— Сначала мне хотелось, чтобы виновным оказался Джонатан, потому что он… Впрочем, теперь это неважно, — отрезала она, щелкнув зажигалкой. — Значит, ни тот, ни другой…

– Полагаю, это означает, – изрек он, – что я – третий элемент серии.

— Мы найдем его, Грейс.

Глава 22

Она пытливо посмотрела на Эда. Вода в чайнике закипела, и из носика повалил пар.

— Я знаю, что найдете. Если бы я в это не верила, то просто не смогла бы продолжать жить и строить планы на будущее. — Она глубоко затянулась, напряженно о чем-то думая. — Скажи, он может еще на кого-нибудь напасть?

Мы вошли в паб и сразу заметили сэра Ричарда Ренлаха за одним из столиков в глубине зала: его голова четко выделялась на фоне стены. Человек, сидевший к нам спиной, разговаривал с ним, близко придвинувшись, склонившись к нему, будто делился чем-то конфиденциальным, а Ренлах кивал с серьезным и озабоченным видом. Что-то в плотном сложении его собеседника мне показалось знакомым, и в самом деле, приблизившись, я убедился, что это Питерсен. Интересно, что привело сюда инспектора? Вряд ли он просто зашел попить пива. Когда беседующие заметили, что мы направляемся к ним, они как-то неловко прервали разговор. Селдом извинился, но Ренлах жестом пригласил нас присесть.

— Я не знаю.

– Мы на минутку, – объяснил Селдом, – и вообще, нам повезло, что и вы здесь. – Он посмотрел на Питерсена. – Речь пойдет об Андерсоне.

— Нет, не правда! Будь честен со мной, Эд. Я не люблю, когда от меня что-то скрывают.

Он кратко рассказал о моей встрече с Андерсоном и о его намерении опубликовать как сенсацию все, что ему удалось раскопать относительно обоих дел.

Он не хотел говорить с ней об этом, но раз уж Грейс спросила…

– Что именно Андерсон раскопал о Хинче? – спросил Питерсен, глядя на меня с таким возмущением, будто я виноват во всем. – Что конкретно он вам сказал? Вероятно, мне придется уволить кого-то, а лучше всех подряд.

— Сомневаюсь, что он на этом остановится. Грейс кивнула:

Я повторил то, что сообщил мне Андерсон о фотографиях в ящиках стола и о списке из бухгалтерской книги с зашифрованными именами клиентов. Питерсен грустно покачал головой, а Ренлах взглянул на Селдома с горьким отчаянием.

— Я тоже так думаю. Надо заварить чай. Пока Эд доставал из шкафа кружки, она размышляла о том, что успела за этот день. И следует ли сказать Эду об этом. В ней нарастало напряжение и тревога, и она не могла с этим справиться. Да, надо будет обязательно рассказать ему о визите в «Фэнтэзи» — но только потом, когда Эду уже ничего не удастся изменить.

– Я только что узнал от инспектора: до сих пор не могу поверить. Все эти годы… а мы-то ничего и не подозревали. Огласка может положить конец Братству, – заключил он.



– Так или иначе, – заметил Питерсен, – хотя не в наших силах запретить публикацию, важно выгадать несколько дней. Сэр Ричард, покажите, пожалуйста, что вам недавно доставили.

Им хорошо работалось вместе. Грейс затирала шероховатости, хотя сначала Эд настойчиво пытался усадить ее, считая, что она должна быть только наблюдателем. Что бы ни делала Грейс, он не спускал с нее глаз, опасаясь, как бы она не поранилась, и это ее несказанно умиляло. Эд с удовольствием отмечал, что, взявшись за новое дело, Грейс очень скоро осваивала его и в ее присутствии работа продвигалась быстрее.

Ренлах медленно, дрожащими пальцами вытащил из кармана ненадписанный конверт, осторожно открыл его и вынул фотографию еще одной голой девочки, с длинными, по старинной моде, локонами и подкрашенными щеками. Изображенная в профиль, она сидела на скале, на морском берегу, задумчивая и погруженная в себя. Одна нога была согнута в колене так, что просматривалось все бедро и затененная впадинка паха.

— Получится отличная комната. Мне нравится то, что ты придумал: к спальне должна примыкать гостиная.

– Не знаю, утешит ли это вас, – произнес Селдом, – но я только что тоже нашел фотографию в своем почтовом ящике.

Ни Ренлах, ни Питерсен ничуть не удивились.

Ему было приятно, что она так оценивает его труды. Эд уже продумал все до мельчайших деталей. Представлял себе даже голубые шторы на окнах, которые будут пропускать солнечный свет.

– Похоже, все члены Братства получили по снимку, – сказал Ренлах. – Торнтон Ривз позвонил мне в расстроенных чувствах, и пришел имейл от Генри Хааса. Перед тем как идти сюда, я позвонил Рэймонду Мартину: ему тоже просунули фотографию под дверь кабинета. Никто из них пока не знает, с чем это связано: всех заинтриговал конверт без адреса, сначала они подумали, что речь идет о каком-то приглашении со стороны Братства. Осталось выяснить, получили ли снимки Джозефина и супруги Раджио. Я бы попросил тебя зайти к Джозефине и спросить у нее, а я займусь четой Раджио. Мы с инспектором как раз говорили о том, что все они имеют право знать, что происходит. Я намерен собрать послезавтра экстренное заседание.

— Я хочу сделать на потолке пару застекленных люков.

— В самом деле? Прекрасно! — Грейс, присев на кровать, посмотрела на потолок. — Можно будет лежать и смотреть на звезды. А в такой вечер, как сегодня, — на дождь. Если бы ты решил заняться этим в Нью-Йорке, то заработал бы целое состояние, реконструируя чердаки и верхние этажи.

– Покажите, пожалуйста, фото, которое вы получили, – попросил Питерсен.

— Ты скучаешь? — спросил Эд.

Селдом выложил на стол, будто козырную карту, изображение Кэрролла, слитого в объятии с Алисой.

— По Нью-Йорку? Иногда. — Как оказалось, меньше, чем она предполагала. — Знаешь, было бы хорошо пристроить что-нибудь для сидения возле того окна. — Она указала на запад. — В детстве я всегда жалела, что подоконник такой твердый. Я любила свернуться на нем калачиком и пофантазировать, но быстро затекали ноги.

– Интересно, – протянул Ренлах, чуть приподняв фото, – ведь этот снимок – подделка.

— Ты с детства мечтала писать? Грейс зачерпнула раствор из ведра.

– Подделка? – изумился Питерсен. Селдома это тоже удивило.

— Мне просто нравилось врать. — Она засмеялась. — Врать не просто так, а чтобы казаться очень умной и хитрой. Мне удавалось выпутаться из любой неприятности, придумав какую-нибудь историю. Взрослые умилялись моему таланту, и все сходило с рук. А Кэтлин это злило. — Она вдруг замолчала и нахмурилась:

– Когда Генри Хаас готовил сборник фотографий Кэрролла, появились такие поддельные изображения. Наверное, их пустили в оборот анонимные хулители Кэрролла. Или просто шутники. Эту составили из подлинного автопортрета Кэрролла, на который наложили силуэт Алисы, вырезанный из другой фотографии. А правая рука на спине девочки добавлена особо, если вглядеться, это заметно. Генри поместил снимок в своей книге и описал, как он изготовлен, в главе, посвященной фотографиям, приписываемым Кэрроллу.

— А что это за песня?

— Это поет Патси Клайн.

– Начинаю жалеть, что я так и не открыл эту книгу, – со вздохом пробормотал Селдом. – Хорошо, пусть фотография поддельная, но что это нам дает?

Грейс прислушалась. Такая музыка была не в ее вкусе, но манера исполнения ей понравилась.

— Кажется, о ней был фильм. Помнишь? Она погибла в авиакатастрофе в шестидесятых годах. — Песня звучала очень задушевно, и Грейс стало грустно. — Была еще одна причина, из-за которой возникло желание писать: я хотела оставить что-то после себя. Рассказ, как и песня, не умирает с нами. В последнее время меня часто посещают такие мысли. А ты когда-нибудь думал об этом?

– Тот, кто посылает фотографии, хочет любыми средствами очернить Кэрролла, даже используя фальшивки, – сердито пробурчал Ренлах. – Или он не слишком много знает о нем, и тогда это кто-то, не принадлежащий к Братству.

Разумеется, он думал об этом — особенно в последнее время. Но совсем по другим причинам…

– А другие фотографии? – не отставал Питерсен. – Вы смогли еще что-нибудь выяснить?

— Я бы хотел оставить правнуков.

– Насколько можно судить по описаниям, это фотографии обнаженных или полуобнаженных девочек, выполненные Кэрроллом в разное время. Можно попросить, чтобы каждый принес на заседание свою. Надеюсь, при обсуждении мы нападем на какой-то след.

Грейс рассмеялась:

– Мне они понадобятся для экспертизы еще до заседания, я пошлю за ними кого-то из своих сотрудников. А эти две заберу с собой. Вы как специалисты по Кэрроллу больше ничего не можете мне сказать?

— Это чудесно! Ты, наверное, думаешь так потому, что вырос в большой дружной семье.

– Я уже доложил инспектору, – произнес Ренлах, – что девочка с фотографии из коробки конфет – Эвелин Хэтч, в возрасте шести лет. Она – сестра Беатрис Хэтч, послужившей моделью для первой фотографии, а также для той, что поступила ко мне. Обе принадлежат к серии раскрашенных снимков, вставленных в разные пейзажи.

— Откуда ты знаешь, что у нас большая семья?

Он замолчал, предоставляя слово Селдому, однако тот не решался заговорить. Чтобы ободрить его, я попросил повторить для инспектора фразу из «Алисы в Стране чудес», которую произнесла Кристин, и рассказать о действии аконитина, напоминающем стремительный рост Алисы после того, как она съела пирожок. Со своим несколько сумбурным английским я вдруг понял, что сам все рассказал вместо Селдома.

— Мне сказала твоя мама. У тебя два брата и сестра. Оба брата женаты, хотя Скотт и моложе тебя. — Она наморщила лоб. — Постой, кажется, у тебя уже три племянника: Хью, Дью и Луи. Прости, если перепутала.

— Ну и память у тебя! — удивился Эд.

– Я не решался это обсуждать, – Селдом взглянул на меня чуть ли не с укором, – ведь речь идет об ассоциациях настолько смутных, что они прозвучат нелепо, если озвучить их.

— Твоя мама мечтает о внучке, но никто не спешит доставить ей такое удовольствие. Она все еще надеется, что ты бросишь свою работу и присоединишься к дядюшке-строителю.

– И все-таки мне это представляется интересным, – произнес Ренлах. – Удар, заставляющий человека лететь по воздуху наподобие шутихи, яд, от которого тело будто разбухает… Что еще ожидает нас? Какая смерть, например, уготована мне? – И он замолчал, мысленно перебирая варианты, словно образы из книги один за другим представали перед его внутренним взором. – Проблема в том, что в Стране чудес слишком много смертей. Хотя это и неплохо, – философски заключил он, – хватит на всех.

Эд смутился.

– Меня это не слишком убеждает, но все равно, чтобы разрешить сомнения, придется перечитать книгу, – сказал Питерсен. – Весьма странный способ вернуться в детство.

— Похоже, вы с ней всласть наговорились.

Он извинился перед нами – в кармане его пальто звонил мобильный телефон. Питерсен вынул внушительных размеров аппарат и сделал несколько шагов к двери, где лучше ловился сигнал. Селдом, воспользовавшись тем, что инспектор удалился, нагнулся к Ренлаху.

— Ну, конечно! Она так обрадовалась, что у тебя в доме появилась женщина…

– Мне представляется важным, – сказал он, – чтобы Кристин тоже пришла на заседание. В конце концов она первая получила фотографию. Я сам зайду к ней и позову ее. Я до сих пор считаю, что мы постигнем смысл этого безумия, только если Кристин представит нам документ.

Эд слегка покраснел, и ей захотелось успокоить его:

– Разумеется, – кивнул Ренлах. – Хотя нас всех и грозятся поубивать, мы по-прежнему заинтересованы в том, чтобы девушка показала нам документ и вернула его в Гилдфорд. Она должна это сделать, и, наверное, пора, если добром ничего не получится, отправить к ней посланцев другого рода. – Он посмотрел в сторону инспектора, который говорил по телефону и ходил кругами возле дверей.

— Вообще-то со мной всегда все охотно делятся, сама не знаю почему.

— Ты умеешь слушать. Грейс улыбнулась:

– Надеюсь, в этом не возникнет необходимости, – произнес Селдом, – у меня есть, что ей сказать, и, надеюсь, мои доводы убедят ее. Сейчас я зайду к Джозефине, а потом поднимусь на холмы.

— Кстати, а почему ты и в самом деле не строишь кооперативные дома вместе с дядей? Ты ведь любишь строить.

Питерсен вернулся к столику с сурово поджатыми губами.

— Люблю. Занимаясь этим, я хорошо расслабляюсь. Но как ежедневная работа это мне быстро надоело бы.

– Звонили из Букингемского дворца, – сообщил он. – По правилам внутренней безопасности я должен был поставить их в известность обо всем, что здесь творится, и сегодня утром, когда там разбирали входящую почту, обнаружили, что кто-то умудрился оставить неподписанный конверт. И в нем – еще одна фотография Кэрролла. Так что и у принца теперь есть свой снимок.

— И это ты говоришь мне? Я прекрасно знаю, как бывает порой скучна полицейская работа.

Воцарилась торжественная тишина, будто мы все дружно вообразили фанфары, знамена и красные ковровые дорожки.

— Для меня это всегда головоломка. Помнишь детские игры-мозаики, когда нужно составить картинку, складывая квадратики? Точнее, не квадратики, а кусочки картона разной формы.

– Считаете, нам следует пригласить его на наше маленькое сборище? – спросил Ренлах, чуть улыбаясь.

— Конечно. Я очень скоро начинала хитрить. Все приходили в отчаяние, обнаруживая, что я обрываю уголки, чтобы рисунок совпал.

– Нет, – серьезно ответил Питерсен, – не думаю, чтобы он оказал нам честь, но я попросил, чтобы сюда выслали фотографию. И, сами понимаете, прибудет кто-нибудь из службы безопасности. Сейчас нам необходимо удержать Андерсена. – Он обратился к Ренлаху: – Вы задействуете свои связи?

— А я мог целыми днями сидеть над одной картинкой, не теряя интереса. Начинал с самых дальних квадратиков и шел к середине. Чем больше квадратиков совпадало, тем яснее становились детали, тем быстрее возникало видение целостной картины.

Тот сделал уклончивый жест, будто не мог слишком много обещать.

Грейс вдруг пристально взглянула на него, словно озаренная неожиданной мыслью.

– Постараюсь, если кто-то меня еще помнит.



— А у тебя никогда не возникало желания начать прямо с середины? Или отбросить все квадратики, которые никуда не влезают?

Когда мы вышли на улицу и распрощались со всеми, я спросил Селдома, можно ли мне тоже пойти к Джозефине вместе с ним.

— При этом исчезли бы связующие звенья и картинка не получилась бы. — Вбив последний гвоздь, Эд отступил на шаг и окинул взглядом свою работу. — А как становится радостно, когда совпадает последний квадратик и получается картинка! И тот тип, которого мы сейчас разыскиваем… Нам недостает всего нескольких квадратиков. Но они отыщутся, Грейс, поверь мне. Раз уж мы это затеяли, то будем вертеть так и сяк, пока все не совпадет.

– Конечно, она наверняка будет рада снова встретиться с вами, ее уже почти никто не навещает…

— А что, это всегда получается? Эд внимательно посмотрел на Грейс и пальцем стер раствор с ее щеки.

Я зашагал рядом, приноравливаясь к его стремительной походке. Селдом, казалось, лихорадочно размышлял, едва замечая перекрестки, пешеходов вокруг и вряд ли осознавая мое присутствие.

— Рано или поздно. — Отложив инструмент, он обхватил ее лицо ладонями:

— Верь мне!

– Можно вас спросить? – произнес я.

— Так я и делаю. — У него были такие добрые глаза, такие сильные руки… Грейс вдруг почувствовала, что хочет от него чего-то большего, чем просто утешение. Это было необходимо ей. — Эд…

Селдом чуть не вздрогнул, услышав мой голос, будто я вытащил его из какого-то отдаленного места.

Внизу хлопнула дверь.

– Давайте, – буркнул он, не слишком стараясь быть вежливым.

Тряхнув головой, Грейс сказала с досадой:

– Что вы предположили, увидев конверт с фотографией в своем почтовом ящике?

— Похоже, к нам гости.

– Вы имеете в виду… до того, как мы побывали в пабе?

— Да, но, если повезет, мы выпроводим их через пять минут.

Я кивнул.

Ее обрадовала решительность его тона.

– Подумал, что это насмешка судьбы, кара, до определенной степени справедливая. Умереть внутри логической серии. Вы знаете, почему: я сразу вспомнил прошлогодние преступления. Но решил также, что, если мне поистине суждено стать элементом серии, я бы хотел по крайней мере понять. В том, что эту фотографию прислали мне… не было никакого смысла.

— Надеюсь, сыщик, что сегодня тебе повезет. Они вместе пошли открывать. Распахнув дверь, Эд увидел Бена и Тэсс.

– Но еще меньше смысла в том, что фотографии прислали всем.

— Мы чуть было не утонули, Эд! Почему ты… — Он осекся, заметив Грейс. — О, привет!

– Не стану отрицать, я испытал облегчение. – Мимолетная улыбка тронула его губы. – Ведь, если мы получили по фотографии, это все равно что никто их не получал. Как раз сейчас я и размышлял на данную тему: вам не кажется, что фотографий уже слишком много? Сначала их было две, потом появились те, которые печатал Хинч, а теперь они посыпались лавиной… есть даже одна поддельная и одна для принца. Это как сплошная масса бегущих кроликов.

– Вы хотите сказать – попытка затоптать, запутать след?

— Привет. Проходите, располагайтесь. Привет, Тэсс. Рада вас видеть. Я так и не успела выразить вам свою признательность.

– Не известно. Даже не понимаю, кто перед нами: невероятный хитрец или полный тупица.

Мы в молчании миновали квартал, пока я не решился задать вопрос, который действительно меня мучил:

— Можете сделать это сейчас. — Тэсс привстала на цыпочки и чмокнула Эда в щеку. — Извини, что мы без предупреждения. Я говорила Бену, что нужно сначала позвонить…

– Когда вы сказали Ренлаху, что убедите Кристин прийти на заседание… что вы имели в виду?

– Что речь уже идет не об академических заслугах, а о человеческой жизни. Если я не могу воззвать к ее разуму, попробую использовать это новоявленное религиозное чувство: христианскую обязанность заботиться о ближнем. Если прежде я опасался за нее, то теперь боюсь за жизнь совершенно другого человека.

— Нет проблем. Присаживайтесь.

– И кто этот человек?

Оглядев пустую гостиную, Бен усадил жену на какую-то упаковочную коробку и достал бутылку вина.

— Стаканы у вас найдутся?

– Я не вполне уверен, но, когда вы мне сегодня рассказали о встрече с Андерсоном, у меня мелькнула догадка, может, ошибочная. Обратите внимание вот на что: когда напали на Кристин? Когда она собиралась показать всем документ из Гилдфорда. А когда убили Хинча? Сразу после того, как он объявил, что собирается полностью опубликовать дневники. В обоих случаях кто-то хотел помешать самым решительным, категорическим образом, чтобы какие-то сведения оказались на виду. Об этом я подумал, когда вы сообщили мне, что Андерсон собирается разгласить в статье все, что ему удалось обнаружить.

— Это по какому случаю? — удивился Эд.

— В знак благодарности. К тому же мы решили сделать тебя крестным отцом! — Бен сжал руку Тэсс. — Через семь месяцев, одну неделю и три дня.

– Значит… вы боитесь за жизнь Андерсона? – Тут я вспомнил, как репортер иронически рассуждал о Мраке и Просвещении. – Любопытная деталь: я вам этого не говорил, но Андерсон, насмехаясь надо мной, процитировал фразу Дэвида Гильберта: «Мы должны знать и мы будем знать!»

— Ребенок? У вас будет ребенок?! — Эд обнял Бена за плечи. — Хорошее дело ты задумал, напарник! — Потом взял за руку Тэсс:

– Дело в том, что Андерсон, прежде чем уйти в журналистику, занимался математикой; скажем так, заблудший ученик. Он ушел со второго или с третьего курса: не знаю, успел ли уяснить, что оптимизм Гильберта имеет свои пределы.

— У тебя все о\'кей?

– Но если все так, как вы считаете, не происходит ли каждый раз, как говорил Питерсен, убийство посланца?

— Да, со мной все в порядке. Вот только я не ожидала, что Бена это так поразит.

– Вот именно, – кивнул Селдом. – Подумайте над тем, что убить посланца – поступок настолько жестокий, насколько и глупый, коль скоро послание доставлено. А что, если у вас получится убить посланца до того, как он доставит послание? Поступок в равной мере жестокий, но уже не такой глупый. Представьте на минуту, что, как в рассказе Честертона, генерал хочет сообщить своему королю имя только что обнаруженного шпиона, просочившегося на самый верх, ко двору. Вообразите, что у него только три посланца, верхом на быстрых конях. И на дорогу, ведущую во дворец, заранее предупрежденный шпион отправляет стрелка, который убивает их всех, одного за другим.

— Признаться, сначала это меня действительно ошарашило, но я быстро оправился. Ну ладно, я пошел за стаканами, а ты проследи, чтобы Тэсс не вставала, — сказал он Эду.

– Имя, заключенное в послании, никто никогда не узнает, – подытожил я. – Если сейчас происходит именно это, хорошо бы по крайней мере узнать число посланцев: надеюсь, это не все те, кто получил фотографии.

— Я помогу тебе. — Грейс последовала за Беном на кухню. — Ты, наверное, на седьмом небе?

– Меня больше интересует само послание. – Селдом показал на четырехэтажный особняк на углу Вудсток-роуд. – Готовьтесь к чаепитию: это дом Джозефины.

— Я понял, что до сих пор смутно представлял себе, что такое семья. Я ведь никогда не собирался обзаводиться семьей. Потом вдруг появилась Тэсс, и все изменилось.

Глава 23

— Забавно, что семейная жизнь все так меняет, — заметила Грейс.

– Да, ее оставили в почтовом ящике у входа или вчера вечером, или рано утром сегодня, – сообщила Джозефина, – в конверте без адреса, и принесли мне с почтой, к завтраку. Если бы юноша был столь любезен… – Она указала на маленький секретер с выгнутой деревянной крышкой. – Вон тот конверт, а рядом – очечник. Я очень удивилась, все пыталась сообразить, кто бы мог мне послать ее.

— Да. — Бен положил руку ей на плечо. — Ну а ты как, держишься?

— Стараюсь. Теперь мне лучше. Труднее всего оказалось привыкнуть к мысли, что Кэтлин нет и я ее никогда больше не увижу.

Мы сидели в комнате с полом из полированной сосны, с витражами на окнах, которая напоминала читальный зал старинной, чудом сохранившейся библиотеки. Цельные стеллажи покрывали три стены, поднимаясь до самого потолка, на головокружительную высоту, а скользящая по рельсам лесенка вызывала искушение немедленно ею воспользоваться. Джозефина встретила нас радостными возгласами, не вставая с большого кресла под bow window[26]. Как только мы расселись, велела шоферу Махмуду – он открыл нам дверь, стало быть, исполнял и функции дворецкого – приготовить чай, точно, как предупреждал меня Селдом.

— Понимаю, — сказал Бен, заметив, как омрачилось лицо Грейс. — Я тоже прошел через это. У меня погиб брат.

Грейс бросила на него быстрый взгляд. Глаза у Бена были честные и добрые, как у Эда, хотя Бен заметно отличался от него импульсивностью.

Я встал и передал ей конверт вместе с очками. Джозефина ловко нацепила их одной рукой и вынула из конверта маленький снимок цвета сепии. Повертела им перед нами и, чтобы мы могли лучше рассмотреть, положила на китайский столик черного дерева с золотыми инкрустациями.

— Как ты пережил это?

– Это одна из любимиц Кэрролла, которую он фотографировал больше всего, ее имя Александра Китчин, но все ее называли Кси. Здесь ей лет шесть.

— Очень тяжело. Он всегда был невероятно удачлив. Кое на что мы смотрели по-разному, но тем не менее хорошо понимали друг друга. Окончив школу, он попал во Вьетнам.

— Сочувствую тебе. Должно быть, ужасно — потерять брата на войне.

На снимке была изображена девочка, очень маленькая, раскинувшаяся в кресле, положив голову на большую подушку, полуприкрытая чем-то вроде белого летнего платьица, легкого, без бретелек, или же с бретельками, спущенными и спрятанными, чтобы обнажить плечи и часть груди. Снизу платьице тоже было подвернуто и открывало бедра. Левая нога была согнута в колене, платьице с этой стороны соскользнуло совсем, оголяя складку паха. Похоже, фотограф стремился создать образ женщины, которая раскинулась томно, самозабвенно, почти по небрежности позволяя видеть свою наготу. Но прежде всего удивляло выражение круглого, кукольного личика: несмотря на стрижку, откровенно детскую, с короткой, ровной челкой, и во взгляде, и в плотно сжатых губах просматривалась взрослая решимость, почти вызов, как будто она играла свою роль сознательно. Я в очередной раз отметил, какими странно состарившимися выглядят детские лица на этих снимках столетней давности. Мне доводилось слышать какие-то попытки объяснить подобный феномен: фотограф слишком долго и тщательно готовит позу, отсюда и неподвижность черт; викторианское воспитание рано сдерживало непосредственные детские порывы; вспышка магния высвечивает лицо и делает его плоским – и все же меня не переставало поражать абсолютное отсутствие каких-либо признаков детства в этих фотографиях девочек.

— Он погиб не во Вьетнаме, но, полагаю, оставил там что-то очень важное. То, без чего невозможна дальнейшая жизнь… С тех пор прошло много лет, но я помню все до мелочей. Когда он вернулся из Вьетнама, его словно подменили. Стал замкнутым, озлобленным и потерянным. Разуверившимся во всем. Он чувствовал, что с ним что-то не так, и, желая вернуться к жизни, попробовал наркотики. Это, конечно, не помогло, но он так пристрастился, что уже не смог от них избавиться. — Взглянув на Грейс, Бен понял, что она думает о сестре и о таблетках, которые нашла в доме. — Трудно осуждать их за то, что они выбрали легкий путь.

Селдом бросил на снимок один рассеянный взгляд, будто его математический ум уже вывел теорию, к которой очередной пример ничего нового не добавит. Я вспомнил его слова: «Слишком много фотографий». Вот еще одна, только и всего. Я вспомнил также его совет аспирантам: примеры, немногочисленные, должны быть тщательно отобранными и емкими. Не важно, насколько велика кастрюля, суп можно распробовать с одной ложки, утверждает статистика. Верно, однако, если это суп учености, в нем должен наличествовать по крайней мере весь алфавит. Джозефина дождалась, пока Махмуд поставит чашки на столик и закроет за собой дверь, хотя было видно, что она с трудом сдерживает любопытство.

— А вот я иногда осуждаю… Но что же с ним случилось?

— В конце концов он не выдержал и покончил с собой.

– Утром я была немного заинтригована, когда открыла конверт и впервые увидела фотографию. Но ваш приход меня еще больше заинтриговал. Это имеет какое-то отношение к тому, что случилось с бедной девушкой, правда, Артур? Представляете: полицейские позвонили к нам в дверь, и Махмуду пришлось открыть гараж и показать им «Бентли»! Они как-то узнали, что его сын помял машину в ту ночь, и Махмуда несколько часов допрашивали. Ведь Кристин не случайно сбил автомобиль, правда? Никакие студенты не гоняли по улицам… Все из-за вырванной страницы. Я что-то такое предчувствовала с самой первой минуты, когда там, в Крайст-Черч, ты подошел к телефону.

— Это очень больно. — По щекам Грейс вдруг потекли слезы, которые она сдерживала уже несколько дней. — Я не хочу плакать!

– Никакой ясности пока нет, – осторожно произнес Селдом. – Все в Братстве, кто вчера, кто сегодня, получили такие фотографии. Разные девочки, обнаженные, или… в смущающих позах. Но – да, это правда: Кристин получила такую фотографию в тот день, когда ее сбили. – Он не был уверен, все ли можно ей рассказать, и Джозефина уловила в его голосе колебание.

— Почему же? Иногда это помогает. Слезы облегчают душу.

– А Хинч? Он тоже получил фотографию?

— Все говорят, что понимают меня, но это не правда! — Бен обнял Грейс за плечи, и она уткнулась в его плечо. — Это все равно что потерять часть себя. К такому немыслимо подготовиться заранее, а потом ничего нельзя изменить. Трагедия в том, что ты постоянно ощущаешь собственное бессилие! А долго.., долго ты после этого приходил в себя?

Селдом мрачно кивнул. У Джозефины вырвалось подавленное восклицание:

— С тобой все равно будет по-другому. У каждого свой срок.

– Значит, все было не так, как передавали в новостях? Вы хотите сказать, что Хинча тем или иным способом убили? – По тому, как Джозефина произнесла последнее слово, было понятно, что убийство ужасает ее и в то же время неодолимо влечет и все дело ее занимает.

Грейс кивнула, прислонясь головой к его плечу.

— Надо продолжать жить!

– Поэтому инспектор Питерсен хочет собрать нас всех как можно скорее, – заявил Селдом. – Я больше ничего не могу тебе сообщить заранее, но мы с Ричардом хотели быть уверены, что приглашение дойдет до тебя.

— Вот именно. Пройдет время, и ты перестанешь думать об этом каждый день. А потом в твоей жизни что-то случится… Так в моей появилась Тэсс — и все сразу изменилось. Ты не забываешь, но продолжаешь жить.

Грейс вытерла слезы.

Я заметил, что Селдом торопливо пьет чай, словно ему не терпится уйти. Джозефина тоже обратила на это внимание.

— Спасибо.

— Обещай, что больше сегодня не будешь плакать.

– Но, Артур, вы же не можете так просто уйти и оставить меня умирать от любопытства! Означает ли это, что нам всем грозит опасность? – Казалось, она только сейчас осознала такую возможность, скорее с недоверием, чем со страхом. Я вспомнил, что эта женщина участвовала в авторалли, определенно во время крутых виражей бывала на волосок от смерти, и, вероятно, перспектива еще раз оказаться под угрозой ее не слишком удручала. – Сообщите мне хотя бы, придет ли на заседание Кристин: не хотелось бы умереть, не выяснив, что за чертовщина написана на том листке.

— Постараюсь. — Она шмыгнула носом и попыталась улыбнуться.

– Она, конечно, должна прийти, – подтвердил Селдом. – И наконец-то огласить документ перед всеми. Я постараюсь уломать ее. Мы знаем, что Кристин уже почти написала целую книгу, опираясь на эту единственную фразу. Вот чего она хотела, по ее словам. Надеюсь, теперь Кристин сдержит обещание.

— А теперь давай вернемся. Мы должны приветствовать новую жизнь!

– После нашего последнего заседания я практически ни о чем не могла думать, кроме этой фразы. Я расскажу молодому человеку, Артур, если ты позволишь мне малость похвастаться, что я первая обнаружила в дневниках Кэрролла чужеродные манипуляции и вырванные страницы. Мне удалось прочитать текст под огромным чернильным пятном, которым нарочно закрыли целый абзац, и также выявить попытку воспроизвести последовательность событий после вырванной страницы, неумело подделав почерк Кэрролла. Но, разумеется, страница 1863 года – самая интригующая. Я и не предполагала уже, что можно что-то большее узнать о ней. И вдруг появляется эта девушка и сообщает, что нашла фразу. Живо воображаю Менеллу Доджсон: старая дева, пуританка до мозга костей, убежденная в непогрешимости своей очистительной миссии, она все-таки разрывалась между тем, что считала своим долгом – заботиться об имидже Кэрролла, – и угрызениями совести, которые испытывала, калеча дневник. Представляю, какое чувство вины терзало ее, когда она уничтожала страницу. Наверное, она думала, что когда-нибудь придется держать ответ перед родней или, после смерти, перед другим, высшим судом. Страницу Менелла уничтожила, но все-таки решила оставить запись о ее содержании. Как я проклинаю себя за то, что не «прочесала» как следует тот каталог! Что не добралась до того листка. Все эти дни после заседания я, позавтракав, сижу здесь и гадаю, как продолжается фраза. «L.C. learns from Mrs Liddell that…» Постоянно повторяю ее, обдумываю самые невероятные варианты. О чем узнал Кэрролл?

Селдом вдруг стал внимательно прислушиваться к словам Джозефины.

Глава 11

– И какая гипотеза кажется тебе наиболее вероятной?

Мэри Бет Моррисон сидела за столом в гостиной, подсчитывая свой месячный бюджет, и краем уха прислушивалась, как кричат что-то не поделившие дети. «Пора бы им угомониться», — подумала она, пытаясь понять, в какой из статей расходов превысила свои возможности.

— Джонас, если будешь все ломать, когда Лори правит страной, то вылетишь из игры!

– Беседа могла затрагивать самые разные темы. У Кэрролла в то время возникли академические разногласия с мистером Лидделлом, деканом: писатель отказался проголосовать за проект, который тот проталкивал. Но этот вариант я отвергаю: так или иначе, они уже могли бы дать Кэрроллу понять, что простили его. За эти дни я перечитала свои собственные книги и примечания о миссис Лидделл, поскольку считаю, что ключ к разгадке – в ней. Она, несомненно, заправляла всем в семейном мирке, и совершенно ясно, что навязчивая идея, которой полностью подчинялась ее жизнь, была связана со светскими амбициями и покоилась на расчете, в частности ее очень заботили выгодные браки для дочерей: недаром через несколько лет миссис Лидделл всеми правдами и неправдами пыталась посватать Алису за принца Леопольда, тогда тот учился в Крайст-Черч. Она почти не скрывала стремления «пристроить» девочек в королевские семьи. Может, прав Торнтон Ривз: миссис Лидделл узнала, что Кэрролл питает надежду на будущий брак с Алисой, и предусмотрительно решила положить конец их близости, поскольку особо рассчитывала на эту дочь, имела, как сказал бы Диккенс, «большие ожидания». В конце концов в Алису, одиннадцатилетнюю, влюбился Рёскин, да и этот, уже вполне взрослый, профессор математики: разумеется, мать была уверена, что через несколько лет девушка вскружит голову, кому пожелает. Поэтому хотела уберечь ее от слишком тесного общения с мужчиной, которое могло в будущем вызвать подозрения и толки, а значит, снизить цену Алисы на рынке невест.

— Это ты вылетишь, малявка! — возмутился Джонас. — Так не честно, Лори не должна править! Она обманщица!

– Но если дело только в этом, – заметил Селдом, – на Кэрролле нет никакой особой вины. Зачем было сестрам вырывать страницу?

— Не правда, ты сам обманываешь. Если бы Мэри Бет не ломала голову над тем, как сэкономить сотню в месяц, она бы непременно вмешалась и рассудила, кто из них прав. Но сейчас ей было не до этого.

— Дети, заканчивайте игру и расходитесь по своим комнатам.

– Да, я тоже об этом подумала: наверное, Кэрролл излил на этой странице свой гнев или позволил себе насмешки по адресу миссис Лидделл. Вряд ли ему понравилось, что его разлучают с девочками. А Менелле не хотелось, чтобы для грядущего времени сохранилось упоминание об этой воинственной стороне личности Кэрролла, даже если речь шла о незначительном споре. В итоге я тоже не думаю, что на том листке записано что-то для Кэрролла особо постыдное. Но удивительное дело: тем больше он интригует меня!

Замечание подействовало — дети притихли, хотя и продолжали обвинять друг друга шепотом. Любимица семьи Присей Пэт подбежала к матери и попросила завязать ей бант. Пятилетняя Присей была страшной кокеткой и вела себя уже почти как взрослая. Мэри отложила в сторону свои подсчеты и завязала бант. В это время ее шестилетний сынишка из кожи вон лез, подстрекая к драке старших брата и сестру, а те горячо спорили, кому править миром. В конце концов Джонас и Лори дружно набросились на него. В комнате орал телевизор, а недавно найденный котенок шипел на кокер-спаниеля Бинки. Таков был обычный вечер семейства Моррисон.

– Нет смысла строить предположения, – произнес Селдом, вставая. – Надеюсь, в четверг мы увидим фразу, собственноручно записанную Менеллой. Словно вызовем ее дух.

— Кажется, я починил твою печь. Отрегулировал таймер, только и всего.

– Проклятые сестрицы! – воскликнула Джозефина. – Поверите ли: когда Менелле задали вопрос о недостающих в дневниках страницах, она ответила, что собирается, пока жива, вырезать много других! Сам Кэрролл, к нашему огорчению, слишком сдерживал себя, не хватало еще и этих истребительниц страниц.

Гарри вошел в комнату, где собралась вся семья, вытирая руки о посудное полотенце. Как часто Мэри просила его не делать этого! Но сейчас она вместо выговора подставила ему губы для поцелуя.

Глава 24

— Ты просто гений. Не знаю, что бы я делала без тебя. Ведь в воскресенье будет распродажа выпечки.

— Я оставил ее включенной. Замолчи, Джонас. — Он подошел к детям и поднял на руки Присей, свою любимицу. — Разве вы не видите, что мешаете маме?

На следующее утро, спускаясь позавтракать в кафетерий колледжа, я прихватил со стойки с газетами «Оксфорд таймс». Хотел узнать, опубликовал ли Андерсон свою статью, но ни на первой полосе, ни в разделе полицейской хроники не было материалов под его подписью. Я предположил, что сэр Ричард Ренлах вовремя задействовал свои связи, чтобы отложить публикацию, хотя догадывался, что Андерсон из тех журналистов, кого трудно заставить молчать. Он не успокоится, пока не раздует сенсацию. Тут я вспомнил любопытную фразу, которая у него вырвалась, о вороне на заводской стене. Как он даже до этого докопался? Я не мог поверить, чтобы Лейтон проговорился репортеру, но все-таки решил зайти к нему и спросить. Я застал Лейтона погруженным в нечто похожее на список имен, однако, едва почувствовав, как я подхожу к нему со спины, он быстрым движением перевернул листок, чтобы я ничего не увидел.

«Хоть бы он увез детей на часок из дома! — подумала Мэри. — Угостил бы их мороженым, сыграл с ними партию в миниатюрный гольф, а я бы тем временем разобрала все счета».

– Секретные материалы? – осведомился я. – Что это – список гостей на твой день рождения?

— Мне необходимо покончить с этим сегодня, чтобы утром открыть депозит в банке.

– Извини, – ответил он, – ничего не могу тебе сказать: режимный документ.

— У тебя усталый вид. — Гарри поцеловал Присей в щечку и поставил ее на ноги.

– Хочешь, угадаю? Бьюсь об заклад, что это зашифрованный список имен, который нашли в ящике стола у Леонарда Хинча. И тебя попросили расшифровать.

— Да, я немного устала. Гарри бросил взгляд на счета.

– Не знаю, кто такой Леонард Хинч, – заявил Лейтон, невозмутимо глядя мне в лицо и поглаживая свою рыжеватую бороду. Я понял, что попал в точку.

— Я мог бы тебе помочь.

– А надо бы знать, – усмехнулся я. – Хинч издавал все книги Братства Льюиса Кэрролла. Если бы ему было нужно выбрать шифр, не кажется ли тебе, что он прибег бы к тому, который изобрел сам Кэрролл? Рэймонд Мартин посвятил данной теме целую главу в своей книге об играх и загадках. В целом это шифр на основе алфавита, тебе останется только найти ключевое слово, какое использовал Хинч. Наверное, тебе стоило бы с той главой ознакомиться.

— Нет уж, спасибо. В прошлый раз я полгода искала, где ты допустил ошибку.

— Обижаешь! — Он потрепал жену по волосам. — Я бы рассердился, если бы это не было правдой. Джонас, перестань орать, я сказал! Спугнешь удачу!

Лейтон окинул меня удивленным и насмешливым взглядом, будто не ожидал, что однажды я смогу поведать ему что-то, чего он не знает.

— Он слишком серьезно относится к играм, — заметила Мэри. — Весь в тебя.

– Спасибо, – проговорил он саркастически и выжидающе уставился на меня, явно выпроваживая вон.

— А что? Игры — дело серьезное. — Гарри наклонился и шепнул ей на ухо:

– В «Оксфорд-таймс» работает один журналист, Андерсон, – произнес я. – Не заходил ли он сюда на днях?

— Хочешь, поиграем?

– Да, заходил вчера.

Мэри рассмеялась. Она знала его больше двадцати лет, а он все еще возбуждал ее.

– Расспрашивал тебя о расчетах отраженных звуков?

— При такой нагрузке я к полуночи свалюсь без сил.

– Незачем расспрашивать, когда все было у него перед глазами. – И Лейтон показал на доску.

— Может, тебе станет легче, если я уведу малышей погулять? Мэри улыбнулась:

Входя, я не заметил ее, но на ней действительно красовался чертеж, на всеобщем обозрении, яснее ясного для любого, кто в этом разбирается: схематический прямоугольник рекламного щита, высота стены в соответствующем масштабе и гипербола из точек и крестиков с пометками «car»[27] и «raven»[28].

— Ты читаешь мои мысли! Час полной тишины — и я придумаю, как выкроить деньги на покрышки для твоей машины.

– А он расспрашивал тебя о том, какой ты сделал вывод? – не отставал я.

— Все, молчу.

– Андерсон – умный парень, мы вместе начинали учиться в Институте математики. Он сопоставил очевидные данные и сделал вывод сам, – уклончиво ответил Лейтон.

Гарри поцеловал жену, и сидевший на полу Джонас неодобрительно покосился на родителей. Ему казалось, что они слишком часто целуются.

Я вдруг задался вопросом, что вообще известно Лейтону, что извлек он за всю свою практику из работ, которые ему поручают. И решил попытать счастья.

— Сделай себе поблажку и отдохни от них. Ты проводишь с ними так много времени!

– А ты сам к каким пришел выводам? Какие данные смог сопоставить?

— Ты прав. Спасибо, Гарри, что щадишь мои нервы.

— Я просто люблю тебя, глупая. — Он снова поцеловал жену и громко сказал:

– Мне не интересно сопоставлять. Каждую работу, которую мне поручают, я обдумываю отдельно. В тот день я доказал, что машина не затормозила, а в другой день, сегодня, занимаюсь зашифрованным списком имен. Разумеется, я не могу не видеть что-то еще, сверх этого. Например, я знаю, что ты забрал отсюда прибор на целую ночь, и знаю также, что иногда ты не видишь дальше собственного носа. Но, как я уже тебе сказал, я не пытаюсь сопоставлять. При моей работе это даже опасно: любопытство сгубило кошку.

— С тем, у кого есть настроение прогуляться и отведать сливочное мороженое, через две минуты встречаемся в гараже!

Я ушел, испытывая какое-то странное ощущение смутной угрозы, и двинулся в обратный путь по дорожке, ведущей к лавке Алисы. На мгновение я задержался у витрины: туристы по очереди фотографировались перед большими картонными силуэтами Алисы и кролика в клетчатом сюртуке. Я невольно стал искать Шэрон: та была погружена в работу, обслуживала сразу нескольких покупателей. Звякнул колокольчик, дверь отворилась, и я с изумлением увидел Рэймонда Мартина: он нерешительно застыл на пороге, нащупывая тростью ступеньку, чтобы сойти вниз, на дорожку. Он тоже удивился встрече. Я помог ему спуститься, а Мартин показал мне, радуясь, как ребенок, маленькое сокровище, которое нашел в лавке. То была чашка с изображением Алисы, стоявшей перед деревом, с него на нее смотрел Чеширский кот.

Поднялась невообразимая кутерьма. Забыв об играх, дети наперегонки помчались одеваться. Бинки лаял до тех пор, пока котенок не выгнал его из комнаты. Мэри помогла Присей надеть ее любимый розовый свитер и велела Джонасу немедленно причесаться.

Не прошло и десяти минут, как в доме все стихло. Некоторое время Мэри наслаждалась упоительной тишиной, а потом опять села за письменный стол. Завтра все дружно займутся уборкой, поэтому незачем обращать внимание на беспорядок, который оставили после себя дети.

– Это волшебная чашка, – пояснил Мартин, – если налить в нее что-то горячее, кот исчезает, и остается одна улыбка. Хочу подарить ее Джозефине как приз, если она выиграет пари насчет кофе с молоком.

Мэри покачала головой и мечтательно улыбнулась. В сущности, все, о чем она мечтала, у нее было: любящий муж, дети, доставлявшие много радости, уютный дом — и чудо-печка! Она опять склонилась над расчетами, и через полчаса все было готово. Теперь нужно было пойти в ванную и вытащить контактные линзы.

Мартин с такой теплотой произнес имя Джозефины, что я вдруг увидел его в ином свете. Даже невольно улыбнулся: да, подобную интонацию ни с чем не спутаешь, так говорит влюбленный. Желая убедиться, я решил прибегнуть к методу Андерсона.

Очки с толстыми стеклами Мэри Бет возненавидела еще в детстве и предпочитала вслепую передвигаться по школьным коридорам, но только не надевать их. Поскольку Мэри всегда добивалась того, что хочет, во время летних каникул она нашла себе работу и купила линзы. С тех пор она вставляла их в глаза, просыпаясь, и вынимала поздним вечером. Однако от долгого чтения или работы с бумагами у нее начинали болеть глаза, и Гарри посоветовал ей вынимать линзы чаще, чтобы давать глазам отдохнуть. Вздохнув, Мэри поднялась из-за стола и пошла наверх в ванную комнату. Помыв линзы, Мэри опустила их в контейнер с раствором и поставила его на верхнюю полку аптечного шкафчика, так как Присей повсюду совала носик в поисках губной помады. От нее все приходилось прятать.

– Значит, это правда, что вы с Джозефиной…

Мартин рассмеялся и покачал головой.

Приблизившись к зеркалу, Мэри подумала, что не помешало бы освежить косметику на лице. Уже несколько дней им с Гарри не удавалось выкроить время, чтобы заняться любовью. Но сегодня вечером, как только они уложат детей…

– Было правдой, очень, даже слишком давно. Не знаю, кто рассказал вам. Видели бы вы Джозефину в ту пору. Но все же время от времени мне нравится делать ей подарки.

Мэри с улыбкой протянула руку за губной помадой, не обратив внимания на лай собаки. Правда, давно пора было выпустить ее во двор, но ничего, пусть немного потерпит.

Потом я поведал ему, что читаю его книгу о загадках Кэрролла и не могу понять слова «To make the DEAD LIVE».



Джеральд бесшумно открыл дверь, ведущую из гаража в кухню. Давно он не чувствовал себя так хорошо: все чувства обострились до предела, словно он завис над пропастью. Только такое состояние наполняет жизнь смыслом! Как же он раньше не понимал этого? Джеральд казался себе сейчас мифическим полубогом. Смелый, безжалостный и вдохновенный — вот каков он на самом деле! И это неудивительно: ведь у него такой могущественный, всевидящий и недосягаемый отец, а мать — прекрасная.., и порочная. Именно поэтому их сын ощущает такую власть над людьми и не знает, что такое страх. Сочетание того и другого — невероятно! Это заставляет его испытывать жалость и презрение к простым смертным. Они бредут по жизни как слепцы, не понимая, что смерть притаилась рядом, а он, Джеральд, может ускорить ее приближение.

– Но вы же не рассчитываете на то, что я ее разгадаю для вас? Математик должен обладать самолюбием, ему подобает самому решать задачи. Эта загадка особенно интересна, поскольку Кэрролл к концу жизни увлекся оккультизмом. Участвовал в спиритических сеансах, даже уверял, будто сумел сфотографировать духов. «Сделать живыми мертвых». – У него вырвался тихий вздох. – С определенного возраста все мы немного ударяемся в спиритизм и желаем оживить наших мертвецов. Эта загадка – невинная игра с перестановкой букв, хотя, конечно, игры с буквами могут быть и весьма серьезными: чтобы вдохнуть жизнь в голем, раввин из Праги, как вы помните, начертал у него на лбу emet, что на иврите означает «истина». И, чтобы снова обратить его в глину, достаточно было стереть первую букву: emet превращалось в met, смерть. Разве наши языки программирования – не големы современной эпохи, с их командами BEGIN и END, жить и умереть? Даже, если взглянуть хорошенько, наша ДНК, код всей биологической жизни, лишь игра немногих буквенных обозначений, их перестановок и замен. Так что вам следует еще подумать над этой загадкой. Однако постараюсь облегчить вам задачу. – Мы дошли до угла. Мартин остановился и с лукавым блеском в глазах похлопал меня по плечу. – Раз не получается прийти от DEAD к LIVE, попробуйте переставить слова и превратить LIVE в DEAD. Сложно вернуть к жизни мертвецов, но совсем не так трудно сделать живых мертвыми: это называется убийство. – Он рассмеялся, довольный собою, при виде моего встревоженного, смущенного лица.

Он чувствовал, что с каждым днем становится все больше похожим на отца. Вскоре ему и компьютер не понадобится, чтобы прокладывать себе верную дорогу. Он и так будет все знать!

Облизывая губы, Джеральд стоял у двери, не решаясь войти. Он не рассчитывал встретить здесь собаку. Она забилась в угол кухни и рычала. Конечно, можно ее убить… С минуту Джеральд обдумывал эту мысль. Как жаль, что он торопится и на эксперимент нет времени! Приоткрыв дверь пошире, он услышал:



— Ради всего святого, Бинки, перестань! Мистер Карлиз опять будет жаловаться на тебя. — Почти ничего не видя без линз, Мэри Бет подошла к двери черного хода. — Ну выходи же!

Медленно возвращаясь домой, я побрел по тропе, петляющей среди могил вокруг церкви Святого Эгидия, и вышел на Банбери-роуд. Я не мог не думать о том, что сказал мне Лейтон, словно предостерегая, и о том, как сардонически, будто забавляясь, произнес Рэймонд Мартин слово «убийство». Был ли во всем этом какой-то скрытый смысл? Я пытался строить предположения, однако сразу отбрасывал их, настолько они представлялись нелепыми. «Нет попутного ветра тому, кто не знает, куда ему плыть». Но, к несчастью, верно и то, что, если не знаешь, куда плыть, самый легкий бриз указывает тебе направление.

Но Бинки не двигался с места. Из своего угла он настороженно смотрел на дверь, ведущую из кухни в гараж, и рычал.

— Скорее, Бинки, я занята. Неужели ты злишься на глупого котенка? Ничего, привыкнешь.

Добравшись до своей комнаты в колледже, я снова приступил к загадке, поменяв местами слова, как посоветовал Рэймонд Мартин. Опять исписал несколько листов цепочками слов, обрывавшимися на середине. Наконец, признав свое поражение, бросил листки, испещренные словами, на кровать, набрал несколько четвертаков, прихватил книгу и направился в подвал, в прачечную, постирать накопившуюся одежду. Вернувшись, уже с чистыми и высушенными вещами, включил телевизор, чтобы посмотреть вечерний выпуск новостей. В самом начале показали лицо Андерсона, с неизменной, будто приклеенной, иронической усмешкой и непокорными кудрями. Со вчерашнего дня он так и не вернулся домой, и его усиленно искали по всему городу и окрестностям. Последнее, что было о нем известно: накануне в шесть часов вечера Андерсон ушел из своего кабинета в редакции «Оксфорд таймс». «Значит, после нашей встречи он все-таки отправился в газету», – подумал я. Под фотографией показывали номер телефона, по которому предлагалось позвонить любому, кто имел сведения о пропавшем. Не следует ли мне позвонить и рассказать о нашем разговоре? Но ведь Питерсен уже знает о нем, пришло мне в голову. Я сидел, погрузившись в размышления, пока на экране мелькали прочие новости и сводка погоды для региона. Я посмотрел на листки, исписанные несколько часов назад, как на некий сломанный механизм, затем скомкал их и бросил в мусорную корзинку. Но, даже погасив свет, наверное, потому, что остался без ужина, я не мог отрешиться от этой маленькой загадки внутри загадки большой. Неужели я даже ее не сумею решить? Я включил свет, вытащил листки из корзинки, расправил их и положил на кровать. Вчерашние черновики перепутались с сегодняшними. Пытаясь перейти от «dead» к «live», я записал:

Мэри потащила собаку к двери, открыла ее пошире — и тут слова замерли у нее на губах…

DEADLeadLendLand

Джеральд представлял ее именно такой: мягкой, теплой, всепонимающей. Она, несомненно, ждала его, даже хотела выставить собаку, чтобы не мешала им. Правда, проклятая тварь вырвалась и снова забилась в угол… Но ничего, она не помешает.

А переставив слова, на одном из многих листков, только что выброшенных, придумал такую цепочку:

LIVELineLane

До чего же соблазнительны эти огромные испуганные глаза и округлые груди! Мэри Бет говорила, что мечтает предаться любви на цветущем лугу. И сейчас, когда он смотрел на нее, ему мерещился клевер. Джеральду не терпелось поскорее заключить ее в объятия, и пусть она сделает все, что она обещала. А потом он отдаст ей самое сокровенное.

Я соединил оба листка и чуть не расхохотался. «Загадка, – подумал я, – сама собой разгадалась среди мусора». Я взял чистый лист бумаги и переписал, одно под другим, все слова, медленно и старательно, как ученик волшебника, впервые постигший магическую формулу:

— Что тебе здесь нужно? — Мэри видела лишь контуры его фигуры, а сердце ее от страха уже готово было выпрыгнуть из груди.

LIVELineLaneLandLendLeadDEAD

— Все то, что ты обещала, Мэри Бет.

— Я ничего тебе не обещала, я не знаю тебя. «Стой спокойно», — приказала она себе. Если он пришел грабить, пусть возьмет все, что хочет. Она сама отдаст ему хрустальные бабушкины бокалы. Слава богу, что детей нет дома и они в безопасности. Фелдспарсов ограбили в прошлом году, и они не могли несколько месяцев разобраться со страховкой… Давно ли ушел Гарри?

Глава 25

В голове ее беспорядочно теснились мысли, но она точно знала одно: нужно немного продержаться.

— Нет, ты знаешь меня. Ты говорила со мной, только со мной все эти вечера! И всегда все понимала. Теперь мы наконец будем вместе. — Джеральд надвигался на нее, и она пятилась, пока не уперлась в стойку. — Я хочу подарить тебе нечто большее, чем ты можешь вообразить, и знаю, как это сделать.