Я такая неловкая», – сказано в заметках. Такие фразы встречаются сплошь и рядом. Ни разу я не почувствовала, что доктор добивался подробных объяснений, хотя однажды он об этом задумался. «Я считал, что, если надавлю на Мадлен, она перестанет ко мне ходить. А так у меня, по крайней мере, есть данные обо всех повреждениях. Реши она когда-нибудь подать жалобу, мои записи можно было бы документально оформить» – так закончил свое заявление доктор.

Все это поможет Мадлен, очень поможет, если не будет иметь решающего значения. Для меня ценнее всего показания Питера Гаррисона, преподавателя французского, в каникулы обучавшего Джеймса на дому. В его словах впечатления от общей атмосферы, которую он почувствовал у Смитов: «Когда Эдвин был на службе, дышалось спокойнее, а вот при нем Мадлен и Джеймс постоянно нервничали», – и от конкретного случая шестимесячной давности, когда они с Джеймсом занимались за кухонным столом: «Когда Джеймс задрал джемпер, чтобы снять, задралась и футболка. Я увидел его грудь и испытал самый настоящий шок. Все ребра были в синяках, темно-и светло-пурпурных. „Регби”, – сказал Джеймс, перехватив мой взгляд. Я расспрашивать не стал, о чем сейчас жалею. Дело в том, что во время летнего семестра школьники в регби не играют. Они играют в крикет».

Прочитав показания Гаррисона, я делаю небольшую паузу. Вообще-то рассказ Мадлен подготовил меня к подобному, но сердце все равно сжимается.

Краткий итог психиатрического освидетельствования также не обманул наши ожидания. Полностью отчет будет готов недели через две, жду не дождусь его. Пока все факты говорят в защиту Мадлен. У меня хорошее предчувствие о предстоящем процессе.



В парике и мантии я встречаю Патрика и Мадлен у дверей седьмого зала Центрального уголовного суда. Фрэнсин тоже здесь, но держится поодаль. Парик из конского волоса безбожно колет кожу головы, мантия давит на плечи. Обычно на такое я внимание не обращаю, но при виде Патрика каждая клеточка тела становится гиперчувствительной. Кровь приливает к коже, ладони чешутся. С гиперчувствительностью я борюсь формальностью тона, которым объясняю Мадлен протокол сегодняшнего слушания.

– Мадлен, боюсь, вам придется сидеть на скамье подсудимых, – говорю я. – Потом судебный секретарь зачитает вам обвинительный акт и спросит, признаете ли вы себя виновной.

– И вы правда считаете, что вину я признавать не должна? – спрашивает Мадлен, наклоняясь ко мне.

– Да, на основании того, что вы рассказали мне. С моей стороны было бы недопустимо давать вам другие советы. Как я уже объясняла, когда получим все необходимые доказательства, мы обратимся к суду с просьбой переквалифицировать дело в непредумышленное убийство. Сейчас я об этом говорю, но в процессе сегодняшнего слушания не стану.

Впервые с момента прихода в суд я смотрю Патрику в глаза, стараясь игнорировать замирание сердца, когда наши взгляды встречаются.

– Элисон права. Мы тщательно проработали тактику защиты и получили свидетельские показания людей, которых вы упомянули. Все они поддерживают отдельные эпизоды истории, которую вы рассказали нам.

– Только отдельные эпизоды? – уточняет Мадлен.

– Тем вечером в доме, кроме вас, никого не было. Поэтому о случившемся нам известно только с ваших слов. Но ваша версия подтверждается другими доказательствами, – говорю я.

Мадлен начинает смеяться. Я невольно улыбаюсь, толком не понимаю, чем вызван смех. Моя улыбка скоро гаснет, а Мадлен срывается на истерический хохот. Очень осторожно и бережно Патрик трясет ей руку.

Мадлен делает глубокий, судорожный вдох:

– Извините. Я просто подумала… Тем вечером в доме конечно же был Эдвин. Но он ничего не расскажет. Больше ничего… – Мадлен начинает плакать.

Я подаюсь к ней, чтобы утешить, но тут перехватываю взгляд своего оппонента, коридором шагающего к залу суда. Джереми Флинн – адвокат, о котором мечтает любой обвиняемый. Высокий, подкупающий хорошим образованием, в тройке, сидящей так, словно ее шили на заказ, – именно таким представляют идеального адвоката. Не шибко умный, но достаточно импозантный, чтобы каждый раз убеждать присяжных. С тех пор как в записках по делу увидела его имя на стороне обвинения, я очень надеялась, что Флинн будет слишком занят, чтоб возиться с этим убийством. Увы, не повезло, хотя, может, к самому разбирательству у него найдется дело поинтереснее.

– Здравствуй, Элисон! – басит Флинн. – Можно тебя на пару слов?

– Да, конечно, – с улыбкой отвечаю я и поворачиваюсь к Патрику и Мадлен: – Я быстро. Тут лишь предварительные переговоры.

Мы с Флинном идем по коридору к нише.

– Я впрямь должен верить, что сегодня вы вину не признае́те? – осведомляется Джереми, всеми фибрами источая высокомерие. – Насколько я разбираюсь в уголовном праве, многократно вонзать нож в тело другого человека считается противоправным действием. Ты уж прости за каламбур.

Лекция по уголовному праву от дурня с манерным выговором богатика – вот здорово! Я продолжаю улыбаться.

– Да ладно тебе, Элли! Что ты здесь делаешь? Пустая трата судебного времени и средств. Может, тебе в голову взбрело, что ты помогаешь ей, как женщина женщине, но никакой пользы ты ей не принесешь. Уж поверь мне, послушай добрый совет. – Джереми понижает голос и склоняет голову набок – наверное, искренним хочет казаться.

– Возражение по иску ты получишь в положенный срок. Вопреки твоей позиции хочу предупредить, что мы активно работаем над заявлением о непризнании вины в непредумышленном убийстве в силу того, что подзащитная находилась в состоянии аффекта. А пока надеюсь, ты представишь нам недостающие доказательства. Новых материалов у меня нет, – напоминаю я, растянув губы в улыбке.

– Что ж, Бог любит тех, кто пытается, – вздыхает Джереми. – Элли, могу сразу сказать: ты зря теряешь время. И способности свои тоже. Когда перестанут давать такие слабые дела? Наверное, опасаются, что из-за всего этого ты не в состоянии работать по-настоящему….

– О чем ты… – Я осекаюсь.

Черт дери Флинна, чуть на словесную перепалку не спровоцировал! Нет, на провокацию я не поддамся. Молча кивнув ему, я возвращаюсь к Патрику и Мадлен. Флинну невдомек, что мысленно я пнула его по башке с такой силой, что сквозь парик из конского волоса торчат черепные кости и сочится кровь.

– Хоть что-нибудь полезное сказал? – спрашивает Патрик.

– Не-а, – отвечаю я.

– Ну и мудак! – сетует Патрик, и мы переглядываемся, в очередной раз полостью солидарные друг с другом.



В зал суда мы заходим более-менее вовремя, и за двадцать минут все заканчивается. Возможно, это самое серьезное преступление в моей практике, но слушание проходит как любое другое. Обвинение зачитано, заявление о непризнании вины сделано. Условия освобождения под залог повторно рассмотрены, но оставлены без изменений. В течение двух недель мне придется подготовить возражение по иску, дабы обвинение в общих чертах знало, какие аргументы мы намерены использовать для защиты Мадлен. Мне также следует представить им результаты психиатрического освидетельствования. Обвинению следует представить все доказательства и весь неиспользованный материал, который нам, в отличие от них, может пригодиться. Чудес я не жду. Как я сказала Мадлен, все зависит от реакции присяжных на ее рассказ об отношениях с Эдвином о событиях того вечера.

Когда мы выходим из зала суда, она тянет меня за мантию.

– Они мне поверят? – спрашивает она.

– Кто?

– Присяжные. Они мне поверят?

– Обещать не могу, но мы сделаем максимум, чтобы их убедить, – отвечаю я, хлопая ее по руке.

Не похоже, чтобы это особо ее утешило, но Мадлен, не оглядываясь, уходит с Фрэнсин.

– А нашего максимума хватит, чтобы их убедить? – уточняет Патрик, встав рядом со мной.

– Не знаю. Все зависит от того, что скажет ее сын. Уже известно, когда мы получим его показания?

– Обвинение еще не подтвердило, что они намерены использовать его в качестве свидетеля. Вроде бы ничего ценного сообщить он не может, так что уверенности у меня нет. Но, пока это не выяснится, мы ничего особо не добьемся, – говорит Патрик, и я киваю. Никому не захочется заставлять подростка давать показания по делу об убийстве его отца, совершенном его матерью, однако именно его слова могут оказаться решающими.

– Поживем – увидим. Жаль только, от долдона Флинна помощи не дождешься. Впрочем, я попытаюсь спросить. Если покажется, что вынюхиваю стоящие факты, значит, рыть в том направлении, правда, стоит. Короче, сейчас мне лучше переодеться. – Я разворачиваюсь и иду в сторону раздевалки.

– Кофе выпить не хочешь? – как бы между прочим спрашивает Патрик и смотрит куда угодно, только не на меня.

Я останавливаюсь. Думаю.

– Да, – говорю я и ухожу в раздевалку.

Переодевшись, я встречаю Патрика на улице, и мы вместе идем в кафе у Ладгейт-серкус.



Мы уже обсудили Мадлен, дело об изнасиловании, громкое дело о наркотиках, которым вот-вот займется Патрик. Молчание до опасного близко, и мы оба стараемся, чтобы оно не подобралось вплотную. Кто знает, что случится, если мы замолчим, погрузимся в тишину и позволим нашим взглядам встретиться на миллисекунду дольше. Возможно, я подамся вперед и коснусь его щеки, или Патрик возьмет меня за руку и поцелует ее, или мы встанем и пойдем прямо к нему в квартиру, где будем трахаться без перерыва на раздумье о том, зачем мы прерывались. Мне аж дышать тяжело, хотя я стараюсь не обращать на это внимания и каждые полминуты пью воду. Патрик на середине забавной истории о процессе, который на следующей неделе начнется в Ноттингеме, когда у меня пищит сотовый. Тут мы наконец останавливаемся и смотрим друг на друга, ссора двухнедельной давности вот-вот встанет между нами стеной.

– Не посмотришь, от кого сообщение? – спрашивает Патрик.

Вот даже не знаю. Если там что-то мерзкое, даже выяснять не хочется. Мы с Патриком уже почти помирились. С другой стороны, новость может быть важная. Например, о Матильде. Я придвигаю к себе телефон и просматриваю сообщение. Оно от Карла.

«Мама пригласила нас к себе на несколько дней. Думаю, в нынешней ситуации это идеальный вариант. Матильда едет со мной. Вернемся в воскресенье».

Я хлопаю глазами и отвечаю: «А школа? Сегодня же только четверг».

Карл отвечает не сразу, но, судя по движущимся точкам, что-то пишет. Наконец сообщение прилетает: «Один день пропустит, ничего страшного. Ей будет полезно повидаться с бабушкой».

Разозлившись, я начинаю писать ответ, но останавливаюсь. Бесполезно. Если Карл принял решение, его не переубедить. В итоге отвечаю я иначе:

«Ты прав. Надеюсь, вы хорошо отдохнете. А когда вернетесь, мы со всем разберемся. Люблю вас обоих».

«Знаю, что тебе так кажется, – пишет Карл. – До встречи в воскресенье вечером».

Вот он, неожиданный удар в грудь – у меня аж дыхание перехватило. Я тупо смотрю на экран, потом отключаю телефон. Сказать больше нечего.

Пока я прихожу в себя, Патрику звонят. Начало разго вора я пропускаю, но, отключив свой телефон, улавливаю его реплики, а вместо слов звонящего – клекот.

– Нет, ничего подобного… Это недоразумение… Очень жаль, что ей так показалось… – Сама напряженность, Патрик сверлит взглядом стену. Я оборачиваюсь, но не вижу там ничего. – Ты же понимаешь, что подобное невозможно… Нет, ничего такого не было. Ладно, я поговорю с ней и разберусь. – Отсоединяется он, не попрощавшись.

– Все в порядке? – спрашиваю я, глядя на его стиснутые зубы.

Патрик смотрит на меня, словно из дальней дали, потом его лицо светлеет.

– Да, да, все в порядке. Одна клиентка бесится. Я посоветовал ей признать вину, и она не рада. Сама знаешь, какие они, клиенты. А у тебя самой все нормально? Это не одно из тех сообщений, которыми тебя донимали?

– Нет, это от моего мужа. Те сообщения какое-то время не приходят. С тех пор, как мы с тобой разговаривали в последний раз.

– Это хорошо. Прости, что я не был достаточно… отзывчивым. – Последнее слово Патрик произносит особенно четко и ясно.

– Не переживай. Я просто испугалась, и все.

– Ну, конечно, ты испугалась. Слушай, Элисон, давай попробуем еще раз? Любым способом?

Сперва я не знаю, на что решиться. Потом представляю себе Карла и Матильду – их лица рядом друг с другом. Очень аккуратно, очень хорошо представляя, что делаю, я складываю их, прячу в коробочку и убираю в самый дальний уголок сознания.

Я протягиваю руку, и Патрик ее берет.

– Ты занят сегодня после обеда? – спрашиваю я.

– Теперь нет, – отвечает он и притягивает меня к себе.

Глава 14

– Не уходи! – просит Патрик, держа меня за руку.

– Нужно. Не хочу рисковать.

– Чем рисковать? Ты же сказала, они уехали. – Патрик садится в постели и берет меня еще и за другую руку.

Я отстраняюсь:

– Мне лучше уйти. Можно запросто встретиться завтра.

– Завтра я могу быть занят, – угрюмо говорит Патрик.

– Решать тебе.

Я встаю с кровати, на которую присела поцеловать его на прощание. Уходить не хочется, но уже почти одиннадцать вечера. К нему в квартиру мы приехали в три, а из постели вылезали каждые пару часов – только в туалет, а в случае Патрика еще и сбегать на кухню за вином и хамоном иберико. У зеркала я поправляю волосы и стираю тушь, въевшуюся в морщины под глазами.

– Я пошутил. Разумеется, занят я не буду. Почему бы тебе не приготовить мне ужин у себя дома? – предлагает Патрик.

Я быстро оборачиваюсь. Прежде Патрик не проявлял интерес к моей жизни вне работы, запрятав ее в дальний отсек, примерно как я сегодня Карла и Матильду. Он даже ничего не говорил о растяжках, знаке моего материнства.

– Ужин у меня? У меня дома? – беспомощно повторяю я.

– Да. Я же для тебя готовил. Теперь твоя очередь. Да и почему бы и нет, раз твои уехали?

Причин я могу назвать множество, даже не знаю, с чего начать. Одно дело – это сосуществовать, параллельно жить с Патриком и с Карлом. Совсем другое – сопоставлять два курса. Патрик будет есть из наших тарелок и пить из наших чашек… Он увидит фотографии Матильды, наше с Карлом свадебное фото – в ту пору мы еще могли касаться друг друга. От этой мысли по коже у меня бегут мурашки, волоски на руках встают дыбом. Я снова поворачиваюсь к зеркалу и суечусь, чтобы потянуть время.

– Думаю, мысль не самая удачная, – в итоге говорю я, чувствуя, как неубедительно звучит мой ответ.

– Мысль прекрасная. Ты видела меня дома, теперь я хочу увидеть тебя. Элисон, я хочу узнать тебя поближе. Со всех сторон. Я ведь даже не знаю, умеешь ли ты готовить. Мы с тобой больше года трахаемся, а ты мне еще ни разу яйцо не сварила.

Патрик вылезает из кровати, подходит ко мне и обнимает.

– Вряд ли варка яиц как-то относится к нашим отношениям, – парирую я.

– А если я хочу этого?

Его голова рядом с моей, его подбородок у меня на плече… Патрик улыбается мне в зеркало, и я сдаюсь. Тепло его взгляда резко контрастирует с презрением, которое я чувствую от Карла, поэтому соблазн слишком велик. Я с удовольствием приготовлю для того, кто не станет пренебрегать моей стряпней.

– Если мои впрямь уехали, то да, – говорю я. – Давай я завтра окончательно тебе скажу, ладно?

Патрик поворачивает меня лицом к себе и обнимает по-настоящему:

– Да, конечно, хорошо. Сообщишь мне, где и когда. Кстати, я всеядный.

– Готовлю я так себе, ни на что особо не надейся.

– А вот об этом позволь судить мне.

Патрик целует меня, я целую его в ответ до тех пор, пока не становится ясно, что дело снова идет к постели. Я отстраняюсь:

– Мне пора домой. Я завтра тебе позвоню.

– Жду не дождусь. – Патрик целует меня еще разок, но после этого отпускает.



Когда я возвращаюсь, дома никого нет. Впервые с рождения Матильды я осталась одна. Кидаю пальто на перила лестницы и оставляю сумку на колесиках у двери. Потом иду наверх переодеться, захожу в комнату Матильды и сажусь на ее маленькую кровать. Дочь забыла дома розового слона – игрушку, которую я подарила, когда ей исполнилась неделя. С тех пор она с ним не расставалась. До этого момента, судя по всему. Присмотревшись, я понимаю, что мех уже не такой пушистый, а набивка свалялась в комочки. Подношу игрушку к лицу, и меня чуть не тошнит от затхлого запаха, похожего на прокисшее молоко. Меня так и подмывает засунуть слона в стиральную машину, пока Матильды здесь нет и возразить она не может, но я подавляю это желание – все и так кажется слишком хрупким, чтобы еще за ее спиной красть у игрушки ее сущность. Я кладу розового слона обратно на подушку.

Потом задергиваю все занавески в доме и выключаю свет, проверив, что задняя дверь закрыта. Обычно этим занимается Карл. Я в некоем замешательстве, словно хожу по комнате со сломанными тормозами. Но меня будоражит мысль, что я покажу Патрику мой дом. Мне хочется, чтобы ему все понравилось, чтобы он лучше понял меня, увидев названия книг на полках. Я переставляю некоторые из них, задвигая серию «Сумерки» на задний ряд и вытаскивая вперед Диаза и Пелеканоса и «Пятьдесят оттенков темноты» Барбары Вайн. Какое-то время я смотрю на нашу с Карлом свадебную фотографию – она хорошая и нравится мне, хотя мой подбородок лучше смотрится под другим углом.

Моя взгляд привлекает снимок, на котором Матильда стоит между нами с Карлом и улыбается. Я снимаю ее с полки и мгновение смотрю на нее. Мы кажемся такими счастливыми, гордые родители, намного моложе, чем сейчас. Я прибираюсь в доме и убираю все фотографии Матильды, пряча их в шкаф в гостиной. Я хочу, чтобы Патрик увидел какая я, но не всю целиком. Пока еще нет. Может, для этого еще будет время. Это и так уже огромный шаг, а кто знает, куда он приведет, да и приведет ли куда-то вообще.

Сейчас уже за полночь, и, забравшись в постель, я устраиваюсь посередине матраса. Сегодня я сплю крепко, ведь мне не нужно пытаться не прикасаться к Карлу, и просыпаюсь, только когда звенит будильник.



Я сразу же пишу Карлу:

«Скучаю по вам обоим. Как вы? X».

Он отвечает не сразу:

«Все в порядке. Сегодня идем на пляж, а завтра в замок».

Его немногословность раздражает меня, но, с другой стороны, он явно не планирует вернуться домой и удивить меня. Я отвечаю: «Повеселитесь» – и забываю о Карле. Но не о Матильде. Вспоминаю, как «убрала» ее из собственного дома, и в горле зарождается комок, который потом застревает в груди. Она заслуживает лучшего. У меня нет права так обращаться с ее домом, притворяться, что ее не существует. Я беру телефон и звоню Карлу, отчаянно желая поговорить с ней. Он не берет трубку. Я делаю новую попытку и снова он не отвечает.

«Мы уже выходим, я же сказал тебе. Чего ты хочешь?» – пишет Карл.

«Хочу поговорить с Матильдой».

Он отвечает: «Нет времени. И думаю, это ее только расстроит. Перестань быть такой эгоисткой».

Я хочу позвонить ему снова и настоять, чтобы он отдал ей телефон, но это правда, я не хочу ее расстраивать. Знаю, что она рада провести время с папой и бабушкой. Лучше не переживать из-за того, что она далеко, – уверена, они вернутся в воскресенье, и я смогу обнять ее и расспросить обо всем, чем она занималась. Я остервенело тру лицо и пытаюсь затолкнуть чувство вины подальше. Мне нужно пойти в суд и запланировать ужин.

В автобусе по дороге на улицу Холборн, направляясь в Олд-Бейли, я думаю именно об этом. Ягненок. Именно это тогда приготовил для меня Патрик. Так что нельзя готовить ягненка. Я гуглю как сумасшедшая, пытаясь найти то, что мне по силам и что впечатлит его. Даже соблазнит. Пристав трижды зовет меня в суд, прежде чем я понимаю, что меня там ждут. Я представляю заявление об освобождении на поруки за одного из моих коллег, но получается у меня не очень хорошо. Однако заявление одобряют, и я даже помню, как назвала судью «Госпожой». Я рада снова оказаться в сегодня в Бейли – быстро зашла, быстро вышла, передав бумаги и собрав документы для судебного заседания на следующей неделе. Остаток дня могу планировать ужин и готовиться.

Я еду по ветке Пиккадилли на станцию Холлоуэй-роуд и иду в «Вэйтроуз». Обычно покупкой продуктов занимается Карл: он, как профессионал, проходит по рядам, минимизируя расстояние между приправами и хлопьями благодаря тщательно составленному списку. У меня уходит на это в три раза больше времени, чем у него. Сначала я иду в мясной отдел и смотрю на разные вырезки. Сочащаяся кровь напоминает мне об обеде с Мадлен. Однако блюдо все же было вкусным, поэтому оно служит мне вдохновением. Выбираю два уже упакованных стейка и бреду обратно в овощной отдел, чтобы купить спаржу и клубнику. К черту сезонные продукты, будет вкусно. Возвращаюсь в проход с холодильниками за замороженной картошкой и не могу вспомнить, есть ли в доме майонез, поэтому беру и его. Наконец я снова возвращаюсь к холодильникам за шоколадным муссом. Вряд ли Патрик захочет, чтобы я приготовила ему и пудинг.



– Не стоило так утруждаться, – говорит Патрик, как только я открываю дверь.

– Я и не утруждалась.

– Ну конечно. – Но он смеется, а потом наклоняется вперед и целует меня.

После прошлых выходных я не стала заморачиваться и наряжаться. Это контрпродуктивно. В студенческие годы я занималась лучшим сексом не когда красиво одевалась, а когда, наоборот, забивала на внешний вид и не брила ноги. Стоило помнить об этом, прежде чем впихивать свои формы в платье, к которому так пренебрежительно отнесся Карл. Поэтому я в спортивных штанах и старой футболке, без лифчика, плечи открыты. Честно говоря, я потратила некоторое время на лицо, улучшая здоровое свечение кожи без макияжа, то есть воспользовавшись большей частью своей косметики.

Патрик толкает меня в открытую дверь и плотно закрывает ее за собой. Тянет за воротник моей футболки и рвет ее по швам. Обрывки летят на пол. Потом он разворачивает меня лицом к стене и снимает спортивные штаны. Надавливая одной рукой на мою спину, он расстегивает брюки. Плюет на руку и подготавливает себя, прежде чем войти в меня, игнорируя мой первый крик боли. Через несколько мгновений все кончено. Он выходит, разворачивает меня и целует.

– Думал об этом весь день, – наконец говорит он.

Я все еще не восстановила дыхание и не знаю, что чувствую по поводу произошедшего. Пусть я ничего не говорю, но слишком хорошо осознаю, что мои трусы висят на моих лодыжках. Я надеваю их, затем штаны. Поднимаю остатки футболки, которую уже не спасти.

– Я думала, ты придешь на ужин, – говорю я.

– Так и есть. И на то, что будет потом. И до этого.

– Я пойду надену футболку, – говорю я, отходя назад.

Наступив на что-то острое, поднимаю его: это маленькая деталь лего, которую я упустила при уборке. Смотрю на нее и вспоминаю Тилли. Мне становится неловко играть роль любовницы в доме моей дочери.

Патрик пытается заявить свои права на меня и весьма настойчиво.

– Не надо, ты мне нравишься такой. – Он снова стягивает мои штаны, но в этот раз оставляет трусы в покое.

– Голый повар? Это же клише, не так ли? – Я отталкиваю его, но оставляю спортивные штаны на полу.

– Нет ничего плохого в клише. Давай пойдем выпьем. – Он передает мне пластиковый пакет с бутылками. Я только сейчас заметила, что он принес его с собой.

Я беру его и уношу бутылки на кухню, осознавая свою наготу, но пытаясь ее игнорировать. С рождения Матильды я пыталась не обнажаться. Сочетание ее присутствия и моего возраста лишили меня желания ходить без защиты потрепанной пижамы и огромной флисовой кофты, которую однажды на Рождество я стащила у Карла. В кухне включен свет, и я понимаю, что соседи могут наблюдать за этим шоу. То есть мы же в Лондоне, мы почти ни с кем не разговариваем, но что, если кто-то однажды утром увидит Карла и упомянет представление, устроенное мной для них? Не будет ли Карлу плевать? Я беру с печки фартук и надеваю его.

– Трусиха, – говорит Патрик.

– Я готовлю стейк. Не хочу обжечься, – отвечаю я с достоинством и иду к кухонным дверям, чтобы развязать занавески. Обычно мы их никогда не развязываем. Пыль и мертвые мотыльки падают из складок, но по крайней мере теперь меня не видно.

Тут я слышу, как Патрик что-то ищет в ящиках. Развернувшись, я вижу, что он размахивает штопором и уже открыл одну бутылку вина. Я вытаскиваю из шкафа бокалы и передаю ему. Патрик наполняет их.

– За нас, – говорит он, и мы чокаемся. – Что у нас? Кроме стейка?

– Овощи и разогретая картошка. Говорила же тебе, что я тот еще повар.

– Уверен, все будет вкусно.

Не могу отрицать, у него прекрасные манеры. Когда ему это надо.

Патрик идет в другую комнату, пока я включаю печку и выставляю картошку на поднос. Вернувшись, он держит в руке свадебную фотографию:

– Так это твой муж?

– Да, очевидно.

В воздухе напряжение, которого раньше не было. Мгновение мы смотрим друг на друга, а потом он относит фотографию обратно. Я слышу стук, когда он ставит ее на полку.

– Ты с самого начала знал, что я замужем, – говорю я.

– Знал. Знаю.

– Ты наехал на меня, потому что мне не нравилось, что ты видишься с другими. – Не хочу сейчас вспоминать ту ссору, но это стоит сказать.

Он вздыхает:

– Давай не будем снова возвращаться к этой теме. Прости, что испортил настроение. Давай не будем думать об этом сейчас. С глаз долой – из сердца вон, да?

Тебе легко говорить, думаю я, но не спорю. Я кладу картошку в духовку и отрезаю кончики спаржи.



Вино. Стейк. Снова вино. Пережаренная картошка с краю тарелки. Снова вино. Мы лежим вместе на диване и кормим друг друга шоколадным муссом. Он нежно толкает меня на пол и в этот раз не спешит, пока его губы движутся вниз по моему телу. Я пытаюсь расслабиться, осознавая, какой беспорядок он может устроить на ковре с муссом, который уже начинает размазывать по мне, и как объяснить это Карлу.

– Эй, расслабься. Я думал, тебе это понравится, – говорит он и поднимает голову.

Его лицо испачкано шоколадом, и мне хочется рассмеяться. Я подавляю смех и в результате фыркаю. Он улыбается.

– Именно, – говорит он довольным голосом и потом возвращается к своему занятию.

Я закрываю глаза, желая раствориться в этом моменте. Но ковер врезается в спину, а живот чешется от мусса. Я открываю глаза и осматриваю комнату, замечая красные огоньки на телевизоре и DVD-плейере. Не хочу отталкивать Патрика и понимаю, что это мне нужно, а не ему, но не могу заставить себя хотеть этого. Я отпихиваю его лицо.

– Я не в настроении для этого, – говорю я. – Прости, не могу расслабиться.

Он нависает надо мной, широко улыбаясь:

– Я помогу тебе расслабиться. Тебе просто нужно позволить мне это сделать.

Он хватает меня за руки и, крепко сжав их, пригвождает к полу. Он тянет слишком сильно, и руки болят, как и мои плечи. Я извиваюсь и пытаюсь освободиться, но он опускает тело на мои ноги, и я не могу пошевелиться. Патрик давит на меня головой, зубами и языком, и мне больно. Я пытаюсь двинуть руками и ногами, но не могу, а он не останавливается.

Он поднимает голову.

– Я сделаю так, что тебе понравится, – говорит он.

– Перестань, – кричу я и пытаюсь извернуться, но ничего не выходит.

Он лижет все сильнее и сильнее, прежде чем отпустить мою правую руку и с силой сунуть пальцы в меня. От этого еще больнее.

– Перестань, – кричу я и забываю о диване, ковре и шоколадном муссе, когда мне удается перевернуться и откатиться, врезавшись ногами в кофейник столик. Я пытаюсь встать. Бедро и плечо болят от удара. Патрик тоже встает, и мгновение мне кажется, что он снова схватит меня, но он поднимает руки, словно сдаваясь и отступает.

– Прости, Элисон, прости. Я думал, тебе так нравится, – говорит он.

– Ты ошибся.

На одном из кресел лежит плед, и я заворачиваюсь в него. Включаю свет и оцениваю бардак в комнате. На ковре длинный коричневый след. Я падаю на диван.

– Прости, – говорю я. – Я не хотела так нервничать. Может, просто все дело в доме.

– Тебе не за что извиняться. Надо было остановиться, когда ты попросила. Меня занесло, – говорит Патрик, садится на диван рядом со мной и протягивает руку. Через мгновение я беру ее, но держу некрепко. – Но раньше ты меня не останавливала.

– Раньше мне этого и не хотелось. Однако сейчас что-то было не так.

– Прости, – снова говорит он, и какое-то время мы просто сидим, держась за руки.

Тишину нарушает биканье моего телефона на кухне.

– Лучше мне пойти посмотреть, кто это. Возможно, это… – Я не заканчиваю предложение, но встаю и беру телефон. Это сообщение. С неизвестного номера. Вот только этого нам сегодня еще не хватало.

«Ты гнилая шалава».

Великолепно. Я отдаю Патрику телефон, и он читает сообщение.

– Черт возьми, ты же не станешь серьезно такое воспринимать? – спрашивает он.

– Что ты хочешь сказать? Я никак это не воспринимаю. Меня это уже достало, – говорю я.

Патрик снова смотрит на сообщение и удаляет его, прежде чем выключить телефон и положить его на кофейный столик.

– Пожалуйста, можем мы не думать об этом сегодня вечером? Кто бы это ни был, это не важно. Это ничто. Просто назойливое жужжание.

Я сажусь в кресло напротив него, накрывая ноги пледом. Мне становится холодно.

– Это не ничто. В этом что-то есть. Я не могу просто игнорировать это сообщение.

– Можешь, если сама этого захочешь, – говорит он. – Кто бы это ни был, он ждет твоей реакции. Не предоставляй ему это удовольствие.

– Такое впечатление, что ты говоришь с ребенком о хулиганах на детской площадке, – замечаю я.

– А что, если и так? Не хочу портить сегодняшний вечер.

– Кто сказал, что он уже не испорчен? – Я снова смотрю на запятнанный ковер.

– Опять же, только если ты позволишь ему стать испорченным. Я же сказал, что мне жаль, что меня занесло.

– Это не лучшая отмазка.

– Другой у меня нет, – говорит Патрик и встает.

Он становится на колени рядом со мной и обнимает меня. Наконец я расслабляюсь в его объятиях. Мгновение я колеблюсь, но я так не люблю споры. Он все-таки остановился… и, может, я была слишком скована.

– Давай начнем вечер заново. Я пойду и принесу еще вина.

Он идет на кухню, а я снова включаю телефон. Карл написал мне, пока телефон был выключен, и прислал фотографию Матильды и его мамы, на которой они вместе пекут торт. Матильда выглядит счастливой, ее руки покрыты мукой, а рот испачкан шоколадом. Меня накрывает волна желания увидеть ее, и, когда она чуть ослабевает, я чувствую себя что-то потерявшей, лишенной всего хорошего и чистого. Я сижу почти нагая в гостиной, в комнате, где Тилли играет и смотрит телевизор, и жду, когда мужчина, который не понимает слова «нет», вернется и начнет снова приставать ко мне. Если бы я была другом самой себе, я бы прямо сейчас накричала на себя, приказывая перестать быть такой эгоистичной, глупой стервой. Пачкать что-то шоколадом я должна только со своей дочерью. В груди становится тесно, я сжимаю губы, а из глаз текут слезы.

Патрик возвращается в комнату с двумя бокалами вина и садится рядом со мной на диван. Я встаю и пересаживаюсь на стул.

– Черт возьми, Элисон. Я же сказал, что мне жаль.

Он одним глотком выпивает бокал вина.

– Дело не в этом, – отвечаю я.

– Не говори, что ты снова испытываешь вину.

– Слушай, Патрик, все сложно, – начинаю я, но он выходит из комнаты и возвращается с бутылкой вина в руке. Снова наполняет свой бокал, проливая содержимое на край ковра и добавляя новые пятна.

Я пью из своего бокала. Между нами повисает молчание. Мне кажется, я смотрю на нас со стороны, устроившись где-нибудь в углу комнаты и наблюдая за двумя людьми, превращающимися в незнакомцев. Патрик глубоко вздыхает.

– Хочешь покурить? У меня есть сигареты, – спрашивает он.

– Нет, все в порядке.

За этим следует длинная пауза.