– Это Хеск и Слейзнер? – спросила Дуня, выходя из душа, замотанная в полотенце.

Цян кивнул.

– Он только что очнулся.

– Спасибо, Ким, но все в порядке, мне уже лучше, – сказал Хеск. – Гораздо.

– Только сейчас?

– Да, Слизняк нашел его в одном из конференц-залов на втором этаже, как раз когда он начал приходить в себя.

– Но прошло же почти два часа, с того момента как он потерял сознание.

– Слейзнер предположил, что ему могли что-то подсыпать, – произнес Фарид.

– Кто?

– Служба полицейской разведки.

– Все становится только загадочнее… – Дуня замолчала и наклонилась к одной из колонок, откуда снова послышался голос Слейзнера.

– Ян, послушай меня. Ты только что очнулся после двухчасовой отключки. Что-то здесь не чисто, так что я настаиваю – отправляйся домой и отдохни. Я пока постараюсь что-нибудь разузнать, а завтра возьмемся за работу с новыми силами.

– Но сейчас ведь я веду это расследование, – ответил Хеск. – И я лучше сам решу, когда мне ехать домой.

– Уау, вы слышали? – повернулась к остальным Дуня. – Не в бровь, а в глаз.

– Ян, ты лучше не нервничай. Конечно, поступай, как хочешь, и не переживай за расследование. Никто его у тебя не заберет. Я здесь, чтобы тебе помочь. О’кей?

– О’кей.

– Чего мне совсем не хочется, так это чтобы ты вдруг выгорел и вернулся к работе только через полгода. Понимаешь? Для меня это была бы полная катастрофа. Тогда в дерьме окажусь я, и мне понадобится новая звезда, а они на деревьях не растут, ты уж мне поверь. Так что ради меня, будь добр, выживи. Хотя бы до конца расследования, – Слейзнер рассмеялся. – Давай договоримся? Что ты поживешь еще некоторое время? – Он снова рассмеялся. – Иди сюда, я тебя обниму.

– Ох уж этот тип, – покачала головой Дуня. – Не понимаю, как Хеск вообще выдерживает находиться с ним в одной комнате. Кстати, они упоминали о том документе?

– Нет, ни слова, – сказал Цян.

– Странно. Он же должен быть обнародован сегодня в полночь.

– А может, совсем и не странно.

– Что ты имеешь в виду?

– Имею в виду, что… – Цян сглотнул и переглянулся с Фаридом. – Что вопрос в том… так ли это…

– Так ли это что? Что ты хочешь сказать?

– Так ли это действительно интересно, – вклинился Фарид. – Что ты, учитывая все риски, должна выходить ночью в поле, только ради того, чтобы выловить какого-нибудь полицейского с рацией.

– Если у тебя есть идеи получше, то можешь высказать их сейчас. Да и почему документ не может быть интересным? Вы же сами слышали, как Слейзнер давил и требовал обнародовать его, чем бы он ни являлся, как можно скорее. Зачем устраивать тайный ланч, если это что-то незначительное?

– О’кей, и что это будет, по твоему мнению? – Цян скрестил руки на груди.

– Понятия не имею. Это я и собираюсь выяснить. Предполагаю, что-то достаточно серьезное, чтобы заставить всех пойти по ложному следу, и единственное, что нужно сделать нам, – сориентироваться и повернуться в правильную сторону. И чем быстрее, тем лучше.

– Дуня, – Фарид посмотрел ей в глаза. – Я знаю, ты считаешь, что вчера мы напали на след, и сказанное во время того ланча может оказаться ключом к чему-то глобальному. И возможно, так и есть, не знаю. Но что я точно знаю, так это то, что мы с Цяном изучили и прослушали весь аудиофайл, каждое слово, и мне жаль это говорить, но ничего такого там нет, – он покачал головой. – Единственное конкретное – их беспокойство, подходит ли Хеск для руководства расследованием, и судя по сегодняшней пресс-конференции, мне, по крайней мере, их опасения понятны. Тот документ, который сбил тебя с толку, упоминался лишь вскользь и вопрос в том, является ли он чем-то более весомым.

– Нет, если спросишь Микаэля Реннинга, – сказал Цян.

– А он тут при чем? – спросила Дуня.

– Он как-никак твой лучший друг, и, конечно, помог бы нам со всеми файерволами и заметанием следов, если бы считал это таким же достойным внимания, как ты.

Дуня покачала головой.

– Микаэль хочет только, чтобы я все бросила и вернулась к обычной жизни.

– Ты не думала, что он, возможно, прав? – спросил Фарид.

Дуня задумалась и в итоге кивнула.

– Конечно, прав.

– И? – спросил Цян.

– Мы находимся на войне, если вы этого еще не поняли, – она смотрела то на одного, то на другого. – На войне, где есть только два варианта, и дать задний ход и сделать вид, что ничего не произошло, не входит в этот список. Тут либо мы, либо Слейзнер. И я вас уверяю, он не сидит и не раздумывает, как бы бросить все и взять отпуск. Он днями и ночами работает над тем, чтобы найти нас и с нами расквитаться, а сейчас он ужасно боится и в панике, что мы его опередим и найдем то, что бы это ни было, что он пытается замести под ковер.

Фарид вздохнул.

– О’кей, вчера он нарушил свою рутину. С этим я готов согласиться.

– Согласен, – кивнул Цян.

– Но что в этом такого странного? – продолжал Фарид. – Все-таки это расследование находится в центре внимания. А что касается встречи за ланчем, так Слейзнер был самым спокойным из троих.

– Согласен, – повторил Цян.

– Но из нас именно я знаю его лучше всего, – сказала Дуня. – И я услышала отчаявшегося Слейзнера, который пытается успокоить остальных. Какое отношение к делу имеет Якоб Санд, я не знаю. Увидим. Но без сомнений, смерть Могенса Клинге по какой-то причине стала очень личной для Слейзнера, и наша задача узнать почему, хотя у меня уже есть свои предположения.

– А откуда твоя уверенность, что это личное? – спросил Фарид.

– Ты не заметил, как он нервничал на пресс-конференции?

Фарид пожал плечами и покачал головой.

– Если спросите меня, мне больше показалось, что он был в хорошем настроении и даже довольно расслаблен, – сказал Цян.

– Но сейчас тебя не спрашивают, – покачала головой Дуня. – Нет, вы видели, как Слейзнер с наигранной улыбкой и вымученными шутками изо всех сил старается казаться расслабленным. На самом деле, он боролся за свою жизнь.

– Я бы сказал, что нервничал и обливался потом Хеск, – заметил Фарид. – Все-таки сознание потерял именно он.

– Да, и это тоже подозрительно, – кивнула Дуня. – Хеск всегда был чувствительным, но таким уязвимым я его никогда не видела. Но только когда на сцену вышел Слейзнер, он почувствовал себя плохо, и это указывает на то, что отношения у них сейчас напряженные. И вы же сами слышали, как он ему оппонировал.

– Разве это так или иначе не происходит со всеми, когда дело касается Слейзнера? – спросил Цян.

– Со всеми, кроме Хеска. Он всегда был смышленой пешкой Слейзнера, и теперь, когда все это подлизывание наконец дало плоды и ему разрешили возглавить расследование, он отблагодарил своего наставника тем, что даже не проинформировал его о своем намерении провести пресс-конференцию. И что происходит? Да, как только Слейзнер осознал его шалость, он поспешил выскочить на сцену и рассказать то, что все и так ожидали. То есть, что Могенс Клинге совершил самоубийство, после того как намеренно или случайно задушил женщину во время полового акта. На этом пресс-конференция могла бы закончиться, и никто бы не возражал. Если бы не протест Хеска. Думаю, я никогда раньше не слышала, чтобы он перечил Слейзнеру. Но сейчас он это сделал, вдобавок перед камерами, высказал теорию, рушащую версию Слейзнера, что в деле могут быть замешаны еще один или несколько человек. И судя по тому, что я знаю о Хеске, он бы не пикнул, если бы не был уверен.

– А тот «еще один» человек, – сказал Фарид. – Хочешь сказать, что это мог быть Слейзнер?

– Почему бы и нет? – пожала плечами Дуня.

– А зачем ему убивать Клинге?

– Хороший вопрос, и я не удивлюсь, если ответ частично заключен между строк в том документе.

– О’кей. Если позволите мне сказать, – начал Цян и подождал, пока Дуня с Фаридом обернутся. – Ничего из этого не меняет того факта, что все это пока голые предположения, в той или иной степени взятые с потолка.

– Я знаю, нам нужны реальные доказательства, – сказала Дуня. – Но я бы нисколько не удивилась, если бы оказалось, что они у нас уже есть.

– Что, доказательства? Что ты имеешь в виду?

– В течение последнего месяца никто так не следил за ним, как мы. Мы собрали данные и до малейших подробностей зафиксировали его перемещения. Отследили каждый его шаг. Прослушали каждый разговор. СМС, мейлы, прочитали все, и все есть вот здесь, – Дуня обвела руками компьютеры, мониторы и жесткие диски. – Проблема в том, что мы не знали, что ищем. Это как искать иголку в стоге сена, не зная, что она сделана из металла, тонкая и острая и всего пару сантиметров в длину. Но сейчас у нас есть и имена, и событие, а в полночь, я надеюсь, мы узнаем еще больше. Так что предлагаю вам потратить эти часы на то, чтобы еще раз просмотреть все, что мы собрали. Я пока выйду на улицу и попробую найти симпатичного полицейского с рацией и позабочусь о том, чтобы оказаться в первых рядах, когда документ будет обнародован.

20

Издалека, по другую сторону стеклянной стены, он наверняка выглядел уверенным в себе, сидя у себя в офисном кресле за письменным столом и оглядывая свой кабинет. «У него хотя бы все сложилось неплохо», – так, наверное, подумали бы те, кто его увидел. «У этого Яна Хеска». Но впечатление было очень обманчиво. На самом деле он всеми силами пытался справиться с паникой, из-за которой выделилось столько желудочного сока, что он жег его изнутри.

Не так он себе все представлял, когда впервые сел работать в своем новом, сугубо личном кабинете с видом на двор и пространством для дивана и кресел. У него совершенно отсутствовало желание радоваться. Он не мог с удовольствием откинуться на спинку кресла, положить ноги на стол и наконец вдохнуть аромат успеха и принадлежности к тем, кого без шуток можно назвать счастливчиками.

Он ведь даже потратил часть отпуска на то чтобы приобрести личное рабочее кресло из настоящей кожи за половину месячной зарплаты. Кресло, которое, кстати, было той же эксклюзивной марки, что и у Слейзнера, с небольшим отличием, что оно было чуть более угловатым.

Однако сейчас ситуация не располагала к тому, чтобы отодвинуть рычажок под креслом и откинуться на спинку. Не располагала она и к тому, чтобы разглядывать природу или книжные корешки в шкафу, под цвет которых Лоне подобрала афиши Жоана Миро в рамках на стене напротив. Теперь это казалось глупым, и часть его тосковала по старому тесному рабочему отсеку посреди офиса в окружении других таких отсеков.

Последние события совершенно вывели его из равновесия, и хотя с того момента, как он очнулся в конференц-зале, прошло уже довольно много времени, он не мог осознать тот факт, что ему что-то подмешали и унесли его в разгар пресс-конференции.

За годы в полиции с ним случалось разное, но никогда на него не покушались так серьезно.

Положительным в этом всем было то, что он наконец решился сделать шаг и поспорить со Слейзнером, из-за чего впервые ощутил со стороны своего шефа что-то, что можно назвать уважением.

То, что ему что-то подмешали, согласно выводам Слейзнера, было, вероятно, делом рук полицейской разведки, в чем нет причин сомневаться. Но они оба не знали, как конкретно это произошло. Поэтому он решил самостоятельно просмотреть уже опубликованную в интернете запись пресс-конференции.

Пока он никак не мог заставить себя нажать на белый треугольник и включить запись чуть более часа длиной. Как будто таким образом он снова подвергнется нападению.

С другой стороны, трудно было избежать просмотра. Новость о том, что он потерял сознание, заполонила ленту новостей, а двенадцатисекундный клип, в котором он отключается и падает со стула, стал вирусным и уже преодолел сто тысяч просмотров на Ютьюб.

Он сам уже несколько раз его видел. На самом деле, его беспокоили не эти секунды, а как раз все остальное. Что-то ему подсказывало, что именно там произошло реальное преступление.

Он положил руку на мышку и навел маленький курсор на треугольник. Но ничего не выходило. Что-то внутри него сопротивлялось, и внезапно в указательном пальце пропала сила, чтобы нажать на левую клавишу мыши.

Вместо этого он достал связку ключей и стал рассматривать ее на свету, пробивавшемся из окна у него за спиной. Слейзнеру он не сказал, что она лежала не в том кармане. Тогда он все еще чувствовал себя разбитым после пробуждения и думал, что все-таки, возможно, сам сунул ее в другой карман.

Но он был уверен, что этого не делал. Связка переместилась из одного кармана в другой, пока он находился в отключке. Вероятнее всего, они сделали дубликат ключей, а, значит, не придется долго ждать, прежде чем они ими воспользуются.

По крайней мере, в машине они не побывали. Там царил привычный хаос. В новом кабинете они тоже не рылись. На самом деле, брать там было нечего, кроме его стильного кресла.

Мобильный на столе засветился и начал вибрировать. Лоне. Она, конечно, слышала о случившемся и видела клип. Но пока ей придется подождать и довольствоваться эсэмэской: «Не могу сейчас говорить, все нормально. Целую, Ян». Тут его осенило. Сразу после звукового сигнала, подтверждающего, что сообщение начало свое путешествие.

Мобильник.

Он совершенно о нем забыл. Конечно, они искали его.

Старый желтый «Эрикссон».

Он снова поднял телефон и позвонил Лоне.

– О, вот и ты, – услышал он ее голос. – Как ты? Что случилось?

– Ничего страшного, все нормально, – ответил он, сам слыша, как искусственно это звучит.

– Ничего страшного? Как ты можешь так говорить, когда…

– Милая, я все расскажу позже. Уверяю тебя, все под контролем. Я звоню не поэтому.

– А я звонила именно поэтому и теперь хочу знать, что такое там…

– Давай поговорим об этом вечером? Сейчас просто послушай меня и ответь на мои вопросы. Хорошо?

Молчание на другом конце говорило само за себя.

– Сидишь тут и видишь, как собственный муж теряет сознание в прямом эфире. Беспокоишься, пытаешься дозвониться и сразу дозваниваешься? Нет, только через несколько часов.

– Любимая, я понимаю, я все объясню.

– Нет, теперь говорить буду я, хочу, чтобы ты понял одну вещь. Не думай, что раз тебя повысили, то ты можешь поступать, как тебе удобно, играть в начальника и раздавать мне приказы.

– Не могу, я понимаю. Сейчас мне просто нужно знать, приходил ли кто-то и звонил в дверь? – спросил он, пытаясь не обращать внимания на ее настроение.

– Звонил в дверь? Нет, кто это мог быть?

– И ты была целый день дома, так?

Он услышал, как на заднем плане заплакал Беньямин, и как она взяла его на руки, чтобы успокоить.

– Ян, что ты надумал?

– Пожалуйста, просто ответь. Ты была целый день дома или нет?

– Где я еще могла быть? Тебя дома нет, а глядя по сторонам, никакого Леголенда я не вижу.

– Хорошо, а ты все время была внутри? Я имею в виду, в доме.

– Так, что это за допрос?

– Это не допрос. Я просто хочу узнать, была ли ты все время в доме. Или в какой-то момент вышла из дома и ушла…

– Да, черт побери! – прошипела она.

– Челт, – повторил Беньямин. – Ты сказала челт.

– А сам как думаешь? А? Когда на улице плюс двадцать семь. Нет, конечно, я не сидела в помещении целый день.

– О’кей. И куда ты ходила?

– Да это сумасшествие какое-то. Ты ведь понимаешь? Гребаный маразм.

– Лоне, прошу тебя, – попытался он ее успокоить. – Я понимаю, что все это может показаться странным и непонятным. – Больше всего он хотел бы рассказать все, как есть. – Но ты должна мне поверить и рассказать, где или примерно на каком расстоянии от дома ты находилась. – Но тогда она испугается, а если это случится, общаться с ней будет невозможно. – Если вспомнишь, когда и сколько времени ты отсутствовала, будет еще лучше.

– Я была на улице и развешивала белье, – ровным голосом ответила она в тот момент, когда в новый кабинет зашел Мортен Хейнесен и огляделся. – В том числе, твои старые, рваные трусы. Это происходило в девять пятьдесят восемь и заняло двенадцать минут двадцать шесть секунд.

Он знаками попросил Хейнесена выйти и оставить его одного. Но коллега покачал головой и остался на месте.

– Потом мы с Беньямином зашли к Адаму на соседний участок в тринадцать ноль семь. Беньямин попрыгал на батуте.

– Плыгать, плыгать…

– Тем временем мы с Адамом пили кофе на солнце и прекрасно проводили время два часа три минуты, пока я не вернулась домой на этот милый разговор.

Два часа. Этого было более чем достаточно, чтобы они успели обыскать дом и найти мобильный.

– Кстати, в четырнадцать часов сорок две минуты он угостил меня сигаретой, – продолжала на другом конце Лоне, пока Хейнесен усаживался на диване. – И я согласилась, потому что думаю, что я это заслужила. Но сейчас, после всего этого, я понимаю, что нужно было взять две.

Она снова начала курить. Он заподозрил это еще прошлой весной, когда ему показалось, что ее куртка пахнет табаком, но отбросил эту мысль как паранойю. Но, значит, он был прав. Вопреки всем их усилиям заставить ее бросить. Всем его попыткам отвлечь ее от никотиновой ломки. Всем тем моментам, когда он отвечал на ее мрачное настроение объятиями и повышенным вниманием.

– Дорогая, я хочу, чтобы ты подошла к секретеру.

– Дорогая, – передразнила она. – Ты хоть слышишь, как наигранно это звучит?

– Пожалуйста, просто сделай, что я прошу.

– Да-да, я здесь. Что еще мне сделать? Попрыгать на месте?

– Я хочу, чтобы ты открыла секретер, выдвинула верхний левый ящик и посмотрела, что лежит в глубине под стопкой конвертов.

– Старый уродливый мобильник желтого цвета. Доволен?

– Да, – сказал он и наконец выдохнул. – Очень доволен. Спасибо тебе, дорогая. До вечера!

Раздался щелчок и разговор был окончен.

– Я тебя тоже люблю, – сказал он в пустоту, перед тем как отложить мобильный и повернуться к Хейнесену. – В чем смысл собственного кабинета, если нельзя побыть в одиночестве?

– Увы, дело срочное. – Хейнесен встал. – Я только что общался с группой.

– Да? Хорошо?

– Пистолет, платок, все снимки и результаты анализов. Все исчезло.

21

Ядвига Коморовски сидела за старинным письменным столом из орехового дерева. Помимо настольной лампы с медным основанием и стеклянным зеленым абажуром на столе лежала кожаная настольная подкладка, перьевая ручка и разлинованная записная книжка. Остальная поверхность пустовала.

Фабиан уже не в первый раз сидел в удобном кресле для посетителей, у которого мягкими были даже подлокотники. Но он впервые обратил внимание на то, как на самом деле выглядит адвокат Теодора и ее изысканный офис с видом на порт Хельсингборга.

Почти все юристы, с которыми он за годы работы в полиции имел дело, сидели, спрятавшись за кипами папок и документов в пыльном хаосе, где только они могли найти нужную папку.

Здесь все блестело от чистоты и слегка пахло мебельным лаком. Как и сама Коморовски, сидевшая в темно-синем костюме и белой блузе с бантом и смотревшая на него с поднятыми на каштановые волосы очками для чтения.

Вот почему он ее нанял? Из-за ощущения контроля и элитарности. Он уже не помнил. Все, что уходило в прошлое больше, чем на пару дней, стало размытым и неразличимым. В любом случае, стоила она дорого, что, возможно, его и привлекло. Мысль о том, что нужно лишь заплатить достаточно, чтобы все наладилось.

– Фабиан, так дальше продолжаться не может, – сказала она так, как будто его только что вызвали к директору. – Надеюсь, вы понимаете.

– Что-то тут не так, – его удивило, что говорил он так спокойно. – Они что-то скрывают, – возможно, у него просто кончилась энергия.

Коморовски тщательно подбирала слова.

– У меня нет своих детей, и я, наверное, не могу понять, каково это – потерять ребенка. Так быть не должно, для нас это противоестественно. Но одно я понимаю: то, чем вы занимаетесь, не поможет ни вам, ни Соне и ни Матильде. Напротив, только усугубит ситуацию. Значительно усугубит. Соня связывалась со мной сегодня и рассказывала, что…

– Я знаю, – перебил Фабиан. – Так что, мне просто все бросить и позволить им разгуливать свободно? Вы это хотите сказать? Чтобы они просто жили дальше, будто ничего не случилось?

– Свободно от чего?

– От того, что забрали у меня сына. От того, что избивали и ломали его так, что он в конце концов… – Он умолк – говорить было по-прежнему слишком больно.

– Фабиан, – она наклонилась над столом и протянула ему носовой платок, который он взял, хотя в нем не нуждался. – Я с ними связывалась, вернее, они со мной после вашего неожиданного визита сегодня, и поверьте, они ничего не утаивают.

– Так почему нас никто не известил о том, что он сидел в изоляции?

– Известили, Фабиан. У меня это даже есть тут, в письме, если не верите, – она выдвинула ящик стола, достала распечатанный мейл и положила перед ним. – Оно пришло двадцать седьмого июня и там написано об избиении в столовой и решении изолировать его на несколько суток.

– И почему вы мне об этом ничего не сказали?

– Сказала. Но вы отреагировали только на факт избиения. Я слышала, как вы разозлились на него и расстроились. Как только вы об этом услышали, то пришли в ярость и не могли уже ничего воспринимать. У меня есть наш диалог, если вы мне не верите. Как вы знаете, я все записываю.

У него в памяти как будто появилось слепое пятно. Он не помнил ничего из сказанного ею. В какой-то степени ему хотелось послушать тот разговор. Услышать, правда ли он был так поглощен яростью, что не слушал адвоката. Но сил у него хватало только на то, чтобы покачать головой.

– А Теодор? Почему он ничего не рассказал, когда я его навещал.

– Он многое не рассказывал. Особенно тем, кому не доверял.

Фабиан поднял глаза и встретился с ней взглядом.

– Простите, это было похоже на критику, – продолжала она. – Я другое хотела сказать. Он и мне ничего не рассказал.

– Но я его отец. Если он не доверял мне, то кому он мог доверять?

– Вы именно этого пытаетесь добиться? Показать ему, что он может на вас положиться.

– Я лишь пытаюсь узнать, что случилось. Узнать правду. Коморовски отвела взгляд и глубоко вздохнула.

– Вы можете вздыхать сколько угодно. Однако мы с одним из лучших шведских судмедэкспертов изучили все раны и синяки у него на теле, прежде всего, на голове, и все указывает на то, что избиению подвергся он сам и лишь пытался защититься.

– Вы хотите сказать, что они лгут нам прямо в лицо.

– Должно быть, не в первый раз.

– Но зачем? В чем их мотив? Я хочу сказать, что он ведь покончил жизнь самоубийством. А что касается следов у него на теле, в них нет ничего такого странного, если ему досталось немало ударов, после того как он избил другого заключенного. Мог ли он сам нанести себе повреждения? Может, он бился головой о стену, пока в волосах не застряла краска? Самоповреждающее поведение не такая уж редкость, когда находишься в изоляции.

Фабиан покачал головой.

– Если бы все остальные их утверждения оказались правдивы, то, может быть, я в это и поверил бы. Но не сейчас, не со всей этой завесой тумана.

– Не понимаю, о какой такой завесе вы говорите.

– Например, где он покончил с собой. Они утверждают, что у себя в камере. Тогда вопрос в том, как объяснить канцелярскую кнопку у него в ладони? Или тот факт, что во время вскрытия Эйнар Грейде установил – такие следы вокруг шеи не могли остаться от сплетенных полосок простыни. По его словам, вероятнее, что он повесился на проводе. Но в его камере ничего подобного нет. Зато есть в комнате, в которой его изолировали, и где они, помимо прочего, так же, как и на стенах, подновили зеленую краску вокруг провода вплоть до светильника.

Коморовски задумалась, прежде чем наконец кивнула.

– Да, возможно, вы правы. Возможно, самоубийство он совершил в изоляции, а не в своей камере, – она развела руками.

– И тут мы подходим к вашему вопросу, – сказал Фабиан. – Зачем им об этом врать?

– Фабиан, возможно, вы забыли, но вчера я присутствовала на опознании, и вы вдруг затеяли настоящий допрос персонала. Я там была и видела, как вы на них давили и требовали точной информации о его гибели.

– Да, требовал. Разве это странно?

– Совсем нет. Но, может, вам следовало бы спросить кого-то другого. Кого-то, кто знает, что произошло, и не будет хвататься за самый вероятный сценарий, чтобы просто вас успокоить.

– Предположим, что так оно и есть. Почему тогда просто не признать задним числом, что они дали ошибочную информацию и рассказать, как все было на самом деле, вместо того, чтобы настаивать на лжи?

– Не знаю, Фабиан. Может, потому что вы так сильно на них давили и не оставили им выбора.

– Так это я виноват в том, что они лгут? А дело не в том, что на самом деле они хотят скрыть, что вообще поместили его не в одиночную камеру, а в кладовку с прикрученными к стене полками, чтобы он мог добраться до провода на потолке. Вы это хотите сказать? Что скрывать им нечего, и на самом деле проблема во мне?

В ее глазах он увидел это. Ответ. Задолго до того, как пришли в движение ее губы.

Когда слова наконец созрели, он уже покидал ее офис.

22

Ян Хеск никогда не слышал ни о чем подобном. Когда в деле пропадали или терялись улики, это чаще всего происходило из-за небрежной маркировки, и если как следует поискать, то они, как правило, находились, просто не на той полке.

Сейчас же с ними случилось что-то совершенно иное. В данном случае кто-то посторонний проник как в полицейское управление, так и в отделение судмедэкспертизы и вычистил все улики по их делу.

Когда Хейнесен обо всем рассказал, новость ударила Хеска как обухом по голове. Но вместо того, чтобы жалеть себя и кататься по полу в позе эмбриона, он впал в ярость. Его, а он почти никогда не злился, внезапно охватило бешенство, и он почувствовал, что с него хватит. Надо, черт побери, кончать с этим.

Он притормозил и припарковался перед домом на улице Япанвей, заглушил двигатель и вышел из машины. Причин парковаться где-то в другом месте и делать вид, будто за ним нет слежки, больше не было. Естественно, они знали, где он живет.

Первое, что он сделал, – собрал группу и проинформировал их о последних событиях. В этот раз он ничего не умалчивал и рассказал все: от найденного у Могенса Клинге мобильного до двух мужчин, которые за ним следили и, возможно, даже что-то ему подмешали.

Рискованный шаг, который мог навредить делу, поскольку он никого из них, кроме Хейнесена, не знал достаточно хорошо, чтобы понимать, можно ли им доверять. Но будь что будет. В одиночку он с этим не справился бы. Он в них нуждался, и как только дал им это понять, наконец проявилось то самое ощущение команды, которое он все время искал.

Отпала необходимость метить территорию, и его лидерство перестало ставиться под сомнение. Каждый вдруг осознал свою роль, как будто они всегда работали вместе.

Он взглянул через плечо и увидел идущую с коляской женщину и пожилого мужчину с мочившейся на фонарный столб таксой и затем пошел дальше к дому.

Они договорились о том, что пока ему нужно только поменять замки во входной двери и что с сегодняшнего дня они по возможности будут проводить совещания за пределами Управления. Поддавшись легкому давлению, Хейнесен предоставил им в распоряжение свою квартиру в районе Кристиансхавн и сейчас занимался перемещением туда всего самого необходимого.

Что касается пропавших проб и улик, некоторые из них были утрачены, но другие можно будет восстановить. В любом случае, новые улики будут намеренно неправильно промаркированы согласно их собственной кодировке, а также рассредоточены и помещены на неверные полки среди других закрытых дел.

Но самые большие надежды они возлагали на мобильник. На желтый «акулий плавник».

Как только они снова его включат и смогут подробно изучить СМС-переписку, у них будет достаточно зацепок, чтобы определить четкое направление дальнейшей работы.

Помимо этого, большой интерес представлял номер Контакта1. Пока они имели только первые четыре цифры: 26 58. Если у них получится определить последние четыре, у них наконец будет реальная ниточка, за которую можно потянуть.

Он вошел в прихожую и закрыл за собой дверь, как на обычный, так и на дополнительный замок, открывавшийся изнутри только ключом. Это не помешает им войти со своими дубликатами. Вероятность того, что они стали бы залезать в дом, когда он здесь, с семьей, минимальна. К тому же слесарь обещал прийти в течение часа.

По дороге на кухню он почувствовал аромат мясного соуса, булькающего на плите. За целый день он не съел ни кусочка, и как раз не отказался бы от хорошей порции спагетти с мясом и кетчупом.

– Привет-привет, – обратился он к Лоне, сливавшей спагетти в дуршлаг. – Какой аромат!

– Сделай себе сам что-нибудь, – сказала она, переворачивая спагетти обратно в кастрюлю. – Я же не знала, когда ты собираешься вернуться.

– Да, конечно. Откуда ты могла знать, – сказал он и заметил, что стол накрыт только на троих. – Без проблем. Обо мне не беспокойся. Я и не особенно голоден.

– Ну и славно! Другими словами, все счастливы и довольны.

Она всегда так говорила, когда ее доставала собственная жизнь и, прежде всего, он. «Ах, как славно, что мы так счастливы. Поздравляю нас», могла она выпалить с дьявольским сарказмом, и что бы он ни делал и как бы ни старался, ссора оказывалась неизбежной.

Но в этот раз он решил не подходить к ней, не обнимать ее и не спрашивать, что не так. Отчасти потому что знал, в чем дело, отчасти потому что не имел ни сил, ни энергии для серьезного конфликта.

Вместо этого он подогнул вощеную скатерть, схватился за край стола и пододвинул стол так, что загремели тарелки и стаканы.

– Боже, что ты делаешь?

– Ничего. Мне просто нужно на чердак.

– Сейчас? Мы же садимся есть.

– Я понял. Вы и здесь может это сделать, – сказал он и переставил стулья, перед тем как подошел к кладовке и взял металлическую палку с крюком на конце.

– Ян, объясни, пожалуйста, чем ты сейчас…

– Потом, дорогая. У меня нет времени. Но потом, когда все это закончится, обещаю все рассказать, хорошо?

– Ага, но…

– Я говорю, потом, – перебил он. – Не сейчас. – Он зацепил петлю люка крюком и потянул, так что люк открылся, и как всегда, когда он долго не бывал наверху, как только он разложил лестницу, сверху посыпались грязь и мусор. – Не беспокойся, я с этим разберусь, – сказал он, поднимаясь. – Обещаю все убрать.

– Ты много что обещаешь последнее время, – послышался голос Лоне снизу из кухни. – Направо и налево. Как Леголенд. Помнишь? Ты его тоже обещал!

Но он был сосредоточен на окружившем его на чердаке хаосе. Везде лежали черные мусорные пакеты, набитые вещами, которыми они никогда не будут пользоваться, вместе с коробками, старыми теннисными ракетками, лыжами, стопками настольных игр и прочим скарбом, происхождение которого было ему неизвестно.

Уже несколько лет он собирался потратить выходные на то, чтобы все здесь вычистить и навести порядок. Он даже размышлял о том, чтобы взять в аренду контейнер, избавиться от всего за один раз и начать все сначала. Единственное, что его останавливало, – он знал, как отреагирует Лоне.

Так что в каком-то смысле это ей он был обязан тем, что пять минут спустя заметил именно ту коробку, которую искал. Она там лежала. В самом низу под другими коробками, с подписью «Офис + Воспоминания».

Он приподнял другие коробки, вытащил в проход ту самую и открыл.

На самом верху лежали две папки – Финансы 1 и 2, а под ними несколько рулонов неиспользованной бумаги для факса, коллекция сломанных ручек, стикеров, а также покрашенная в красный цвет деревянная коробочка с замком, собственноручно им сделанная на уроке труда. Но он искал не эти предметы, а черный провод, торчавший из кучи старых фотографий, дискет и других кабелей. Он потянул за него, осторожно, чтобы не порвать, и вытащил зарядное устройство для своего старого «Эрикссона».

– И как? Нашел? Нечто такое важное и не терпящее отлагательств? – спросила Лоне, когда он задвинул лестницу.

– Да, нашел, – он приподнял перед собой зарядное устройство. – Благодаря тебе, любимая, – потом подошел к ней и чмокнул в щеку, прежде чем направиться в спальню.

– А пол? – крикнула она вслед. – Ты вроде собирался убрать за собой?

– Как только разберусь вот с этим, – крикнул он в ответ и сел за секретер с откинутой рабочей поверхностью.

Выдвинув левый ящик, он приподнял стопку конвертов, только для того чтобы обнаружить, как желтый «Эрикссон» блистает своим отсутствием. Там лежала только пара марок, ластик и рулон иностранных купюр.

Паника должна была охватить его уже тогда. Но этого не произошло. Может, Лоне просто случайно положила мобильный между стопок со счетами или за компьютер. Только когда он обыскал каждый уголок секретера, к нему начала подступать паника.

– Лоне, – закричал он, слыша, как в голосе пробивается отчаяние. – Лоне! Куда ты дела мобильник? – он огляделся в спальне. – Не могу его найти!

Неужели они тут все-таки побывали? Он наклонился и посмотрел на пол под секретером и проверил вещи на рабочем кресле. Могли ли они побывать тут, после того, как он поговорил с Лоне по телефону? Он порылся в переполненной мусорной корзине и в конце концов ее опрокинул. В таком случае они, должно быть, его прослушивали и точно знали, где лежал телефон.

– Лоне! Ответь! – продолжал он, возвращаясь на кухню. – Почему ты не отвечаешь, когда я тебя зову?

– Не отвечаю на что? – Лоне поставила на стол бутылку с кетчупом. – Что теперь тебе не так?

– Мобильник, черт бы его побрал! – закричал он. – О котором я говорил по телефону?

– Боже, как ты орешь! Успокойся.

– Ты же сказала, что он в секретере!

Она отвернулась от него.

– Катрин, Беньямин! Пора есть! Ужин готов!

– Ну сейчас его там нет, так что вопрос в том, где он тогда?

– Не знаю, – пожала плечами Лоне. – Это не ко мне.

– А блин к кому?

– Катрин, Беньямин! Ужин!

– Але? – он взял ее за руку и повернул к себе. – Кого мне черт возьми спрашивать, если не тебя?

– Не понимаю, чем ты занимаешься, – она выдернула руку. – Но если ты сейчас же не успокоишься, я забираю детей и ухожу, как только хоть чуть-чуть поедят. Что касается дома, то поручителями выступали и брали на себя первый взнос мои родители, так что до понедельника соберешь свои вещи. Дети тебя никогда особенно не интересовали, так что должно хватить пары часов раз в две недели.

– Ты что опять заходила к этому Адаму и курила тайком? А? Не хочешь признать это? И как долго тебя не было дома? Час? Два?

Лоне покачала головой, не сводя с него глаз.

– Не знаю, осознаешь ли ты, как ты сейчас близок к черте. Но нет, к Адаму я не ходила. Зато мы с Беньямином ходили за продуктами, а по дороге домой зашли на детскую площадку. Потом я разобралась со стиркой, сделала уборку с пылесосом, пока ты не пришел и снова все не заляпал, и приготовила ужин. И раз уж мы тут друг друга допрашиваем, хотела бы услышать от тебя, откуда вдруг такой бардак у меня в нижнем белье. Катрин, Беньямин! Если не придете, сяду есть без вас!

– Любимая, что еще за бардак? – Сомнений не осталось. Они здесь были.

– Любимая? Мы разве не прошли этот этап много лет назад?

– Лоне, я совсем не хочу ругаться. – При помощи дубликатов они забрались в дом и смогли найти мобильник. И теперь он исчез. Единственный шанс хоть какой-то ясности в этом хаосе ускользнул у них из рук.

– Не хочешь? Ты ведь только этим и занимаешься, когда оказываешься дома.

Хеск выдвинул стул, сел и налил стакан воды, которую выпил залпом.

– Меня беспокоит только тот мобильник, и пока вы ходили в магазин и гуляли в парке, они должно быть… – Он осекся и замолчал в тот же момент как на кухню зашел Беньямин. – Но… – Паника, ругань, чувство, что все пропало, мгновенно исчезли, – вот же он!

– О чем ты? – спросила Лоне.

– Мобильник, который я искал.

– Аа, этот. Беньямин его не выпускал из рук, с тех пор как ты позвонил и устроил игры в гестапо. Только он его успокаивает.

– Ох, ну и хорошо! – он рассмеялся и встал. Беньямин спас телефон. – Просто отлично! – Если бы он не взял мобильник на площадку, он бы точно пропал. – А теперь папе нужен его телефон, – протянув руку, он подошел к Беньямину. – Отдашь папе?

– Нет. Мой. – Беньямин спрятал руки за спиной.

– Нет, Беньямин, все-таки он папин. – Он снова рассмеялся, стараясь оставаться максимально спокойным.

– Не папин. Мой. – Беньямин покачал головой, и Хеск в конце концов не придумал ничего лучше, как взять сына за руку и выкрутить у него из ладони мобильник.

– Не бери мой тефон! Мой тефон! Папа забрал мой тефон! – Беньямин, плача, побежал к Лоне, которая взяла его на руки и стала утешать.

Лучше всего будет оставить их одних, поэтому Хеск поспешил обратно в спальню, закрыл дверь и убрал кучу одежды с рабочего стула, прежде чем усесться туда с мобильным. Затем воткнул зарядное устройство в удлинитель за монитором, сдул пыль с телефона и осторожно засунул тонкий штекер в мобильник. Наконец он нажал красную кнопку включения.

Сначала ничего не происходило.

Позже тоже.

Экран оставался темным.

Несмотря на то, что он сумел выдуть еще несколько песчинок и проверил, что провод цел.

Несмотря на то, что через минуту еще раз попробовал нажать на красную кнопку.

Мобильник не отвечал.

Через секунду внутри него засели сомнения. Как будто его прошлая железная готовность докопаться до сути в расследовании была не более чем тончайшей оболочкой, треснувшей при ближайшем рассмотрении.

Вот экран наконец засветился. Как будто он просто проверял Хеска на прочность, чтобы убедиться, как быстро он сломается.

В телефоне было много того, что они могли проанализировать, но в данный момент он искал только одно.

Номер Контакта1.

Пару раз щелкнув адресную книгу телефона, он сумел отыскать четыре последние цифры: 89 32. Затем он достал свой мобильник и позвонил Мортену Хейнесену.

– Привет, – ответил Хейнесен уже после одного гудка. – Как идут дела?

– Ну несмотря на всякие «если» и «но», – ответил он, слыша, как звонят в дверь. – Любимая, откроешь? – крикнул он в сторону кухни. – Сорри, слесарь пришел. А как у вас дела?

– Только тебя ждем. Торбен подключился к сети и сейчас запустил VPN, так что не хватает только номера.

– 26 58 89 32.

– 26 58 89 32, – повторил Хейнесен, а на заднем плане номер еще раз проговорил Хеммер. – Слушай, я тут кое о чем думаю, – продолжил Хейнесен, пока звонки в дверь не прекращались, – все это предприятие. Так ли разумно не информировать…

– Любимая! – снова закричал он и не получил ответа. – Мортен, мне надо бежать. Я перезвоню.

– О’кей, понял. Ничего срочного. Поговорим, когда закончишь.

Хеск сбросил звонок и выбежал из спальни.

– Не слышишь, что в дверь звонят? – спросил он, проходя мимо стола, за которым ела Лоне с детьми.