— Но промолчать, отказаться открыть следующий символ — разве и это тоже не своеобразная форма действия, поступок, который может иметь непредсказуемые последствия?

— Возможно, возможно, но сейчас я предпочитаю пойти на риск. Я, в отличие от вас, не готов играть в детектива. И если математика по сути своей демократична, значит, решение, то есть продолжение серии, лежит на поверхности, доступно всем… И у вас, и у того же Питерсена в руках есть все элементы, чтобы угадать правильный ответ.

— Нет-нет, я имел в виду совсем другое, — запротестовал я, — в математике есть элемент демократичности, когда она пункт за пунктом, строка за строкой выстраивает некое доказательство. Каждый может проследить весь этот путь, раз он кем-то определен. Но сперва должен случиться момент озарения, то, что вы назвали рывком коня… и только единицы, иногда один человек за целые века способен первым различить во мраке верный путь.

— Отличное начало, — заметил Селдом, — «один человек за целые века» — это звучит воистину драматично. Ладно… Так или иначе, но продолжение серии, которое я сейчас обдумываю, весьма просто, не требуется никаких специальных математических знаний. Гораздо труднее, как мне представляется, установить связь между символами и преступлениями. Пожалуй, познакомить нас с психологическим портретом — не такая уж дурная мысль. А теперь, — заявил он, глянув на часы, — мне пора возвращаться в институт.

Я сказал, что хочу еще немного погулять по парку, и он протянул мне карточку, которую ему недавно оставил Питерсен.

— Вот адрес полицейского участка, это напротив лавки «Алиса в Стране чудес», мы можем встретиться там в шесть, если вы не против.

Я пошел дальше по дорожке и там, где она поворачивала, остановился под деревьями и принялся наблюдать непостижимую для меня игру в крикет. Несколько минут я был уверен, что присутствую при подготовке к партии и что было сделано несколько неудачных попыток ее начать. Но тут я услышал горячие аплодисменты дам в больших шляпах. Дамы пили пунш, сидя в углу площадки.

Видимо, я просмотрел что-то очень важное, возможно даже, игра на моих глазах достигла кульминации, а я не был способен заметить ничего, кроме раздражающей неподвижности. Я миновал мостик, за которым парк становился чуть менее ухоженным, и зашагал вдоль реки по желтеющим пастбищам. Мимо проплывали маленькие лодки. Я чувствовал, что где-то совсем рядом кружит некая догадка — так жужжит насекомое, которого не видно. Интуитивная догадка, которая вот-вот обретет конкретную форму. И я вдруг понял, что, если бы находился в более подходящем месте, различил бы краешек, за который можно ухватить догадку и потянуть. В математике со мной происходило нечто подобное, и там я тоже никогда не знал, надо ли, проявив настойчивость, изо всех сил стараться, чтобы магическим образом вызвать решение, или, наоборот, забыть обо всем, повернуться спиной и подождать, пока оно явится к тебе само. Что-то в окружающей меня мирной картине, в спокойном плеске воды под веслами, в вежливых улыбках встречных студентов заставляло напрячься, сеяло тревогу. Нет, все-таки это не то место, понял я наконец, где я найду ключ к тайне, связанной с недавними убийствами.

По дорожке, петляющей меж деревьями, я вернулся в институт. Мой русский коллега отправился обедать, и я решил позвонить Лорне. Я услышал ее возбужденный и радостный голос. Да, у нее есть новости, но сначала она хотела бы узнать, что слышно у меня. Нет, Селдом ничего ей не рассказал, только упомянул про записку, прикрепленную к стеклянной двери. Мне пришлось подробно описать, как я обнаружил листок, что на нем было, а потом по возможности точно воссоздать разговор с Питерсеном. Лорна задала мне несколько вопросов и только после этого решила поделиться собственной информацией. Тело не было отправлено в полицейский морг, вскрытие решили проводить прямо в больнице при участии здешних специалистов. И во время обеда она кое-что выведала у знакомого врача.

— Разумеется, тебе это стоило большого труда? — ревнивым тоном спросил я.

Лорна засмеялась.

— Ну, он и раньше нередко приглашал меня сесть за его столик, и вот сегодня я наконец-то согласилась. Оба врача пребывали в растерянности, — продолжила она. — Впрыснутое больному лекарство не оставило абсолютно никаких следов. Они не нашли ничего, совсем ничего, и мой знакомый сказал, что и сам бы, не задумываясь, подписал бумагу о том, что это естественная смерть. Так вот, существует только одно приемлемое объяснение. Совсем недавно получено некое вещество — из какого-то мексиканского гриба под названием Amanita muscaria, и пока еще нет реактивов, которые помогали бы его выявить. Доклад об этой субстанции был сделан в прошлом году на закрытом конгрессе в Бостоне. Самое любопытное, что это вещество до сих пор представляет собой тайну, патологоанатомы словно дали клятву не упоминать даже его название. А вдруг это след — и убийцу надо искать среди судебных врачей?

— Или среди медсестер, которые с ними обедают, — сказал я, — и кроме того, среди стенографисток, работавших на конгрессе, среди химиков и биологов, которые исследовали вещество, и, пожалуй, среди полицейских… Ведь им-то врачи что-нибудь наверняка рассказали?

— Все равно, — возразила Лорна слегка рассерженно, — круг подозреваемых сильно сужается — такое вещество не продается в любой аптеке.

— Да, тут ты права, — согласился я примирительным тоном. — Хочешь, поужинаем сегодня вместе?

— Сегодня я закончу работать очень поздно, давай перенесем встречу на завтра. В половине седьмого в заведении под названием «Орел и дитя», идет?

И тут я вспомнил, что договорился с Селдомом вместе отправиться к Питерсену.

— Лучше было бы в восемь… Я еще не привык ужинать так рано.

Лорна засмеялась.

— Okey-dokey, на сей раз сойдемся на распорядке дня, принятом у гаучо.

Глава 13

Женщина-полицейский, очень худенькая и маленькая, почти что потерявшаяся под формой, повела нас по лестнице в кабинет Питерсена. Мы вошли в просторную комнату с довольно яркими — цвета лосось — стенами, где сохранялись приметы надменной строгости, отличавшей послевоенную Англию. Там стояло несколько высоких металлических шкафов и письменный стол — на удивление простой и скромный. Через полукруглое окно виднелся изгиб Темзы. Особая летняя прозрачность воздуха позволяла разглядеть студентов, лежащих на берегу и старающихся поймать последнее солнце, а также недвижную, отливающую золотом водную гладь — все это напоминало картины Родрика О\'Коннора, которые я видел в Лондоне, в галерее Барбикан.

В этом своем кабинете Питерсен казался куда более спокойным, словно куда-то вдруг исчезла его вечная настороженность, а может, он просто вывел нас из разряда подозреваемых и хотел показать, что и он, когда надо, способен сменить маску полицейского на общую для всех британцев маску politeness.[20]

Он встал и пододвинул нам стулья с высокой спинкой и чуть потрепанной обивкой, залоснившейся от долгой службы. Пока он возвращался на свое место, я успел рассмотреть фотографию в серебряной рамке, стоящую на углу письменного стола. Она запечатлела совсем молодого инспектора: он помогал сесть на лошадь маленькой девочке. После рассказов Селдома я ожидал увидеть здесь кипы бумаг, вырезки из газет, возможно, даже фотографии на стенах и заметки о раскрытых Питерсеном преступлениях, но кабинет оказался совершенно безликим, и я не сумел понять причину; то ли инспектор был исключительно скромным человеком, то ли принадлежал к числу людей, которые предпочитают поменьше сообщать о себе, чтобы побольше узнать о других. Он выдвинул ящик, достал очки и медленно протер их куском фланели, просматривая тем временем разложенные на столе бумаги.

— Давайте договоримся так, — сказал он, — я прочитаю вам самое основное из документа, составленного нашим психологом. Она полагает, что речь идет о мужчине, возраст — лет тридцать — тридцать пять. В своем описании она называет его «мистер М.», думаю, имея в виду слово «murderer».[21] М., пишет она, скорее всего родился в семье, принадлежащей к низшему слою среднего класса, в деревне или на окраине большого города. Возможно, он был единственным ребенком у родителей, во всяком случае ребенком, который рано отличился в некоей сфере интеллектуальной деятельности: в шахматах, математике или чтении, что считалось необычным для той среды. Родители приняли его раннее развитие за признак гениальности, и это отдалило его в детские годы от игр и забав, свойственных сверстникам. Возможно, он даже стал мишенью для их шуток, возможно, здесь сыграли свою роль, вызвав дополнительные насмешки, физическая слабость или внешние недостатки: тонкий голос, очки, тучность… Издевательства довели до крайности его замкнутость, и он стал воображать способы мести. В первых подобных фантазиях ему, как правило, рисовалось, что талант его получит всеобщее признание и такая победа, такой успех будут означать триумф над теми, кто его унижал. И вот наступает час испытания, час, которого он дожидался много лет. Какой-нибудь особо важный экзамен, например, вступительный экзамен в университет по дисциплине, в которой он всегда блистал. Это его великий шанс, шанс покинуть деревню и рвануться в новую, вторую, жизнь, ведь именно для нее он себя подспудно готовил все последние годы — упорно, одержимо. Но тут что-то происходит, какой-то досадный сбой, экзаменаторы допускают какую-то несправедливость, и М. вынужден вернуться домой, потерпев поражение, проиграв. Неудача провоцирует появление первой трещины, того, что называется синдромом Амбера, названного по имени писателя, на котором впервые была изучена эта разновидность депрессии.

Питерсен открыл другой ящик и положил на стол толстый справочник по психиатрии, из которого выглядывала закладка, заложенная в самом начале тома.

— Мне показалось интересным свериться с указанным случаем. Вот что я узнал. Жюль Амбер был никому не известным французским писателем, очень бедным, и в 1927 году он послал рукопись своего первого романа в издательство Г. — в то время самое значительное издательство Франции. Амбер много лет писал свой роман, шлифуя каждое слово с фанатичной одержимостью. Проходит полгода, и он получает весьма обнадеживающее письмо за подписью одной из редакторш — он хранил его до самого конца. В письме высказывалось восхищение его романом, мало того, его приглашали в Париж для обсуждения условий издательского договора. Амберу пришлось заложить те немногие ценные вещи, которые у него имелись, чтобы купить билет, но во время встречи что-то не заладилось. Его пригласили на обед в роскошный ресторан, но костюм Амбера явно не соответствовал обстановке, да и манеры оставляли желать лучшего; в довершение всего он умудрился подавиться рыбной костью. Ничего особенно страшного, но договор с ним так и не подписали, и Амбер вернулся обратно с чувством унижения. Он посюду носил с собой полученное раньше письмо, снова и снова — на протяжении многих месяцев — рассказывал приятелям эту маленькую историю. Затем наступил инкубационный период, период фиксации, который может длиться годами. Некоторые специалисты называют его синдромом «утраченной возможности», чтобы подчеркнуть: акт несправедливости совершается в некий решающий момент, в обстоятельствах, которые могли бы резко переменить жизнь человека. И во время инкубационного периода человек упорно возвращается к этому по-своему уникальному моменту, ему не удается восстановить прежний образ жизни, или он реадаптируется лишь внешне, его начинают одолевать безумные, кошмарные фантазии. Инкубационный период завершается, когда появляется то, что в психиатрической литературе называют «второй возможностью», — стечение обстоятельств, которое отчасти воспроизводит первую ситуацию или же в достаточной мере напоминает ее. Многие ученые видят здесь аналогию со сказкой про джинна из бутылки, рассказанной в «Тысяче и одной ночи». В случае Амбера эта «вторая возможность» предстала почти что в чистом виде, хотя, как правило, модель бывает более размытой. Через тринадцать лет после той неудачи с публикацией в издательство Г. пришла новая сотрудница, во время переезда она случайно наткнулась на рукопись — и писателя снова вызвали в Париж. На сей раз Амбер озаботился, чтобы его костюм выглядел безупречно, за обедом он тщательно следил за своими манерами, беседу вел вполне светским тоном, а когда подали десерт, он кинулся на женщину и задушил ее — официанты не успели прийти ей на помощь.

Питерсен поднял одну бровь и, отложив в сторону первый лист заключения психолога, молча просмотрел второй, но, видимо, решив, что он не заслуживает внимания, быстро пробежал глазами первые абзацы третьего.

— Вот это может нас заинтересовать. Психолог считает, что речь идет не о психопате. Для поведения психопата характерно отсутствие угрызений совести и дальнейшее развитие агрессивности и жестокости, что связано с неким ностальгическим элементом; ему нужно событие, способное дать пищу эмоциям. А в данном случае, наоборот, явно имеет место — по крайней мере до сих пор имела место — своеобразная деликатность, забота о том, чтобы причиненный вред был как можно меньше… Наш психолог, как и вы, — он бросил быстрый взгляд в сторону Селдома, — находит эту деталь особенно значимой. По ее мнению, именно глава из вашей книги о серийных преступлениях помогла М. создать «вторую возможность». Наш герой возвращается к жизни. М. нужны две вещи одновременно: отомстить и добиться восхищения со стороны той группы людей, к которой он всегда мечтал принадлежать и которая его несправедливо отвергла. И тут психолог рискнула изложить одну из возможных интерпретаций символов. М. во время приступов мании величия ощущает себя творцом, создателем и хочет заново наделить вещи именами. Его творение все больше совершенствуется: символы обозначают, как в Екклезиасте, этапы эволюции. Следующим символом, полагает она, может стать птица.

Питерсен сложил листы бумаги вместе и глянул на Селдома.

— Это совпадает с вашими предположениями?

— В том, что касается символа, нет. Я продолжаю считать, что если послания адресованы математикам, то и ключ должен быть в некотором смысле математическим. А есть ли в заключении психолога какие-нибудь объяснения подчеркнутой «мягкости» убийств?

— Да, — ответил Питерсен, возвращаясь к листам, которые он только что отложил. — Извиняюсь, но психолог полагает, что преступления — это своего рода знаки внимания, адресованные конкретно вам. В личности М. смешиваются характерное желание мстить и гораздо более сильное желание принадлежать к тому миру, который вы олицетворяете, желание вызвать восхищение, пусть и с оттенком ужаса, у тех, кто когда-то его оттолкнул. Поэтому теперь он выбирает такой способ убийства, полагает психолог, который был бы одобрен математиком: как можно более простой, без жестокости, почти абстрактный. М. старается по-своему понравиться математику — если сравнить это с начальной стадией влюбленности, то его преступления можно рассматривать еще и как своеобразные подношения. Психолог склоняется к мысли, что М. — скрытый гомосексуалист, он живет один, но она не исключает и другой возможности: он женат и сейчас ведет обычную семейную жизнь, под прикрытием которой совершает тайные деяния. Она добавляет, что за этим начальным этапом проявления влюбленности может последовать — если он не получит никакого знака в ответ — второй этап, этап гнева, и он будет сопровождаться либо более кровавыми преступлениями, либо преступлениями, направленными против близких вам людей.

— Надо же, ваша девушка будто знакома с ним лично, еще немного — и она сообщит нам, есть ли у него родинка слева под мышкой, — воскликнул Селдом.

Я не смог определить, что именно проскользнуло в его тоне — только ирония или невольное раздражение. У меня даже мелькнула такая мысль: наверное, его возмутило упоминание о скрытой гомосексуальности.

— Боюсь, мы, математики, способны лишь на куда более скромные догадки, — продолжил Селдом. — Тем не менее я еще раз обдумал сказанное вами, и, видимо, пришла пора поделиться и моими мыслями… — Он поискал в кармане записную книжку, потом позаимствовал со стола ручку и пару раз что-то черкнул, но что именно, разглядеть я не смог. Потом он вырвал лист, сложил пополам и протянул Питерсену. — Вот вам два возможных продолжения серии.

В том, как он сложил листок и как передал инспектору, был намек на конфиденциальность, и Питерсен это, безусловно, уловил. Он развернул листок, глянул и, немного помолчав, снова сложил и спрятал в ящик письменного стола, ничего не спросив. Вероятно, в маленькой дуэли, разыгравшейся между ними, Питерсен удовольствовался тем, что ему удалось заставить противника открыть тайну следующего символа, и решил не приставать к Селдому с лишними вопросами, а может быть, он просто предпочитал побеседовать с ним наедине. Пожалуй, подумал я, мне стоило бы выйти и оставить их вдвоем, но в этот миг Питерсен в знак прощания одарил нас неожиданно сердечной улыбкой.

— Уже получены результаты повторного вскрытия? — спросил Селдом, когда мы шли к двери.

— Это тоже весьма интересная загадка, — ответил Питерсен. — Поначалу врачи, проводившие вскрытие, растерялись: они не обнаружили в организме следов ни одного известного вещества, даже начали склоняться к мысли, что речь идет о каком-то неведомом и незаметном яде, о котором они ничего не слышали. Но вот эту загадку мне, кажется, удалось разгадать, — сказал Питерсен, и я впервые различил в его глазах что-то похожее на гордость. — Преступник считает себя очень умным, но и мы тоже кое-что соображаем.

Глава 14

Мы вышли из полицейского участка, не обменявшись ни словом, и направились в сторону Карфакс-Тауэр.

— Мне надо купить табаку, — сказал Селдом. — Не желаете пройтись со мной до крытого рынка?

Я кивнул в знак согласия, и мы повернули на Хай-стрит, я по-прежнему хранил молчание. Селдом усмехнулся.

— Вы обиделись, что я не показал символ вам. Но, поверьте, у меня есть на то свои основания.

— Те, о которых вы говорили вчера в парке? Хотя сейчас, когда вы показали символ Питерсену… Все-таки никак не могу взять в толк, почему, если о следующем знаке узнаю еще и я, это как-то усложнит ход дела.

— Не усложнит, нет, но может… в определенной мере изменить развитие событий, — сказал Селдом, — хотя главная причина в другом. Мои догадки не должны повлиять на ваши. Точно так же я поступаю и с аспирантами: никогда не спешу изложить им свои выводы и даю время сделать собственные. Самое ценное в умственной работе математика — это когда ты сидишь в полном одиночестве и наступает некий миг, миг зарождения догадки, миг включения интуиции. Хотите верьте, хотите нет, но я больше надеюсь на вас, чем на себя… Думаю, именно вам проще набрести на правильное решение, ведь вы были там с самого начала, а начало, как сказал бы Аристотель, это половина всего дела. Я уверен: вы что-то зафиксировали в уме, хотя пока и сами не знаете, что именно… И главное, вы — не англичанин. В первом преступлении — матрица, это круг, он подобен нулю в натуральных числах, символ максимальной неопределенности, да, но он же в конечном счете все и определяет.

Мы уже зашли на рынок, и Селдом довольно долго выбирал в лавке у индианки-продавщицы смесь табаков. Женщина сидела на табурете и наклонилась вперед, обслуживая его. На ней было длинное шелковое одеяние, на лбу — кружок изумрудно-зеленого цвета. В левом ухе — серебряная серьга в форме кольца. Приглядевшись получше, я понял, что это змея. И тотчас припомнил, что Селдом говорил об уроборосе[22] гностиков, и, не удержавшись, задал ей вопрос о смысле символа.

— Шуньята,[23] — ответила она, чуть притронувшись к змеиной головке, — пустота и целостность.

Пустота каждой вещи по отдельности и целостность, которая их все объединяет. Трудно, трудно это осознать. Абсолютная реальность превыше всех отрицаний. Вечность, то, что не имеет ни начала, ни конца… перевоплощение.

Она тщательно взвесила на высокоточных весах табак и, передавая Селдому пакет, обменялась с ним парой фраз. Мы вышли через лабиринт лавочек на улицу и в арке увидели Бет. Она стояла у маленького столика с афишей театра Шелдона и раздавала рекламные листовки.

— Решено устроить благотворительный концерт, — объяснила она, — и теперь музыканты оркестра по очереди распространяют билеты.

Селдом взял в руки одну из программок.

— Концерт 1884 года с фейерверком из настоящих орудий в Бленхеймском дворце, — прочел он. — Боюсь, вам не удастся покинуть Оксфорд, хоть раз не побывав на концерте с фейерверком. Позвольте мне пригласить вас. — Он достал из кармана деньги и заплатил за два билета.

После поездки в Лондон у меня не было случая поговорить с Бет. Теперь я наблюдал, как она вписывает в билеты номера мест, и мне показалось, что она избегает моего взгляда. Во всяком случае, встреча явно ее не обрадовала.

— И мне наконец-то доведется услышать, как ты играешь? — спросил я.

— Боюсь, это будет мой последний концерт. — Ее глаза на миг встретились со взглядом Селдома, словно эту новость она еще никому не сообщала и не была уверена, что он встретит известие одобрительно. — В конце месяца я выхожу замуж и хочу попросить отпуск… Хотя вряд ли когда-нибудь вернусь в оркестр.

— Очень жаль, — сказал Селдом.

— Жаль, что я не буду больше играть или что я выхожу замуж? — спросила Бет и невесело улыбнулась собственной шутке.

— И то и другое! — отозвался я.

Они от души рассмеялись, словно моя реплика вернула им душевное равновесие. Я же, слушая их смех, вспомнил слова Селдома; я не был англичанином. Даже в этом их искреннем и внезапном смехе присутствовала некоторая сдержанность, словно подобную вольность они позволяли себе редко и понимали, что злоупотреблять такими вещами не следует. Селдом, конечно, мог возразить, что он шотландец, но все равно между ним и Бет, несомненно, было много общего: мимика, жесты, вернее, предельная экономность в использовании мимики и жестов.

Мы с Селдомом пошли дальше, и я указал ему на афишу, висящую на общем стенде, которую уже видел раньше у входа в библиотеку. Всех желающих приглашали на «круглый стол» на тему «Существует ли идеальное преступление?» с участием инспектора Питерсена и местного писателя, автора детективных романов. Название будущей беседы заставило Селдома на миг остановиться.

— Вы решили, что это крючок или наживка, брошенная Питерсеном? — спросил он.

— Нет, об этом я как-то не подумал.

— «Круглый стол» объявлен почти месяц назад, — ответил я. — И думаю, если бы они хотели подстроить ловушку, они бы вас непременно туда пригласили.

— Идеальные преступления… Есть книга, которая именно так и называется, и я в нее заглядывал, пытаясь установить параллели между логической наукой и расследованием преступлений. В книге описаны дюжины так и не раскрытых преступлений. Самое интересное — с точки зрения моих интересов, конечно, — это преступление одного врача, Ховарда Грина, которому удалось дать наиболее точное, на мой взгляд, определение задачи. Он решил убить жену и вел подробнейший дневник. Получилось воистину научное исследование того, какие нежелательные последствия может иметь реализация его замысла. Нетрудно найти способ убийства, при котором полиция не выйдет на след виновного. Он обдумал четырнадцать разных вариантов — некоторые из них и поныне кажутся замечательно хитроумными. Гораздо сложнее было вывести себя из-под любых подозрений. Настоящая опасность для преступника, считал он, кроется не в расследовании уже совершенных в прошлом поступков — тут все можно сделать чисто, уничтожив абсолютно любые следы или запутав их при подготовке к убийству, — нет, опасность представляли ловушки, которые ему будут расставлены в будущем. Истина, писал он, пользуясь почти что математическим слогом, неизменно одна, и любое отступление от истины всегда легко разоблачить и опровергнуть. На каждом допросе преступник будет знать, что именно он совершил, и каждое его алиби, даже тщательно обдуманное, будет включать долю фальши, которую при достаточном терпении и старании несложно обнаружить. Иначе говоря, доктора не устраивал ни один вариант плана: ни убийство чужими руками, ни симуляция самоубийства или несчастного случая… И тогда он пришел к окончательному решению: подсунуть полиции другого подозреваемого — очевидного, которого не придется долго разыскивать… Чтобы следствие тотчас и завершилось. Идеальное убийство, пишет он, не то, которое остается нераскрытым, а то, которое раскрывается, но виновным признают невинного.

— И что, он ее в конце концов убил?

— О нет, это она его убила. Однажды ночью она нашла дневник, разгорелась кошмарная ссора, она схватила кухонный нож в качестве орудия защиты и смертельно ранила мужа. Во всяком случае, так она заявила на суде. Суд, потрясенный записями в дневнике и фотографиями синяков на ее лице, пришел к выводу, что она убила мужа, защищая собственную жизнь, и оправдал ее. Так вот, это преступление попало в книгу именно благодаря ей. Через много лет после смерти женщины несколько студентов-графологов доказали, что дневник написан не рукой доктора Грина, нет, это искуснейшая, почти идеальная фальсификация. Почерк был не его, это они установили точно. И они же раскопали мелкую деталь, мелкую, но весьма красноречивую: после смерти мужа она тайно вышла замуж за человека, который делал копии с иллюстраций и старинных произведений искусства. Любопытно было бы узнать, кто из них двоих сочинял дневник, мастерски имитируя научный стиль. Они на самом деле проявили недюжинную смелость, даже дерзость, ведь дневник, который целиком, строка за строкой, зачитывался на суде, описывал и раскрывал во всех подробностях их собственный замысел, успешно приведенный в исполнение. Каково? Лгать, воспользовавшись истиной, раскрыв все карты, уподобившись иллюзионисту, которому помогает лишь ловкость собственных рук… Кстати, вам знаком аргентинский фокусник по имени Рене Лаван? Если вы видели его хоть раз в жизни, забыть это невозможно.

Я отрицательно помотал головой, даже имени такого я никогда не слышал.

— Нет? — удивился Селдом. — Тогда вы непременно должны посмотреть его представление. Насколько мне известно, он скоро приедет в Оксфорд, и мы можем пойти вместе. Помните наш разговор в Мертон-колледже об эстетике умозаключений, свойственной разным дисциплинам? Я тогда сказал, что логика криминальных расследований была первой моей моделью. А второй моделью — фокусы. Но я даже рад, что вы его не знаете, — произнес он почти с детским восторгом, — я воспользуюсь случаем и посмотрю представление во второй раз.

В это время мы подошли к дверям заведения «Орел и дитя». Я глянул в окно и увидел Лорну. Она сидела к нам спиной, рыжеватые волосы рассыпались по плечам. Она рассеянно крутила по столу картонный кружок — подставку под стакан. Селдом, машинально доставший пакет с табаком, проследил направление моего взгляда.

— Ну-ну, идите же скорей, — улыбнулся он, — Лорна не любит ждать.

Глава 15

Прошло еще две недели, но ничего нового об этом деле я не узнал. За минувшие дни мне также ни разу не удалось увидеться с Селдомом, хотя по отдельным репликам Эмили я понял, что он находится в Кембридже и помогает в организации семинара по теории чисел.

— Эндрю Уайлс решил попытаться доказать теорему Ферма,[24] — сказала Эмили с мягкой улыбкой, словно речь шла о непослушном ребенке. — И Артур — один из немногих, кто воспринимает его затею всерьез.

Я впервые в жизни слышал имя Уайлса. Мне казалось, что в последнее время уже ни один профессиональный математик не занимался теоремой Ферма. После трех веков сражений — и главное после Куммера[25] — теорема превратилась в парадигму того, что математики считают неподдающейся задачей. Решение, по общему мнению, находится вне досягаемости какого-либо из известных инструментов или подходов, и оно настолько трудно, что на него не хватило бы целой человеческой жизни и целой карьеры, если бы кто-то за теорему и взялся. Когда я изложил свои доводы Эмили, она согласилась, словно и для нее в предстоящем семинаре крылась маленькая загадка.

— И все же, — добавила она, — Эндрю был моим учеником, и если сегодня в мире кто и способен на подобный подвиг, то это он, тут у меня сомнений нет и быть не может.

Сам я две недели назад получил приглашение из Школы теории моделей в Лидсе и, естественно, принял его, но теперь, вместо того чтобы внимательно слушать лекции, чертил на полях тетради — будто посылая призывы в пустоту — два символа: круг и рыбу. Я пытался вычитать что-нибудь между строк в газетных материалах, напечатанных после смерти Кларка, но, вероятно, Питерсен принял соответствующие меры, и ни о какой связи между двумя преступлениями почти не упоминалось, хотя рыба в заметке фигурировала; правда, репортер явно двигался на ощупь и воспринял изображение рыбы как своеобразную подпись автора послания. Я попросил Лорну в подробностях сообщать мне обо всем, что происходит, но, получив написанное от руки письмо, убедился, что это отнюдь не «донесение», а, к полному моему удивлению, одно из тех посланий, которые я считал уже давно вышедшими из употребления и которого никак не предполагал получить от нее. Длинное, нежное, неожиданное — короче, настоящее любовное письмо. На семинаре кто-то говорил про эксперимент под названием «китайская комната», а я перечитывал строки, написанные рукой Лорны, — казалось, они были продиктованы самым искренним порывом, в чем она и не думала раскаиваться. Я размышлял над тем, что острейшая проблема перевода сводится к следующему: главное понять, что говорит или что хочет сказать на самом деле другой человек, когда он подсовывает под дверь листок с ужасным словом. В своем ответе я процитировал стихотворение Кайс-бен-аль-Малаваха к Лайле:


О Господи, сделай так, чтоб ее любовь и моя были равны, / Чтоб ни один не превзошел другого. / Сделай так, чтоб ее любовь и моя были равноценны, / Как две части одного уравнения.


В Оксфорд я возвратился как раз в тот день, на который был назначен концерт. В моем институтском почтовом ящике лежал маленький план, оставленный Селдомом, где он отметил, как следует добираться до Бленхеймского дворца. Селдом также сообщал мне точное время нашей встречи. Вечером, уже заканчивая одеваться, я услышал стук в дверь. Это была Бет. На миг я буквально онемел и уставился на нее во все глаза. Черное платье с глубоким вырезом, перчатки до самых локтей. Открытые плечи, волосы, падающие на спину, твердая линия подбородка, длинная изящная шея… Впервые я увидел на ее лице макияж, и перемена оказалась разительной. Под моим восхищенным взглядом она нервно улыбнулась.

— Мы с Майклом подумали, что, может, ты захочешь поехать с нами на машине, правда, мы должны прибыть туда пораньше… Мы уже выезжаем.

Я взял тонкий пуловер и последовал за ней по дорожке, огибающей сад. Майкла я до сих пор видел всего один раз, и то издали, из окна комнаты. Теперь он был занят тем, что устраивал виолончель Бет на заднем сиденье, и когда наконец голова его вынырнула наружу и он поздоровался со мной, я получил возможность разглядеть веселое и простодушное лицо с красными пятнами на щеках, совсем как у крестьянина или разудалого любителя пива. Он был очень высокий, плотного сложения, но в повадке его я сразу приметил неодолимую вялость, что сразу заставляло вспомнить пренебрежительную реплику Бет. Слегка помятый фрак никак не желал сходиться у него на животе. Длинная непослушная прядь светлых волос падала на лоб, так что он то и дело хватал ее двумя пальцами и отбрасывал назад — это был, как я понял, тик. Я со злорадством подумал, что скоро он станет совсем лысым.

Машина тронулась с места, мы медленно выехали на дорогу. У ближайшего перекрестка фары осветили раздавленного зверька, которого никто так и не удосужился убрать. Майкл резко повернул руль, чтобы объехать его, и, остановившись перед светофором, даже опустил стекло и глянул на то, что лежало посреди пятна засохшей крови. Тело зверька сделалось совершенно плоским, но при этом сохранило свою чудовищную раздвоенную форму.

— Это опоссум, — счел нужным прокомментировать Майкл, — наверное, упал с дерева.

— Он уже давно здесь лежит, — добавил я. — Я проходил мимо, когда его только-только сбили. Кажется, это самка с детенышем. Никогда не видел такого зверька.

Бет выглянула в окошко над рукой Майкла и рассеянно, без всякого любопытства посмотрела вниз.

— Семейство млекопитающих, отряд сумчатых, внешне похож на крысу, наверняка в Америке есть что-то подобное, где-нибудь на южных болотах. Скорее всего детеныш выпал из сумки и мать прыгнула следом, чтобы защитить его. Опоссум способен на что угодно ради спасения потомства, — сказала она.

— А почему никто не убирает его с дороги? — поинтересовался я.

— Уборщики суеверны. Никто не решается дотронуться до опоссума, считается, что он приносит смерть. Понемногу дело сделают колеса машин.

Майкл рывком тронулся с места еще до того, как загорелся зеленый свет, и когда наш автомобиль влился в поток других машин, он обратился ко мне с какими-то обычными вежливыми вопросами. Я припомнил, что одна английская писательница, кажется Вирджиния Вулф, однажды, извиняясь за пристрастие к формальностям, свойственное ее соотечественникам, объяснила, что очевидная банальность начала беседы — скажем, разговор о погоде — это желание очертить границы общей территории, установить благоприятную атмосферу, прежде чем перейти к более серьезным темам. Но меня уже давно начал мучить вопрос, а существует ли вообще этот второй этап и узнаю ли я когда-нибудь, что именно здесь считают более серьезными темами. И я решил спросить их, как они познакомились. Бет ответила, что они сидят рядом в оркестре, словно бы это само собой все объясняло. Но, по правде говоря, чем больше я глядел на Майкла, тем более правдоподобным и убедительным представлялось мне именно такое объяснение. Унылая рутина, повторение — самый эффективный способ сочетания разнородных вещей. К Майклу нельзя было применить даже выражение, которым пользовались некоторые женщины: «первый, кто подвернулся под руку», тут следовало сказать: «тот, кто сидел ближе других». Хотя… Откуда мне знать? Нет, знать, разумеется, я ничего не мог, но заподозрил, что единственная привлекательная черта Майкла — это то, что раньше его уже выбрала другая женщина.

Мы выехали за пределы города и через несколько минут мчались на большой скорости по автобану. Молниями вспыхивали рекламные щиты, и я почувствовал, что возвращаюсь в современный мир. Мы повернули в сторону Вудстока и поехали дальше по довольно узкой асфальтовой дороге, с двух сторон обсаженной деревьями. Ветви деревьев сверху переплетались, образуя длинный туннель, так что трудно было заранее различить ближайший поворот. Мы миновали маленькую деревню, проехали еще метров двести по боковой дороге и, нырнув под каменную арку, увидели в последних лучах закатного солнца огромные сады, озеро, торжественный силуэт дворца с золоченым куполом и мраморными фигурами, которые словно часовые застыли на балюстрадах.

Мы оставили машину на стоянке у входа. Бет и Майкл взяли инструменты и двинулись через сад к круглой площадке, где уже были приготовлены пюпитры и стулья для музыкантов. Стулья для публики чья-то аккуратная рука расставила безупречно ровными полукружиями. Я спросил себя, как долго сохранится это чудо геометрии после того, как начнет появляться публика, и сможет ли кто-нибудь еще оценить великолепную работу местных служащих.

Я решил побродить по лесу и по берегу озера, так как у меня в запасе было не менее получаса. Темнело. Очень старый человек в серой униформе пытался согнать вместе павлинов, разгуливающих по парку, и отправить их в загон. Сквозь деревья я увидел нескольких свободно пасущихся коней. Мужчина с двумя собаками шел мне навстречу по дорожке и в знак приветствия взмахнул шляпой.

Когда я достиг конца озера, стемнело окончательно. Я бросил взгляд в сторону дворца — весь фасад вдруг, словно кто-то опустил гигантский рубильник, засиял огнями, напоминая старинную драгоценность. А озеро, в котором смутно отражались огни, теперь показалось мне куда более длинным, чем я воображал. Я отказался от мысли обойти его и решил вернуться назад той же дорогой. Большинство стульев уже было занято, но люди все продолжали прибывать, и меня поразило количество зрителей.

Надушенные дамы в длинных платьях… Я увидел Селдома, который махал мне программкой из первых рядов. Он тоже был на удивление элегантен — смокинг, черная бабочка. Мы немного поговорили о семинаре, который он помогает организовать в Кембридже, о тайне, которая окружает грядущий доклад Уайлса, потом я коротко, без лишних подробностей рассказал о своей поездке в Лидс. Повернув голову, я увидел, что двое служащих спешно расставляют дополнительные стулья — получился еще один ряд.

— Никогда бы не подумал, что здесь соберется столько народу, — вырвалось у меня.

— Да, — отозвался Селдом, — приехал почти весь Оксфорд, посмотрите-ка туда. — И он глазами велел мне обратить внимание на места сзади, с правой стороны от нас.

Я словно невзначай обернулся и увидел Питерсена с довольно молодой женщиной. Возможно, это была та самая белокурая девчушка, запечатленная на фотографии, но теперь ей было лет на двадцать больше. Инспектор едва заметно кивнул мне головой.

— Присутствуют и другие, их я, кстати, теперь встречаю повсюду, — сказал Селдом. — Вон там, через два ряда за нами, сидит мужчина в сером костюме и делает вид, будто изучает программку. Узнаете его без формы? Это лейтенант Сакс. Питерсен, видимо, считает, что наш герой постарается вступить со мной в более тесный контакт.

— А вы успели еще раз поговорить с инспектором? — спросил я.

— Только по телефону. Он обратился ко мне с просьбой как можно популярнее объяснить, почему я выбрал на роль третьего символа именно этот, а не иной, растолковать закон формирования серии, как я его себе представляю. Я послал ему из Кембриджа письмо с разъяснениями. Всего полстраницы… Если принять в расчет богатое воображение женщины-психолога, написавшей заключение, которое он нам зачитывал… Думаю, у инспектора появился план, но он наверняка еще колеблется. Интересно было бы проанализировать силу воздействия разного рода психологических портретов. Далее если они далеки от истины, даже если выглядят абсурдными, в них всегда есть что-то очень притягательное, они куда более убедительны, чем чисто логические рассуждения. Люди инстинктивно — в силу какого-то, видимо врожденного, предубеждения — не доверяют логическим схемам. Они, конечно, не правы, но, надо признать, в основе такого предубеждения лежат свои резоны. Достаточно исследовать исторический путь, пройденный логикой в голове человека…

Селдом неожиданно понизил голос. Шепот вокруг нас тоже как-то вдруг затих, и свет почти полностью погас. И тут мощный луч упал на музыкантов, занявших свои места на сцене, — получился сильный драматический эффект. Дирижер дважды сухо ударил по пюпитру, протянул руку в сторону скрипача — и зазвучала первая мелодия сонаты, открывающей программу, словно легкий дымок силился подняться вверх, неуверенно пробивал себе путь в тишине.

Очень мягко, будто ловя в воздухе тонкие нити, дирижер вводил Бет, Майкла, духовые и наконец ударника. Я смотрел главным образом на Бет, и, по правде сказать, даже беседуя с Селдомом, ни на миг не выпускал ее из поля зрения. Я спрашивал себя, не там ли, на сцене, возникают узы, по-настоящему связывающие ее с Майклом. Но теперь оба выглядели сосредоточенными, ушедшими в себя, каждый быстро переворачивал нотные страницы. Несколько раз резкий удар литавр заставлял меня взглянуть на ударника. Он был самым старым в оркестре. Очень высокий мужчина, сгорбленный годами, с седыми усами, уже слегка пожелтевшими на концах, но прежде усы скорее всего составляли предмет его гордости. Вид у него был слегка растерянный, и к тому же казалось, что он весь дрожит, и это создавало странный контраст с какими-то судорожно крепкими ударами литавр, словно он старался скрыть начинающуюся болезнь Паркинсона. И еще я заметил, что после каждого удара он прятал руки за спину, а дирижер с помощью весьма комических жестов пытался умерить излишнюю резкость его движений. Дирижер энергично завершил торжественное крещендо, затем повернулся к публике и, склонив голову, выслушал первые аплодисменты.

Я попросил у Селдома программку. Теперь оркестр должен был исполнить «Аппалачскую весну» Аарона Копленда,[26] третье из времен года, для треугольника и оркестра. Я вернул программку Селдому, который тоже бросил туда быстрый взгляд.

— Вполне возможно, что именно сейчас мы увидим первый фейерверк, — прошептал он мне на ухо, — первые залпы…

Я тоже поднял глаза и взглянул на крышу дворца, где среди скульптур можно было различить подвижные тени людей, готовивших фейерверк.

Повисла напряженная тишина, свет над музыкантами погас, и луч прожектора теперь высвечивал одного только старого ударника, который стоял, подняв вверх свой треугольник. Он был похож на призрак. Мы услышали священный перезвон — далекий, напоминавший звук капели на заледеневшей реке. Теперь оранжевый луч — видимо, он символизировал рассвет — снова осветил весь оркестр. Позвякивание треугольника стало стихать, пока совсем не исчезло из главной мелодии. Тут луч скользнул к роялю, словно возвещая вступление второй мелодии. Вскоре ее стали постепенно подхватывать остальные музыканты. Это напоминало медленное пробуждение цветов. Палочка дирижера вдруг нацелилась на тромбоны, задав им бешеный темп — дикие кони скачут по полям. Все инструменты слились в безумной гонке, пока палочка дирижера снова не метнулась в сторону ударника. Луч снова выхватил из мрака его фигуру, готовя публику к кульминации. Но в тот же миг — благодаря белому и чистому свету — мы поняли, что на сцене происходило нечто совершенно ужасное.

Старик, все еще держа треугольник в руках, начал судорожно открывать и закрывать рот. Потом он выронил треугольник, и тот упал на пол, издав последний, на сей раз фальшивый, звук. А музыкант как-то неуклюже попытался сойти со своего возвышения. Луч по-прежнему следовал за ним, будто осветитель не мог оторваться от завораживающего зрелища и жуткая картина загипнотизировала его.

Мы увидели, что старик вытянул руку в сторону дирижера, безмолвно прося о помощи, затем поднес обе руки к горлу, словно стараясь оторвать невидимую руку врага, которая безжалостно его душила. Он рухнул на колени, и только тогда зал отозвался на происходящее нестройным хором испуганных криков, и часть зрителей — главным образом из первого ряда — повскакивали с мест. Я увидел, как музыканты окружили старика и стали в отчаянии звать врача. Какой-то человек, сидевший поблизости от нас, уже прокладывал себе дорогу к сцене. Я встал и не смог побороть невольное желание последовать за ним. Питерсен был уже на сцене, и я заметил, что Сакс тоже запрыгнул туда с пистолетом в руке.

Музыкант лежал на спине в гротескной и трагической позе, все еще прижимая одну руку к горлу. Лицо его стало мертвенно-бледным, как кожа у выброшенного на берег морского животного. Врач перевернул тело, приложил два пальца к шее несчастного, чтобы проверить, есть ли пульс, потом закрыл ему глаза. Питерсен, который сидел рядом на корточках, незаметно показал врачу карточку и тихонько задал несколько вопросов. Затем инспектор, не обращая внимания на столпившихся вокруг музыкантов, направился к возвышенности, нагнулся, осмотрел пол и с помощью платка поднял треугольник, упавший рядом со ступенькой.

Я обернулся и среди стоявших сзади людей увидел Селдома. От моих глаз не укрылось, что Питерсен сделал ему знак, предлагая встретиться у опустевших рядов. Я попятился назад и оказался рядом с Селдомом. Но он явно не видел, что я неотступно следую за ним сквозь толпу. Он хранил полное молчание, и выражение лица у него было непроницаемое. Селдом медленно возвращался к нашим местам. Питерсен, спустившись со сцены по боковой лесенке, приближался к нему с другого конца ряда. Но тут Селдом вдруг резко остановился, заметив нечто, лежащее на сиденье, и это нечто его буквально парализовало. Кто-то вырезал из программки две фразы — кусочки бумаги образовали на стуле короткое послание. Я поспешно наклонился, чтобы успеть прочесть его, прежде чем инспектор лишит меня этой возможности. Первая фраза гласила: «Третий в серии». Вторая состояла из одного только слова: «Треугольник».

Глава 16

Питерсен резко махнул Саксу, и лейтенант, который стоял, охраняя распростертое тело, поспешил к нам, раздвигая взбудораженную публику и показывая свою карточку.

— Пусть пока никто отсюда не уходит, — приказал Питерсен. — Мне нужен полный список всех присутствующих. — Он вынул из кармана мобильный телефон и протянул Саксу вместе с записной книжкой. — Соединитесь со служащими на стоянке, мы должны быть уверены, что ни одна машина ее не покинет. Вызовите дюжину полицейских для опроса свидетелей и патрульную машину для наблюдения за озером, еще две машины — чтобы перекрыть дороги из леса. Надо пересчитать всех зрителей и сравнить с количеством проданных билетов и занятых мест. Поговорите с капельдинерами и выясните, сколько стульев они поставили дополнительно. И добудьте еще один список — с фамилиями всей дворцовой обслуги. Добавьте туда музыкантов и тех, кто готовил фейерверк. Кстати, — спросил Питерсен, когда Сакс уже собирался идти выполнять данные ему приказы, — какое задание вы получили на сегодняшний вечер, лейтенант?

Я увидел, как побледнел Сакс под строгим взглядом Питерсена, — теперь он напоминал студента, которому достался очень трудный билет.

— Следить за всеми, кто приближается к профессору Селдому, — ответил Сакс.

— В таком случае будьте добры, разъясните нам, кто оставил вот это послание на его стуле.

Сакс опустил глаза и ошалело воззрился на два клочка бумаги. Лицо его окаменело. Он с самым несчастным видом качнул головой.

— Мне показалось, что кто-то на самом деле душит музыканта, с моего места именно так оно и выглядело — что кто-то схватил его за горло. Я заметил, как вы достали пистолет, и бросился вам на помощь.

— Но он умер не потому, что его удушили, правда? — спросил Селдом с мягкой вкрадчивостью.

Питерсен, чуть поколебавшись, ответил:

— По всем признакам речь идет о внезапной остановке дыхания. Доктор Сандерс — а это тот самый врач, который поднялся на сцену и пытался оказать несчастному помощь, — так вот, доктор Сандерс несколько лет назад делал ему операцию — по поводу эмфиземы легких — и не мог обещать больному больше пяти-шести месяцев жизни. Трудно объяснить, как тот вообще до сих пор держался на ногах, он ведь в буквальном смысле еле дышал. Во всяком случае, доктор полагает, что это естественная смерть.

— Да, да, — еле слышно пробормотал Селдом, — естественная смерть. Удивительно, какого совершенства он достиг, правда? Естественная смерть, разумеется, логический предел, идеальный образец незаметного преступления.

Питерсен вынул очки, нацепил их на нос и снова склонился над клочками бумаги.

— Вы оказались правы относительно следующего символа, — сказал он, а потом поднял глаза на Селдома, словно еще не до конца определил, союзник перед ним или своеобразный противник.

И я вроде бы понял настроение инспектора: в умозаключениях Селдома оставалось непостижимое для него звено, а Питерсен не привык, чтобы кто-то другой хоть в чем-то опережал его во время расследования преступления.

— Да, но вы же видите, знание символа никак нам не помогло.

— И тем не менее в послании есть любопытные новшества. Взгляните, на сей раз отсутствует указание на время преступления, к тому же края бумаги очень неровные — бумагу просто рвали, и довольно неаккуратно, явно в спешке, именно рвали — прямо пальцами…

— А может быть, — перебил его Селдом, — дело в том, что именно такое впечатление он и хотел произвести. Разве сам эпизод — музыкальная кульминация, яркий луч света — не напоминает тщательно подготовленный номер иллюзиониста? Ведь по сути главное здесь не смерть ударника, главное — вот этот трюк: подсунуть нам, практически на наших глазах, клочки бумаги.

— Да, конечно, только тот человек на сцене все-таки мертв, по-настоящему мертв — хорошенький получился трюк, — холодно возразил Питерсен.

— Да, — сказал Селдом, — и это самое невероятное; словно все перевернулось с ног на голову; трагическое происшествие вроде бы поставлено на службу куда более ничтожной задаче. А ведь мы так и не поняли смысла всей фигуры. Можно пририсовать что-нибудь еще, можно попытаться продолжить серию… Но целого мы не видим, не видим так, как он.

— Хотя, если ваша гипотеза верна, вам, возможно, удастся каким-нибудь образом дать ему знать, что мы разгадали продолжение серии, — и тогда он остановится. В любом случае, как мне кажется, пора попытаться это сделать — отправить ему ответное послание.

— Пора-то оно пора, только ведь мы не знаем, кому его отправлять, — возразил Селдом. — Каким образом, по-вашему, попадет к нему послание?

— Именно над этим я и ломаю голову, с тех пор как получил ваш листочек с объяснением. И у меня появилась идея. Сегодня же вечером хочу обсудить ее с психологом, а потом приглашу для разговора и вас. Если мы хотим упредить его и не допустить очередного убийства, надо действовать как можно быстрее.

Мы услышали сирену «скорой помощи» и одновременно заметили, что к стоянке подрулил фургон «Оксфорд таймс». Боковая дверца открылась, и появились фотограф и долговязый репортер, который когда-то беседовал со мной на Канлифф-клоуз. Питерсен осторожно, кончиками пальцев, поднял клочки бумаги и спрятал в карман.

— Да, на сей раз это действительно естественная смерть, и я не хочу, чтобы репортер видел нас вместе, — быстро проговорил он. Потом вздохнул и повернулся лицом к толпе, окружавшей сцену. — Ладно, мне надо всех их пересчитать.

— Вы действительно полагаете, что он до сих пор здесь? — спросил Селдом.

— Думаю, в любом из двух вариантов — и если все на месте, и если кто-то успел улизнуть — мы узнаем о нем что-нибудь новое.

Питерсен отошел от нас на несколько шагов и заговорил со светловолосой женщиной, которая во время концерта сидела рядом с ним. Мы увидели, как Питерсен повел подбородком в нашу сторону и она кивнула в ответ. Через минуту она уже подошла к нам с вежливой улыбкой на устах.

— Отец сказал, что еще какое-то время отсюда не будут выпускать ни такси, ни частные автомобили. Я возвращаюсь в Оксфорд и могу вас подбросить.

Мы последовали за ней на стоянку и сели в машину со скромным полицейским значком на лобовом стекле. Когда мы выезжали из парка, навстречу нам попались патрульные машины — они прибыли по просьбе Питерсена.

— В кои-то веки мне удалось уговорить отца сходить на концерт, — сказала женщина, оглядываясь назад, — думала, это хоть немного отвлечет его от работы. В итоге вряд ли он вернется сегодня домой даже к ужину. Господи, этот старик… как он схватился за горло! Мне до сих пор не верится… Отцу показалось, что его душат, он чуть не открыл огонь по сцене, ведь круг света, в котором находился несчастный, не позволял различить то, что происходило сзади, за его спиной. И я до сих пор не могу отделаться от вопроса: а может, все-таки следовало выстрелить?

— Что именно было видно с вашего места? — спросил я.

— Ничего! Все произошло так быстро… К тому же я отвлеклась, мое внимание занимало движение на крыше дворца, я-то знала, что вот-вот должен начаться фейерверк. И невольно следила за приготовлениями. Дело в том, что меня всегда просят помочь с подготовкой этой части программы. Считается, что раз я дочь полицейского, то должна лучше других ладить с порохом.

— А сколько людей находилось на крыше, я имею в виду тех, кто готовил фейерверк? — спросил Селдом.

— Двое, больше не требуется. Ну, вполне возможно, там был еще кто-нибудь из дворцовой охраны, ну допустим, еще один человек.

— Если я не ошибаюсь, — сказал Селдом, — ударник занимал на сцене особое место, его положение немного отличалось от позиции других оркестрантов. Он стоял дальше всех, почти на самом краю площадки, да еще на возвышении, на некотором расстоянии от остальных. Только на него и можно было напасть сзади так, чтобы коллеги ничего не заметили. И ведь любой зритель или дворцовый служащий мог обойти сцену, после того, как погас свет.

— Но отец сказал, что его смерть вызвана остановкой дыхания. Разве возможно спровоцировать что-то подобное извне?

— Не знаю, не знаю, — отозвался Селдом и совсем тихо добавил: — Надеюсь, что да.

Что хотел сказать Селдом этим своим «надеюсь, что да»? Я собирался спросить его об этом, но тут дочь инспектора Питерсена завела с ним беседу о лошадях, которая плавно — и для меня неожиданно — перетекла в выяснение общих шотландских корней. Я же все прокручивал в голове ту загадочную короткую фразу, раздумывая, правильно ли я понял английское выражение «I hope so»,[27] — а вдруг от меня ускользнуло еще какое-нибудь его значение. Я пришел к выводу, что Селдом таким образом просто дал понять: версия нападения — самая разумная из всех версий, и с точки зрения здравого смысла предпочтительнее, чтобы так оно и было. Если смерть ударника не была спровоцирована тем или иным способом, если он и вправду умер естественной смертью, пришлось бы поверить в невероятное — в человека-невидимку, или в лучников-дзен, или в неведомые сверхъестественные силы.

До чего любопытны те маленькие поправки и невольные швы, которые делает наш разум… Ведь я охотно поверил, что именно это подразумевал Селдом, и не стал его ни о чем спрашивать — ни когда мы выходили из машины, ни во время последующих наших встреч. Хотя, как я сейчас понимаю, проникновение в смысл произнесенной полушепотом фразы помогло бы мне заглянуть в глубины его мыслей. В свое оправдание я готов сказать лишь то, что меня тогда занимал совсем другой вопрос: я хотел непременно выведать у Селдома закон, по которому строилась вся эта серия. Символ-треугольник не помог мне ни на шаг продвинуться вперед, я так же блуждал в потемках, как и в самом начале пути. Поэтому, сидя на заднем сиденье и вполуха слушая их разговор, я безуспешно пытался найти что-то общее между кругом, рыбой и треугольником и не менее безуспешно пытался угадать, каким будет четвертый символ.

Я решил заставить Селдома открыть мне его версию, как только мы выйдем из машины, поэтому с некоторой тревогой ловил улыбки дочери Питерсена. Я не до конца понимал их разговорный язык, какие-то нюансы от меня ускользали, но трудно было не догадаться, что беседа стала более интимной и сидевшая за рулем женщина вдруг весьма провокационным тоном — тоном всеми покинутой маленькой девочки — повторила, что нынче ночью ей придется ужинать одной. Мы въехали в Оксфорд по Банбери-роуд, и дочь Питерсена остановила машину у поворота на Канлифф-клоуз.

— Ты, кажется, просил высадить тебя здесь, да? — бросила она с очаровательной и вместе с тем властной улыбкой.

Я вышел из машины, но еще до того как она снова тронулась с места, вдруг решительно постучал в окошко с той стороны, где сидел Селдом.

— Вы должны сказать мне, — проговорил я по-испански очень тихо, хотя и очень настойчиво, — хотя бы дать небольшой след, скажите еще хоть что-нибудь про разгадку этой серии.

Селдом удивленно глянул на меня, но вид мой, вероятно, был весьма красноречив, и он, кажется, сжалился надо мной.

— Кто мы такие — вы и я, кто такие математики? — проговорил он, и губы его растянулись в печальной улыбке, словно к нему вернулось воспоминание, которое он считал утерянным. — Мы, по словам одного поэта из вашей страны, не более чем пылкие ученики Пифагора.

Глава 17

Я стоял у дороги и смотрел вслед уносящейся в темноту машине. В кармане у меня лежал рядом с ключом от комнаты ключ от бокового входа в институт, а также магнитная карточка, с помощью которой можно в любое время попасть в библиотеку. Идти спать еще слишком рано, решил я и направился к институту по освещенной желтым светом дороге. Улицы были пустынны, и только дойдя до Обсервэтори-стрит, я увидел живых людей и движение — за окнами ресторана «Тандоори», где два официанта переворачивали стулья и ставили их на столы, а женщина в сари задергивала шторы, готовясь к закрытию заведения. Сент-Джайлз тоже выглядела безлюдной, но в некоторых институтских окнах горел свет, а на стоянке я заметил пару машин. Как известно, некоторые математики работают только по ночам, другим же приходится частенько заглядывать сюда. Я поднялся в библиотеку. Там тоже горел свет, и, войдя, я услышал чьи-то приглушенные шаги — кто-то тихонько бродил вдоль стеллажей. Я нашел отдел истории математики и провел пальцем по корешкам, отыскивая нужный том. Одна книга чуть выступала из общего ряда, словно ею совсем недавно пользовались и не удосужились аккуратно поставить на место. Книги стояли очень плотно, так что мне пришлось двумя руками вытаскивать нужную. На обложке изображалась десятиконечная пирамида, охваченная пламенем. Но огонь не касался названия — «Братство пифагорейцев». Если приглядеться, десять вершин пирамиды оказывались десятью головами с тонзурами, увиденными сверху. Языки пламени следовало понимать не как символ пылких страстей, которые таила в себе геометрия, а как вполне конкретный намек на страшный пожар, покончивший с этой сектой.[28]

Я направился к одному из столов и, включив лампу, открыл книгу. Мне достаточно было перевернуть пару страниц. И я нашел. Нашел разгадку. Все это время она таилась тут, рядом — в своей оглушительной простоте. Самые древние и элементарные понятия о математике, еще не до конца расставшиеся со своим мистическим облачением… Представление о числах в пифагорейском учении как о архетипических началах божественных сил.

Круг — это один, цельность в своем совершенстве, монада, начало всего, идея единства, бесконечности и законченности, фигура, образованная правильной кривой линией без начала и конца. Два — символ множественности, полярности, разделенности, споров и соперничества, символ Великой Матери. Двойка — овальная, миндалевидная фигура, завершающаяся в центре и носящая название Vesica Piscis, брюхо рыбы. Три — триада, первое равновесие единиц, мудрость и понимание. Дух, соединяющий смертное с бессмертным в одно целое. А еще: один — это точка, два — линия, соединяющая две точки, три — треугольник и в то же время плоскость. Один, два, три — вот и все, эта серия представляла собой не что иное, как последовательность обычных чисел.

Я перевернул страницу, чтобы узнать, какой символ соответствует цифре четыре. Тетрактис — пирамида с десятью вершинами, которая была изображена на обложке книги, эмблема и священный знак секты. Десять вершин — сумма, которую составляли при сложении один, два, три и четыре. Символ материи и четырех стихий. Пифагорейцы верили, будто вся математика зашифрована в этом символе, что это одновременно и трехмерное пространство, и музыка небесных сфер, которая в зародыше несет сложные числа случайности и числа умножения жизни, которые через века вновь откроет Фибоначчи.[29]

Я снова услышал шаги, теперь уже совсем близко. Я поднял глаза и не без удивления увидел Подорова, моего русского коллегу, с которым мы делили один кабинет. Как раз в этот миг он обогнул стеллаж и, заметив меня, двинулся в мою сторону с вопросительной улыбкой. Меня поразило, насколько другим казался он в этой обстановке, словно попал в свою стихию. Я даже подумал, что, наверное, по ночам он чувствует себя хозяином библиотеки. Когда он приблизился к моему столу, я увидел у него в руке сигарету, которой он легонько постучал по стеклу, прежде чем ее зажечь.

— Да, — сказал он, — я прихожу сюда в этот час, чтобы спокойно покурить и подумать. — Он улыбнулся мне гостеприимной улыбкой, но в улыбке проскользнула ирония, когда он закрыл мою книгу, чтобы взглянуть на название. Подоров был небрит, и в глазах у него блестел жестокий огонек. — А! «Братство пифагорейцев»… Это, разумеется, имеет отношение к символам, которые были нарисованы на грифельной доске… Круг, рыба… если не ошибаюсь, первые символические числа секты, правильно? — Он явно напряг память, чтобы затем продекламировать, словно с гордостью демонстрируя свои возможности: — Третий символ — треугольник, четвертый — тетрактис.

Я в изумлении уставился на него. Только теперь я понял: этому человеку, наблюдавшему, как я в задумчивости стою перед доской, где нарисованы два символа, даже в голову не могло прийти, что речь идет не только о забавной математической задаче, но и о чем-нибудь еще… Он знать ничего не знал о совершенных преступлениях и все это время мог легко объяснить мне, как следует продолжить серию… Ему достаточно было встать со стула, подойти к доске и взять в руки мел.

— Эту загадку вам загадал Селдом? — спросил он. — Именно от него я впервые услышал об этих символах. Дело было на лекции, посвященной последней теореме Ферма. Вам ведь известно, что теорема Ферма есть не что иное, как развитие загадки Пифагоровой священной триады, тайну которой в секте хранили строже всего.

— Когда это было? — спросил я. — Довольно давно, правда?

— Да, давно, много лет назад, — ответил он. — Так давно, что, как я убедился, Селдом успел меня забыть и теперь не узнает. Еще бы! Он уже тогда был великим Селдомом, а я всего лишь скромным аспирантом из маленького русского городка, где и проходила конференция. Я принес ему свои работы по теореме Ферма, в то время она занимала все мои мысли, ни о чем другом я и думать не мог. Я попросил помочь мне установить связь с группой теории чисел в Кембридже, но, по всей видимости, все они были слишком заняты, чтобы прочесть мои разработки. Вернее, не все, — добавил он, — один из учеников Селдома их прочел, подправил мой не слишком хороший английский и опубликовал под своим именем. Он получил медаль Филдса — за самый значительный вклад десятилетия в решение задачи. И теперь Уайлс готов сделать заключительный шаг. Благодаря мне. Когда я написал Селдому, он ответил, что в моей работе крылась ошибка и его ученик ее исправил. — Подоров сухо засмеялся и с силой выпустил вверх облачко дыма. — Моя единственная ошибка, — сказал он с сарказмом, — в том, что я не англичанин.

А мне больше всего на свете хотелось заставить его замолчать. Я снова, как и совсем недавно, во время прогулки по Университетскому парку, почувствовал, что вот-вот увижу главное: пожалуй, если мне удастся сейчас остаться одному, решение неподатливой головоломки, которое однажды уже ускользнуло от меня, снова всплывет на поверхность и все ее части встанут на свои места.

Я пробормотал какое-то банальное извинение и быстро поднялся, поспешно заканчивая заполнять формуляр, чтобы унести книгу с собой. Я желал поскорее выбраться отсюда, мне надо было оказаться одному среди ночи…

Я чуть ли не бегом спустился по ступенькам и, когда выходил на улицу, едва не столкнулся с человеком в черном, шагающим со стороны автостоянки. Это был Селдом, который успел накинуть плащ поверх смокинга. Только теперь я заметил, что идет дождь.

— Если вы и дальше собираетесь идти прямо так, ваша книга намокнет, — сказал он и протянул руку, чтобы взглянуть на обложку. — Итак, вы ее нашли. И, как видно по вашему лицу, обнаружили еще кое-что, правильно? Вот почему мне и хотелось дать вам возможность поискать самостоятельно.

— Я встретил в библиотеке своего коллегу, мы с ним делим один кабинет в институте, Подоров рассказал мне, что вы с ним познакомились много лет назад.

— Виктор Подоров… да… Интересно, что он вам рассказал… Честно говоря, я вспомнил его лишь после того, как получил от инспектора Питерсена список сотрудников института. Да и как его узнать? Тогда я видел мальчишку с тощей бородкой, слегка безумного. Он верил, что нашел решение теоремы Ферма. Действительно, на той конференции я говорил о Пифагоровых числах. Кстати, в разговоре с инспектором Питерсеном я даже не упомянул о нашем знакомстве. Я долго чувствовал себя в какой-то мере виноватым перед Подоровым, он ведь, как мне стало известно, пытался покончить с собой, когда одному из моих учеников дали медаль Филдса.

— Но это же не он… — вырвалось у меня. — Он никак не мог этого сделать. Сегодня вечером он сидел в библиотеке. И весь вечер провел именно здесь.

— Да нет, я никогда и не подозревал его, хотя не сомневался: уж он-то сразу бы понял, о какой серии идет речь.

— Да, — сказал я, — он отлично помнит ваше выступление на конференции.

Мы стояли у входа под полукруглым козырьком, и капли дождя, которые порывами ветра разносились во все стороны, начали доставать и нас.

— Давайте пройдем под этим навесом до паба, — предложил Селдом.

Я двинулся следом за ним, спрятав книгу под мышку. Надо полагать, во всем Оксфорде открытым оставался только этот паб — у стойки было полно народу. Слышался гул голосов и резкий смех — короче, там царило несколько экзальтированное и наигранное веселье, которое настигает англичан лишь после большого количества пива. Мы сели за столик, на деревянной поверхности которого блестели влажные круги.

— Извините, — издали крикнула официантка, словно очень сожалела, что уже ничего не может для нас сделать, — но вы пропустили последний заказ.

— Думаю, надолго мы здесь не задержимся, — сказал Селдом, — но мне интересно знать, что вы думаете обо всем этом теперь, когда знаете, о какой серии идет речь.

— Все куда проще, чем мог бы вообразить любой математик, да? Не исключено, что это признак гениальности, но меня результат, честно сказать, несколько разочаровал. В конце концов, это всего лишь один, два, три, четыре, как и серия, которую вы показали мне в первый день. А вдруг здесь и нет никакой загадки, как мы вообразили, и он всего лишь ведет счет убитым им людям: первый, второй, третий?

— Да, — сказал Селдом, — но это худший из вариантов, ведь тогда он может продолжать убивать бесконечно. Нет, у меня остается надежда на то, что символы — вызов и он остановится, как только мы дадим ему знать, что разгадали его замысел. Инспектор Питерсен только что звонил мне. У него есть на сей счет некая идея, и, пожалуй, стоит попробовать ее реализовать, кажется, психолог такой план тоже поддерживает. Инспектор намерен самым решительным образом переменить свою стратегию относительно газетных сообщений: завтра же на первой полосе в «Оксфорд таймс» появится информация о третьей жертве. Там будет и рисунок — треугольник. Инспектор даст интервью, в котором расскажет о двух первых символах. Вопросы для беседы подготовят очень тщательно, дабы создалось впечатление, будто Питерсен пребывает в полной растерянности и не знает, как подступиться к этой загадке. Будто преступник явно его переигрывает. Тогда у последнего, по мнению психолога, появится столь необходимое ему ощущение одержанной победы. А в четверговом номере, в той же рубрике, где раньше публиковали главу из моей книги о серийных преступлениях, появится совсем небольшая заметка про тетрактис, которую я написал по просьбе Питерсена, — за моей подписью. Это послужит для него доказательством: по крайней мере один человек — то есть я — знает… И я могу угадать, каким будет следующий символ — символ очередной смерти. Возможно, тогда все осталось бы в рамках задуманного им с самого начала почти что персонального поединка.

— Хорошо, допустим, план удастся, — сказал я, не скрывая удивления, — допустим, по воле случая он прочтет вашу заметку в четверговом приложении… Допустим, по воле еще более капризного случая она его остановит… Но как удастся Питерсену поймать преступника?

— Питерсен считает, что это будет только вопросом времени. Судя по всему, инспектор возлагает большие надежды на список присутствовавших на концерте: какое-то имя в конечном итоге оттуда выплывет. Но при любом раскладе он готов испробовать любые средства, лишь бы предотвратить четвертое убийство.

— Самое интересное заключается вот в чем: теперь у нас вроде бы имеется все, чтобы предугадать его следующий шаг. Что я имею в виду? У нас есть три символа, как в серии Фрэнка, и мы просто обязаны выстроить некие предположения относительно четвертой жертвы. Связать тетрактис… Но с чем? Вот об этом-то мы до сих пор ничего и не знаем — какая связь существует между покойниками и символами. У меня из головы не выходит заключение врача, Сандерса, и мне кажется, тут и кроется повторяющийся элемент: во всех трех случаях жертвы продолжали жить, перевалив, так сказать, за пределы отпущенного им срока, за пределы своего века.

— Да, правда, — сказал Селдом, — я об этом как-то не подумал… — На краткий миг взор его затуманился, словно он вдруг почувствовал страшную усталость или на него разом обрушились все возможные дополнительные гипотезы, порожденные таким выводом. И он добавил не слишком уверенным тоном, точно вынырнув из забытья: — У меня появилось дурное предчувствие. Я посчитал удачной мысль напечатать в газете все три символа серии… Но пожалуй, от завтрашнего дня до четверга останется слишком много времени.

Глава 18

Я до сих пор храню номер «Оксфорд таймс» за тот понедельник, ведь газета стала сценой для спектакля, специально разыгранного для одного читателя-призрака. Глядя сейчас на выцветшую фотографию мертвого музыканта и нарисованные тушью символы и перечитывая заданные Питерсену вопросы, я вновь чувствую — вернее, мне опять чудится, — будто в мою сторону тянутся холодные пальцы, будто они касаются меня на расстоянии. Я опять и опять слышу дрогнувший голос Селдома, когда в пабе он прошептал, что, пожалуй, до четверга остается еще слишком много времени. Именно теперь, созерцая запечатленные на бумаге символы, я особенно четко представляю себе, какой ужас вызывали у него факты, свидетельствующие о том, что любые его догадки и гипотезы в реальной жизни вдруг начинают жить собственной таинственной жизнью.

Но в то солнечное утро я был далек от дурных предчувствий и с энтузиазмом, к которому, должен признаться, примешалась и доля гордости — а может и доля глупейшего тщеславия, — читал эту историю, хотя заранее знал даже мельчайшие детали.

Лорна позвонила мне совсем рано, в голосе ее звучало крайнее возбуждение. Она тоже только что прочла газету и желала — обязательно! — чтобы мы пообедали вместе и я рассказал ей абсолютно все. Она не могла простить себе — и мне, разумеется, тоже, — что накануне вечером сидела дома, а я поехал туда, на концерт. По ее словам, она меня просто ненавидит за это, но все-таки попытается в полдень удрать из больницы и посидеть со мной в «Парижском кафе» на Литтл-Кларендон-стрит, поэтому я должен под любым предлогом отказаться идти обедать с Эмили. Мы встретились в «Парижском кафе». Мы смеялись и болтали о преступлениях, мы ели crêpes[30] с ветчиной, и нас охватило какое-то совершенно глупое и безответственное веселье, посещающее лишь влюбленных, которых ничто вокруг, кроме них двоих, не волнует. Я рассказал Лорне все, что сообщил нам Питерсен; музыкант перенес очень тяжелую операцию на легких и был обречен. Его врач считал чудом, что тот сумел еще столько времени протянуть.

— Абсолютно то же самое, что и в двух предыдущих случаях — я имею в виду смерть Кларка и миссис Иглтон, — сказал я и стал ждать, как Лорна отреагирует на мое маленькое открытие.

Лорна на миг задумалась.

— Нет, тут ты не совсем прав. Что касается миссис Иглтон… — отозвалась она наконец. — Я видела ее в больнице дня за два или за три до смерти, и она сияла от счастья, потому что результаты последних анализов показали явное улучшение ее состояния — лечение оказалось успешным, и болезнь начала отступать. Мало того, врач заверил ее, что она проживет еще много-много лет.

— Какая разница! — воскликнул я, словно замечание Лорны ничего в сущности не меняло. — Подумай сама, их разговор — врача и миссис Иглтон — происходил без свидетелей, и убийца вряд ли о нем знал.

— То есть, по-твоему, он выбирает людей, которые живут дольше положенного — вопреки диагнозу? Ты это хочешь мне доказать?

Ее лицо мгновенно потемнело, и она быстро указала пальцем на экран телевизора у стойки бара. Лорна сидела как раз напротив. Я повернулся и увидел улыбающееся лицо маленькой девочки с локонами, а ниже — номер телефона. Это было обращение о помощи, адресованное всей стране.

— Ты ее показывала мне в больнице? — спросил я.

Лорна кивнула.

— Сейчас она стоит первой в общенациональном списке — в очереди на трансплантацию, но жить ей осталось не больше двух суток.

— А отец? Как он? — спросил я, потому что хорошо запомнил его совершенно безумный взгляд.

— В последние дни я его что-то не встречала, думаю, ему пришлось снова выйти на работу.

Она протянула руку и сплела свои пальцы с моими, словно желая покончить с грустной темой и побыстрее отогнать прочь совершенно неуместное здесь облачко. Потом подозвала официантку и попросила принести еще кофе. Я стал объяснять ей — и даже набросал на салфетке схему, — в какой именно позе и где стоял ударник на сцене. Потом поинтересовался ее мнением относительно того, что может спровоцировать остановку дыхания. Лорна немного подумала, помешивая кофе.

— Я сразу вспомнила об одном способе, который не оставляет никаких следов: достаточно подкрасться сзади и сильно зажать жертве одновременно рот и нос. Это называется «смерть Бёрка». Уильям Бёрк — ты, наверное, видел его изображение в музее мадам Тюссо… Помнишь? Шотландец, владелец постоялого двора, убивший таким вот образом шестнадцать постояльцев. Зачем? Чтобы продать трупы в анатомический театр. А если у человека вдобавок еще и слабые легкие… Всего несколько секунд — и конец. По-моему, убийца именно так его и задушил — он ведь не подозревал, что луч света снова вернется к ударнику. А когда старик опять оказался на виду, убийца тотчас отпустил его, но дело было сделано: остановка дыхания и, наверное, остановка сердца. А потом весь зал наблюдал, как несчастный поднес руки к горлу, словно его душит призрак… Это типичная реакция человека, которому не хватает воздуха.

— Еще одна просьба, — сказал я. — Ты смогла бы поподробнее расспросить своего приятеля патологоанатома о результатах вскрытия Кларка? Инспектор Питерсен считает, будто нашел собственное объяснение случившемуся.

— Наверное, смогла бы, — отозвалась Лорна, — он уже несколько раз приглашал меня поужинать с ним. Ты полагаешь, мне следует принять приглашение и попытаться выведать у него что-нибудь интересное?

Я засмеялся, а потом быстро проговорил:

— Нет уж! Лучше я поживу с неразгаданной тайной.

Лорна, словно очнувшись, быстро глянула на часы.

— Ой, мне пора возвращаться в больницу, — всполошилась она, — но ты еще ничего не рассказал про серию символов. Надеюсь, это можно объяснить на доступном для меня уровне, я ведь успела совсем позабыть математику…

— Не страшно! Понимаешь, самое поразительное здесь — как раз простота разгадки или, вернее, решения. Серия — это всего лишь числа. Один, два, три и четыре… и символические обозначения этих чисел, принятые у пифагорейцев.

— Братство пифагорейцев? — спросила Лорна таким тоном, как будто название пробудило в ней какое-то смутное воспоминание.

Я кивнул.

— Мы их бегло изучали в курсе истории медицины. Они верили в переселение душ, правда? Насколько мне помнится, у них была в ходу весьма жестокая теория относительно душевнобольных людей, потом ее воплотили в жизнь спартанцы и врачи в Кротоне…[31] Ум почитался высшей ценностью, и они утверждали, что умственно отсталые — это реинкарнация тех людей, что совершили в прошлых жизнях самые тяжкие грехи. Считалось, что надо дождаться, пока они достигнут четырнадцати лет — критического возраста для страдающих болезнью Дауна, и тех, кто выживал, использовали в качестве подопытных кроликов в медицинских экспериментах. Пифагорейцы первыми попытались осуществить пересадку органов… Кстати, у самого Пифагора часть ноги была сделана из чистого золота. И еще они первыми стали вегетарианцами, только вот им запрещалось есть бобы, — добавила она с улыбкой. — А теперь мне и вправду пора бежать.

Мы простились у дверей кафе; мне надо было возвращаться в институт и составлять первый отчет о выполненной в Оксфорде научной работе, так что я целых два часа перелистывал всякие бумаги и выписывал нужные цифры. Без четверти четыре я, как и каждый день, спустился в common room,[32] где математики пили кофе.

В тот день народу собралось гораздо больше обычного, словно никто не остался у себя в кабинете. Я тотчас уловил какое-то особое возбуждение в общем гуле голосов. Когда я увидел их всех — слегка растерянных, явно выбитых чем-то неожиданным из привычной колеи и тем не менее безукоризненно вежливых, — я вспомнил фразу Селдома. Да, вот они передо мной, терпеливо и дисциплинированно дожидаются, пока им нальют кофе. Прошло две с половиной тысячи лет… Пылкие ученики Пифагора. На одном из столиков лежала раскрытая газета, и я не сомневался, что математики обсуждают загадку серии символов. Но, как выяснилось, ошибся. Эмили, вставшая за мной в очередь за кофе, сообщила, сверкнув очами, словно посвящала меня в секрет, пока доступный лишь избранным:

— Кажется, у него получилось. — По тону чувствовалось, что она и сама с трудом в это верит. И, заметив недоумение у меня на лице, пояснила: — Эндрю Уайлс! Вы что, ничего не знаете? Он попросил дополнительно два часа, кроме времени, отведенного на доклад на конференции по теории чисел в Кембридже. Его тема — гипотезы Шимуры-Таниямы. Представляете, если он добился-таки своего, значит, доказана теорема Ферма… Многие математики собираются ехать в Кембридж, чтобы лично присутствовать на его завтрашнем докладе. Возможно, это будет самый важный день в истории современной математики.

Я заметил, что в зал вошел Подоров. Вид у него был, как всегда, насупленный. Он глянул на очередь и, сев в кресло, решил полистать газету. Я направился к нему, с трудом удерживая в равновесии слишком полную чашку кофе и тарелку с muffin.[33] Подоров оторвал глаза от газеты и с презрительной гримасой обвел взглядом присутствующих.

— Ну и что? Вы тоже записались на завтрашнюю поездку? Могу одолжить мой фотоаппарат, — раздраженно бросил он. — Все ведь просто мечтают иметь фотокарточку грифельной доски, на которой Уайлс пишет q.e.d..[34]

— Я еще не решил, поеду или нет, — ответил я.

— А почему бы вам и не поехать? Дают бесплатный автобус, Кембридж очень красивый городок — в британском, конечно, духе. Вы там уже были?

Он рассеянно перевернул страницу, и глаза его наткнулись на крупный заголовок над сообщением о совершенных преступлениях и серии символов. Он прочел первые строки и снова посмотрел на меня. В глазах его мелькнуло что-то вроде тревоги и недоверия.

— А вы ведь и вчера обо всем этом уже знали, правильно я угадал? И когда же начались загадочные убийства?

— Первое случилось почти месяц назад, — сказал я, — но полиция только теперь решила сделать символы достоянием публики.

— А какую роль во всем этом играет Селдом?

— После каждого преступления послания приходят именно ему. Второе из них — с символом рыбы — появилось прямо здесь, его приклеили на стеклянную дверь института.

— Ах да. Что-то такое припоминаю. В то утро у нас и вправду была какая-то суета. Полиция приезжала, но я подумал, что кто-то разбил стекло.

Он снова углубился в газету и быстро прочел сообщение.

— Но здесь имя Селдома вообще не упоминается.

— Полиция, по всей видимости, решила сохранить это в тайне, но все три послания адресовались именно ему.

Подоров опять уставился на меня, и выражение его лица переменилось, будто в глубине души он над чем-то здорово потешался.

— Выходит, кто-то начал игру в кошки-мышки с великим Селдомом… Что ж, а вдруг и на самом деле существует высшая, божественная справедливость? И этот бог — математик, само собой разумеется, — сказал он как-то загадочно. — А какой вам представляется четвертая смерть? — спросил он внезапно. — О, она конечно же будет каким-то образом связана с древним и великим тетрактисом… — Он огляделся по сторонам, словно отыскивая источник вдохновения. — Помнится, Селдом увлекался боулингом, — добавил он, — по крайней мере в те давние времена. Тогда эта игра была почти неизвестна в России. В своем докладе он, если мне не изменяет память, сравнил вершины тетрактиса с расположением фигур перед началом партии. Существует такой прием, когда можно сокрушить все кегли сразу.

— Strike,[35] — сказал я.

— Да, именно так. Великолепное слово, правда? — И повторил с очень сильным русским акцентом, сопровождая свои слова странной улыбкой, будто воображал этот неумолимый шар и летящие с плеч головы: —Strike!

Глава 19

К пяти часам мне удалось закончить первый — и весьма приблизительный — вариант отчета, но, прежде чем покинуть кабинет, я заглянул в электронную почту и обнаружил письмо от Селдома, в котором тот просил, чтобы я встретил его после окончания семинара у входа в Мертон-колледж, если, конечно, буду свободен в этот час. Я боялся опоздать, и мне пришлось идти довольно быстро. Поднявшись по ступенькам, ведущим к дверям маленьких аудиторий, я увидел через стеклянную дверь, что Селдом стоит у доски и обсуждает с двумя учениками какую-то задачу, хотя семинар уже завершился.

Когда ученики ушли, он жестом пригласил меня зайти и, складывая свои бумаги в папку, указал рукой на фигуру, оставшуюся на доске. Это был круг.

— Мы вспоминали геометрическую метафору Николая Кузанского: истина как окружность и человеческие попытки достичь ее — как последовательно вписанные в окружность многоугольники, у которых с каждым разом появляется все больше и больше граней, за счет чего их границы становятся все ближе к окружности, Это довольно оптимистическая метафора, потому что последовательные приближения позволяют угадать конечную фигуру. Однако существует иная возможность — она моим ученикам пока неведома, и она гораздо пессимистичнее, скажу даже, что она удручающе пессимистична. — Он быстро начертил рядом с кругом какую-то неправильную фигуру со множеством вершин и впадин. — Вы только вообразите, что формой своей истина напоминает очертание какого-либо острова, допустим Великобритании, с очень неровным берегом, с бесконечными выступами и углублениями. Если вы попытаетесь повторить здесь только что рассмотренный нами прием с вписанными многоугольниками, то столкнетесь с парадоксом Мандельброта. Конечная граница первой фигуры будет казаться все более и более недостижимой, с каждой новой попыткой будут появляться новые и новые выступы и углубления, и как бы мы ни старались, приближения нам не добиться. Точно так же истина не поддается нам, сколько бы мы ни старались к ней приблизиться. Что вам это напоминает?

— Теорему Гёделя? Многоугольники — это системы все с большим и большим количеством аксиом, но какая-то часть истины всегда будет оставаться вне досягаемости.

— Да, пожалуй, в определенном смысле это верно. Но это похоже и на наш случай тоже, на те выводы, к которым пришли Витгенштейн и Фрэнк: известных составляющих некоей серии, любого их количества, всегда будет недостаточно для того, чтобы… Как заранее узнать, с какой из двух фигур мы имеем дело? Знаете, — сказал он вдруг, — у моего отца была большая библиотека, в центре стеллажей помещался шкаф, где хранились книги, которые мне не следовало читать, и шкаф конечно же запирался на ключ. Каждый раз, когда отец открывал дверцу, я успевал разглядеть приклеенную внутри гравюру — изображение человека, который одной рукой касался пола, а другую тянул вверх. Внизу была надпись на незнакомом языке — со временем я узнал, что это немецкий. Со временем я обнаружил также книгу, показавшуюся мне волшебной: немецкий словарь, которым он пользовался, готовясь к занятиям. С помощью словаря, переводя слово за словом, я расшифровал-таки подпись. Фраза, на мой тогдашний взгляд, была простой и таинственной: «Человек — это не более чем серия его поступков». А у меня тогда еще сохранялась детская, то есть абсолютная, вера в слова, и я начал видеть людей как временные, незаконченные фигуры; фигуры-эскизы, всегда непостижимые. Если человек — это не более чем серия его поступков, раздумывал я, он не получит завершения до самой своей смерти, и этот единственный, последний из его поступков может перечеркнуть все предыдущее существование, опровергнуть всю его жизнь. К тому же больше всего я боялся как раз такой вот серии собственных поступков. Но человек — гораздо больше того, что я представлял и чего так боялся. — Селдом показал мне свои руки, испачканные мелом. На лбу у него тоже осталась забавная белая полоса, видно, он безотчетно провел по нему ладонью. — Пойду вымою руки, я быстро…. — сказал он. — Да, если желаете, можете спуститься по этой вот лестнице — там внизу кафетерий. Возьмите мне двойной кофе, ладно? Без сахара, пожалуйста.

Я подошел к стойке и заказал две чашки кофе. Тут появился Селдом, взял свою чашку и понес к столику, расположенному чуть поодаль, рядом с выходом в сад. Через открытую дверь кафетерия можно было наблюдать за туристами, которые нескончаемым потоком шли от главного входа по коридору к внутренним галереям колледжа.

— Нынче утром я беседовал с Питерсеном, — сообщил Селдом, — он познакомил меня с небольшой дилеммой, с которой они столкнулись накануне вечером, работая с цифрами. С одной стороны, по корешкам, оставшимся у контролеров, удалось определить точное количество людей, вошедших в дворцовый сад; с другой стороны, известно количество занятых стульев. Человек, отвечавший за стулья, оказался особенно дотошным, и он уверяет, что добавил их ровно столько, сколько понадобилось, и ни одним больше. Вот тут-то и обнаруживается самое любопытное: при сравнении двух цифр выяснилось, что вошедших было больше, чем стульев. По всей видимости, трем персонам стулья не понадобились.

Селдом смотрел на меня так, словно ждал, что я тотчас предложу ему какое-нибудь объяснение. Я и на самом деле задумался, но при этом чувствовал себя не в своей тарелке.

— Естественно предположить, что в Англии люди не пролезают на концерты без билетов, — заметил я.

Селдом от всей души расхохотался.

— Нет, разумеется, во всяком случае, на благотворительные концерты… Ладно, выкиньте эти глупости из головы. Питерсен просто хотел посмеяться надо мной, сегодня он впервые был в хорошем настроении. Три человека, которые не заняли положенных им стульев, — это три инвалида в колясках. Питерсен был страшно горд проделанной работой. В списках, составленных его людьми, все сошлось тютелька в тютельку. Как он полагает, задача наконец-то чуть-чуть сузилась, и вместо пятисот тысяч человек, обитающих в Оксфордшире, в круг их внимания отныне должны попасть всего восемь сотен, посетивших концерт. И Питерсен уверен, что очень скоро сумеет сократить и это число.

— Трое в инвалидных колясках, — повторил я.

Селдом с улыбкой кивнул.

— Да. Разумеется, он отсеет этих троих, а также группу детей-даунов из специальной школы, и еще несколько очень пожилых женщин, которые скорее годились бы на роль потенциальных жертв…

— А вы полагаете, что главное в его, так сказать, сортировке — это возраст?

— Ах да! У вас же есть своя идея на сей счет… Люди, в той или иной степени переступившие порог отведенного им срока, то есть живущие сверх отпущенного им времени… Да, тогда возраст не должен служить критерием отбора.

— А сказал вам Питерсен что-нибудь новое по поводу вчерашней трагедии? Уже есть результаты вскрытия?

— Да. Он хотел быть уверенным, что музыкант не принял что-то перед концертом и это что-то не вызвало остановку дыхания. Хотел полностью исключить подобную версию. И ничего такого действительно обнаружено не было. Как и никаких признаков насилия, например пятен на шее. Питерсен склоняется к мысли, что на него напал некто, хорошо знавший программу концерта: ведь злоумышленник выбрал самый длинный отрезок времени из тех, когда ударник отдыхает. Но это означало еще и то, что музыкант окажется в темноте, луч прожектора упадет на его коллег. Инспектор также исключает возможность, что преступление совершил кто-то из оркестрантов. Есть единственная версия, особенно если учитывать местоположение ударника — в самой глубине сцены, а также отсутствие следов у него на шее… Кто-то взобрался на сцену сзади…

— И зажал старику одновременно нос и рот.

Селдом глянул на меня не без удивления.

— Это мне подсказала Лорна.

Селдом кивнул.

— Да, мне следовало догадаться: Лорна знает о преступлениях абсолютно все. Так ведь? Врач, проводивший вскрытие, говорит, что шок от внезапного нападения мог спровоцировать остановку дыхания — и музыкант просто не успел оказать сопротивления. Кто-то подкрался сзади в темноте и напал на него — вот единственное разумное объяснение… Но мы-то своими глазами видели другое.

— Вы же не станете рассматривать версию с привидением? — спросил я.

К моему удивлению, Селдом словно бы всерьез задумался над вопросом, и я заметил, как дрожал у него подбородок, когда он медленно выговорил:

— А знаете, из двух версий я бы выбрал вторую, с привидением.

Он отпил кофе и снова пристально поглядел мне в глаза.

— Страсть всему находить объяснения… Я ведь хотел с вами сегодня встретиться, чтобы показать вот это…

Он открыл папку и достал из нее картонный конверт.

— Питерсен показал мне фотографии, когда я сидел у него в кабинете, и я попросил позволения взять их с собой и разглядеть повнимательнее. Завтра их надо возвратить. Но мне хочется, чтобы и вы на них взглянули. Фотографии с места убийства миссис Иглтон. Первая смерть, самое начало истории. Инспектор вернулся к вопросу: каким образом круг из первого послания связан с миссис Иглтон? Как я уже говорил, мне кажется, будто вы увидели там что-то еще, что-то, чему до сих пор не придали должного значения, но в какой-то складке вашей памяти это хранится. Я подумал… Может, фотографии помогут вам вспомнить. Вот, снова все как было, — он протянул мне конверт, — гостиная, часы-кукушка, шезлонг, доска для игры в скраббл. Как мы знаем, во время первого убийства он совершил ошибку. Из чего должны извлечь… — Взгляд его словно уплыл куда-то, сделался отсутствующим, потом Селдом пробежал глазами по столам, потом глянул в сторону коридора. И вдруг выражение лица математика стало суровым, что-то из увиденного его насторожило.

— В моем почтовом ящике лежит… — произнес он. — Это странно, ведь почтальон уже приходил утром. Надеюсь, лейтенант Сакс все еще крутится где-нибудь поблизости. Подождите минутку, я пойду взгляну.

Я повернулся на своем стуле и убедился, что с того места, где сидит Селдом, действительно был виден последний ряд почтовых ящиков, сделанных из темного дерева. Именно туда опустили пакет. Я вдруг обратил внимание и на то, что к почте сотрудников колледжа свободный доступ мог иметь кто угодно, но, в конце концов, и в Институте математики никто за почтовыми ящиками не присматривает. Когда Селдом вернулся, он достал из конверта толстую книгу и широко улыбнулся, словно получил приятный и неожиданный сюрприз.

— Помните того фокусника, о котором я вам рассказывал? Рене Лавана? Сегодня и завтра он выступает в Оксфорде. Вот билет на любой из двух дней. Но завтра я пойти не смогу — уезжаю в Кембридж. Значит — сегодня. Кстати, а вы не собираетесь присоединиться к математикам?

— Нет, — ответил я и поспешно добавил: — Скорее всего нет: завтра у Лорны выходной.