Азамату Криму надо было опустить письмо или открытку Мишкину изнутри Советского Союза, чтобы на нем были русские марки, – написано оно также должно было быть по-русски. Ему надо было провернуть это как можно скорее, – он не мог дожидаться, пока советское консульство в Лондоне выдаст ему визу на посещение страны, так как на это могло уйти до четырех недель. С помощью Дрейка он довольно легко разрешил эту проблему.

Вплоть до 1980 года главный аэропорт города Москвы – Шереметьево представлял из себя довольно неприглядное, небольшое и запущенное заведение. Но к Олимпийским играм советское правительство построило здесь прекрасное, современное здание аэропорта, о котором Дрейк навел некоторые справки.

Все службы в этом новом аэропорту, из которого осуществляется руководство всеми полетами на дальнее расстояние из Москвы, были великолепны. По всей территории аэропорта были развешаны многочисленные красочные щиты, на которых превозносились достижения советской науки и техники, – странно, правда, что нигде на них не было малейшего упоминания, что все строительные работы выполнялись по контракту одной западногерманской фирмой, так как ни одна советская строительная организация не могла обеспечить должного уровня качества и завершения строительства в требуемые сроки. Западным немцам заплатили кругленькую сумму в твердой валюте, но в контракте были предусмотрены и жесткие санкции в случае, если аэропорт не был бы готов к началу Олимпиады 1980 года. По этой причине немцы использовали во время строительства только два русских ингредиента – воду и песок. Все остальное завозилось большегрузными грузовиками из Западной Германии с тем, чтобы быть полностью уверенным в том, что поставки будут произведены точно в срок.

В огромных залах для транзитных и отбывающих пассажиров они установили почтовые ящики для тех, кто хотел отправить перед отлетом из Москвы свои почтовые открытки. КГБ проверяет все письма, открытки, телеграммы и телефонные звонки, как поступающие, так и отправляемые из Советского Союза. Хотя для этого требуются огромные усилия, тем не менее это так. Но новые залы для отбывающих пассажиров использовались в Шереметьево как для международных, так и для внутренних рейсов на дальние расстояния в Советском Союзе.

Крим купил свою почтовую открытку в представительстве Аэрофлота в Лондоне. Негашеные советские марки, которые можно было наклеить на открытку (так, чтобы это соответствовало внутренним почтовым тарифам), были запросто куплены в специализированном филателистическом магазине Стенли Гиббонса. На открытке, представляющей из себя изображение сверхзвукового, пассажирского реактивного самолета Ту-144, было написано по-русски:


«Я только что выехал в командировку в Хабаровск с партийной группой нашего завода. Был так взволнован, что едва не забыл написать тебе. Поздравляю тебя с днем рождения 10-го числа. Твой двоюродный брат Иван».


Хабаровск расположен в дальневосточной части Сибири, рядом с Японским морем, – группа, которая должна была бы вылететь в этот город рейсом Аэрофлота, обязательно должна была воспользоваться тем же залом для отправляющихся пассажиров, что и транзитные пассажиры с рейса на Японию. Письмо было адресовано Давиду Мишкину по его Львовскому адресу.

Азамат Крим вылетел рейсом Аэрофлота из Лондона в Москву, чтобы пересесть там на рейс Аэрофлота в токийский аэропорт Нарита. У него был билет в один конец. Ему пришлось прождать около двух часов в зале для транзитных пассажиров в Москве. Здесь он опустил подготовленную открытку в почтовый ящик и вылетел в Токио. Сразу же по прибытии он пересел на рейс Джапэн Эйрлайнз и вернулся в Лондон.

Служащие КГБ в почтовом отделении московского аэропорта проверили открытку и, предположив, что она была отправлена каким-то русским своему украинскому кузену, – оба из которых проживали и работали внутри СССР, – отправили ее по адресу. Три дня спустя она прибыла во Львов.



В то время, как уставший и по горло сытый перелетами на реактивных самолетах крымский татарин возвращался по воздуху из Японии, меньший по размеру реактивный самолет внутренней норвежской авиалинии Бротхенс-САФЕ все еще парил высоко над рыбацким городком Алезундом, вскоре он начал снижаться по направлению к муниципальному аэропорту, расположенному на плоском острове через залив. Сидевший возле иллюминатора Тор Ларсен посмотрел вниз с внезапным приливом возбуждения, которое всегда охватывало его при возвращении в небольшой город, в котором он вырос и который навсегда останется для него родным домом.

Он появился на свет в 1935 году в доме рыбака, стоявшем в старом квартале Бугольмен, который уже давно был снесен, чтобы освободить место под строительство шоссе. Перед войной Бугольмен был рыбацким кварталом – масса деревянных домиков, выкрашенных в серый, голубой и ярко-красный цвета. Как и у всех других домов в их ряду, от небольшой веранды в задней части дома начинался двор, спускавшийся прямо к фиорду. Там была построена шаткая деревянная пристань, возле которой его отец, как и другие независимые рыбаки, швартовали свои небольшие суда после возвращения с моря; здесь с самого раннего детства его ноздри щекотал запах смолы, краски, соли и рыбы.

Еще ребенком он часто сидел на пристани своего отца, наблюдая, как мимо проходят большие корабли для швартовки в Сторнескее, и воображая те страны, которые они, должно быть, посетили там, – далеко за западным океаном. Едва ему исполнилось семь лет, как он уже мог управлять своим собственным маленьким яликом в нескольких сотнях ярдах от берега Бугольмена, направляя его туда, где стоявшая напротив, через фиорд, старая гора Сула отбрасывала свою тень на блестевшую на солнце воду.

«Он будет моряком, – заявил его отец, с удовлетворением наблюдая за ним со своей пристани, – не рыбаком, который останется вблизи этих берегов, а настоящим моряком».

Ему было пять, когда в Алезунд пришли немцы – огромные люди в серых шинелях, топавшие по мостовым подкованными сапогами. Настоящую войну он увидел, когда ему исполнилось семь. Стояло лето, и, поскольку в школе Норвой были каникулы, отец разрешил ему поехать с ним на рыбалку. Вместе с остальной рыболовной флотилией из Алезунда лодка отца вышла далеко в море под охраной немецкой лодки класса «Е». Ночью он проснулся оттого, что вокруг него двигалось множество людей. Вдалеке на западе мигали огоньки на мачтах флотилии с Оркнейских островов.

Рядом с суденышком его отца на волнах колыхалась весельная шлюпка, а на палубе команда лихорадочно переставляла ящики с селедкой. Прямо перед его изумленными глазами из тайника под этими ящиками появился бледный и изможденный молодой человек, которому помогли забраться в шлюпку. Через несколько минут она растворилась во тьме, двигаясь к оркнейской флотилии, – очередной радист из Сопротивления отправился в Англию для подготовки. Отец взял с него обещание никогда не упоминать о том, что он увидел. Неделю спустя вечером в Алезунде послышались щелчки ружейных выстрелов, и мать велела ему особенно усердно молиться, потому что его школьный учитель отправился на небеса.

К тому времени, когда он превратился в подростка, растущего не по дням, а по часам, – но уж точно быстрее, чем его мать успевала подгонять одежду, из которой он вырастал, – он увлекся радио и через два года сконструировал свой собственный приемопередатчик. Отец смотрел на созданный им аппарат с восхищением, – это было выше его понимания. Тору было уже шестнадцать, когда на следующий день после Рождества 1951 года он поймал «СОС» с терпящего бедствие посреди Атлантики корабля. Это был «Флаинг Энтерпрайз», чей груз сместился в трюме и теперь, во время шторма, показал себя.

В течение шестнадцати дней весь мир и норвежский подросток с замиранием сердца следили за тем, как американский капитан датского происхождения Курт Карлсен, отказавшись покинуть свое тонущее судно, кабельтов за кабельтовым постепенно продвигал его через бурю к южному побережью Англии. Тор Ларсен часами просиживал на чердаке, не снимая наушников и наблюдая сквозь слуховое окошко за разбушевавшимся океаном, начинавшимся сразу же за входом в фиорд, – он страстно желал старенькому сухогрузу благополучно добраться до порта. Но в конце концов 10 января 1952 года корабль затонул, не дойдя всего пятидесяти семи миль до гавани Фалмута.

Ларсен слышал по своему радио все перипетии этой борьбы, – последние, затухающие свистки, извещавшие о гибели судна и известие о спасении его бесстрашного капитана. После этого он снял наушники, отложил их в сторону и спустился вниз к родителям, которые сидели за столом.

– Я принял решение, – известил он, – относительно того, кем собираюсь стать. Я буду капитаном дальнего плавания.

Спустя месяц он поступил на службу в торговый флот.



Самолет коснулся взлетной полосы и покатил на остановку возле небольшого уютного здания аэропорта, возле автостоянки которого в пруду плавали гуси. Его жена Лиза ожидала его с шестнадцатилетней дочерью Кристиной и четырнадцатилетним сыном Куртом. Эта парочка верещала, словно сороки – и во время короткой поездки через остров до парома, и на пароме, который перевез их через фиорд до Алезунда, и всю дорогу до дома, – их комфортабельного дома в стиле ранчо в стоявшем на отшибе пригороде Боунсете.

Как хорошо быть дома, подумалось ему. Он повезет Курта на рыбалку в Боргунд Фьорд, как и его отец брал его, когда он был юношей, – они устроят пикник в эти последние оставшиеся от лета деньки прямо в их небольшом катере с каютой или на каком-нибудь одном из крошечных зеленых островков, разбросанных по всему фиорду. Впереди его ждал трехнедельный отпуск, – потом Япония, а в феврале – капитанский мостик на самом крупном корабле, который когда-либо видел мир. Он проделал огромный путь от деревянного домика в Бугольмене, но Алезунд по-прежнему был его домом, и ни одно место во всем мире не могло с ним сравниться для этого потомка викингов.



Ночью 23 сентября «Гольфстрим», изготовленный корпорацией Грумман, окрашенный в цвета известной гражданской авиакомпании, поднялся в воздух с военно-воздушной базы Эндрюс и направился на восток через Атлантику, имея на борту дополнительные баки с топливом, чтобы совершить длительный перелет до аэропорта Шэннон. В ирландской системе контроля за воздушным сообщением он проходил как обычный чартерный рейс. Когда самолет приземлился в Шэнноне, его сразу же передвинули подальше в темноту, – в ту сторону взлетного поля, которая находилась вдалеке от здания этого международного аэропорта, и где самолет был окружен пятью черными лимузинами с задернутыми занавесками. Госсекретарь Дэвид Лоуренс и шесть сопровождавших его официальных лиц были встречены послом США и главой канцелярии посольства, после чего все пять лимузинов покинули территорию аэропорта сквозь боковые ворота в проволочном ограждении. Машины двигались через погруженную в сон сельскую местность в направлении графства Мит.

В ту же ночь двухмоторный реактивный Ту-134 Аэрофлота дозаправился в аэропорту Шенефельд Восточного Берлина и направился на запад над территориями Германии и Нидерландов в сторону Британских островов и Ирландии. О нем сообщалось, как о специальном рейсе Аэрофлота, который должен был привезти в Дублин торговую делегацию. Именно в таком качестве английские воздушные диспетчеры передали этот рейс своим ирландским коллегам после того, как самолет пересек побережье Уэльса. В Ирландии рейс перехватили военные диспетчеры, и за два часа до рассвета самолет приземлился на базе ирландских ВВС Балдонелл рядом с Дублином.

Здесь «Ту» поставили между двумя ангарами, чтобы его нельзя было увидеть из остальных зданий аэропорта, где его встречал советский посол, ирландский замминистра иностранных дел и шесть лимузинов. Министр иностранных дел Рыков и сопровождающие его лица быстро заскочили в машины, занавески на которых были задернуты, и покинули территорию авиабазы.

На высоких берегах реки Бойн, среди необыкновенно красивого ландшафта, недалеко от торгового города Слейн в графстве Мит стоит замок Слейн – наследственное владение семейства Конингэм, графов Маунт Чарльз. Молодого графа конфиденциально попросили от имени ирландского правительства провести недельный отпуск вместе со своей необыкновенно красивой графиней в каком-нибудь фешенебельном отеле на западе страны, а свой замок сдать на несколько дней в аренду правительству. Граф согласился. На ресторан, который стоял рядом с замком, повесили объявление «Закрыто на ремонт», его персоналу дали недельный отпуск; вместо них там появилась правительственная обслуга, а вокруг замка в самых разных местах расположились ирландские полицейские в штатском. Как только обе кавалькады лимузинов проехали внутрь, ворота сразу же были плотно закрыты. Если местные жители и заметили что-то, у них хватило ума никому не упоминать об этом.

Оба государственных деятеля встретились для краткого завтрака в столовой времен одного из королей Георгов возле отделанного мрамором камина, приписываемого Адаму.

– Дмитрий, как я рад видеть вас снова, – сказал Лоуренс, протягивая руку для рукопожатия.

Рыков энергично потряс ее. Он посмотрел вокруг себя на серебро, подаренное Георгом IV и портреты рода Конингэмов, развешанные на стенах.

– Вот, значит, как вы живете, декадентствующая буржуазия, – протянул он.

– Хотелось бы, чтобы так было, Дмитрий, очень хотелось бы, – расхохотался Лоуренс.

Ровно в одиннадцать, в окружении своих помощников, оба уселись за стол переговоров в великолепной готической круговой библиотеке, спроектированной Джонсоном. Время для шуток прошло – надо было заниматься делом.

– Господин министр иностранных дел, – обратился Лоуренс, – мне кажется, что и у вас, и у нас есть кое-какие проблемы. Нас беспокоит продолжающаяся гонка вооружений в наших двух странах, которую, кажется, ничто не способно не только остановить, но даже замедлить, – нас это очень сильно беспокоит. Вас же, по-видимому, заботит предстоящий урожай в Советском Союзе. Надеюсь, что совместными усилиями мы сможем найти способы разрешить стоящие перед нами проблемы.

– Я также надеюсь на это, господин государственный секретарь, – осторожно ответил Рыков. – Что вы задумали?



Имеется всего один авиарейс в неделю из Афин в Стамбул, его совершают по вторникам самолеты компании Сабена, вылетающие из афинского аэропорта Элленикон в 14.00 и приземляющиеся в Стамбуле в 16.45. Во вторник, 28 сентября, этим рейсом вылетел Мирослав Каминский, проинструктированный Эндрю Дрейком закупить для него замшевые и кожаные пиджаки, которыми он собирался торговать в Одессе.



В тот же день госсекретарь Лоуренс закончил докладывать специальному комитету Совета национальной безопасности, собравшемуся в Овальном кабинете.

– Господин президент, господа, мне кажется, дело у нас в кармане. При условии, что Максим Рудин сумеет удержать контроль за Политбюро и заключит этот договор. Предложение заключается в следующем: мы и Советы посылаем каждые по две команды на возобновляемые переговоры по ограничению стратегических вооружений. Предполагаемое место – вновь Ирландия. Ирландское правительство подготовит подходящий конференц-зал и места для проживания членов делегаций при условии, что и мы и Советы дадут на это согласие. Одна делегация с каждой стороны усядется друг против друга за стол, чтобы обсудить широкий круг вопросов по ограничению стратегических вооружений. Здесь действительно многое можно будет обсудить: я добился от Дмитрия Рыкова уступки в отношении того, что предмет переговоров не должен исключать термоядерные вооружения, стратегическое оружие, международные инспекции, тактическое ядерное оружие, обычное оружие, количество войск, а также вопрос их разъединения вдоль линии железного занавеса.

Послышался единый возглас одобрения и удивления со стороны остальных семи человек, присутствующих на совещании. Ни одна предыдущая американо-советская конференция по ограничению вооружений не затрагивала столь широкого крута вопросов. Если по всем этим вопросам удастся добиться продвижения в сторону реальной и контролируемой разрядки международной напряженности, это, действительно, окажет положительное воздействие на дело мира.

– На этих переговорах будет обсуждаться то, чему, как подразумевается, и посвящена эта конференция, и поскольку весь мир заинтересован в ее успехе, необходимо будет организовать предоставление обычных бюллетеней для прессы, – резюмировал госсекретарь Лоуренс. – И еще одно: в тени основной конференции будет проходить вторая конференция технических экспертов, предметом переговоров которых будет продажа Советам, – условия этого еще надо будет обговорить, но, вероятно, по меньшим, чем мировые, ценам, – итак, продажа до пятидесяти пяти миллионов тонн зерна, технологий для производства потребительских товаров, добычи нефти и компьютеров. На каждой стадии переговоров будет существовать прямая связь между первой и второй делегациями с каждой стороны. Скажем, они делают уступку по вооружениям, мы – скидываем цену с наших товаров.

– Когда планируется начать переговоры? – осведомился Поклевский.

– Это несколько удивительно, – ответил Лоуренс. – Обычно русские предпочитают работать очень медленно. А теперь, похоже, спешат: они хотят начать через две недели.

– Боже, не можем же мы с колес подготовиться за две недели! – воскликнул министр обороны, чье министерство в данном случае было вовлечено напрямую.

– Надо подготовиться, – веско заметил президент Мэтьюз. – У нас может просто больше не быть такого шанса. Кроме того, наша делегация по ОСВ уже готова и получила необходимые указания. По правде сказать, они были готовы уже много месяцев назад. Надо будет привлечь сюда министерства сельского хозяйства, торговли и технологий, – и как можно скорее. Нам надо собрать делегацию, которая будет вести переговоры по оборотной стороне этого дела: торговле и технологиям. Господа, пожалуйста, позаботьтесь об этом. Займитесь этим немедленно.



На следующий день Максим Рудин представил этот же вопрос несколько иначе своему Политбюро.

– Они ухватили наживку, – заявил он, сидя во главе стола. – Как только они сделают уступку по пшенице или технологиям в одном зале для переговоров, мы сделаем минимально возможную уступку в другом зале. Мы получим наше зерно, товарищи, мы накормим народ, отодвинем угрозу голода, – и все это по минимальной цене. В конце концов, американцам никогда не удавалось переиграть русских на переговорах.

Послышался всеобщий гул одобрения.

– Какие уступки? – рявкнул Вишняев. – Как далеко отбросят эти уступки Советский Союз и триумф марксизма-ленинизма во всем мире?

– Что касается вашего первого вопроса, – отпарировал Рыков, – мы не сможем узнать, пока не закончим переговоры. Что же до второго – значительно меньше, чем отбросил бы нас голод.

– Необходимо прояснить два пункта, прежде чем мы примем решение: вести нам переговоры или нет, – заявил Рудин. – Первое, Политбюро будет постоянно информироваться на каждом этапе, поэтому если наступит момент, когда цена окажется слишком высокой, мы всегда будем иметь возможность на нашем заседании прервать переговоры, тогда я вынужден буду уступить товарищу Вишняеву и обратиться к его плану ведения войны весной следующего года. Второе, любые уступки, которые мы вынуждены будем сделать, чтобы получить пшеницу, не обязательно должны действовать в течение длительного времени после того, как будут произведены поставки.

На лицах некоторых людей, сидящих вокруг стола, появились широкие улыбки. Это был тот тип реальной политики, к которому члены Политбюро более привыкли, примером этому может служить то, как они превратили старые хельсинкские соглашения о разрядке в фарс.

– Очень хорошо, – сказал Вишняев, – но я думаю, что мы должны установить точные границы для наших делегаций на переговорах, за которые они не должны переступать в своих уступках.

– На это у меня нет никаких возражений, – сообщил Рудин.

Собравшиеся обсуждали этот вопрос примерно еще в течение часа с половиной. Рудин получил необходимые голоса за ведение переговоров, но опять с тем же незначительным преимуществом в семь голосов против шести.



В последний день месяца Эндрю Дрейк стоял в тени, отбрасываемой портовым краном, и наблюдал, как на «Санандрии» задраивают люки. На палубе в глаза бросались «вакуваторы», предназначенные для Одессы, – мощные всасывающие машины, которые, действуя наподобие пылесоса, должны были всасывать зерно из трюма корабля и сразу же подавать его в элеватор. Советский Союз, должно быть, хочет повысить свои возможности для перевалки зерновых грузов, подумалось ему, хотя и неизвестно почему. Под верхней открытой палубой располагались вилочные погрузчики для выгрузки в Стамбуле и сельскохозяйственная техника для Варны, в Болгарию, – часть перегруженных товаров, поставленных в Пирей аж из Америки.

Он увидел, как представитель агента сошел с корабля, пожав на прощание руку капитану Таносу. Танос оглядел пирс и заметил фигуру Дрейка, направляющуюся к нему, – в одной руке он держал чемодан, другая была занята сумкой, заброшенной на плечо.

Оказавшись в кабине капитана, Дрейк протянул ему свой паспорт и справки о проведенной вакцинации. Он расписался в судовом контракте и стал после этого членом команды. Пока он возился в кубрике, распихивая по углам свое снаряжение, капитан Танос внес его фамилию в список команды, успев проделать это до того, как на борт поднялся чиновник греческой иммиграционной службы. В каюте капитана они пропустили, как это водится, пару рюмок.

– У меня на борту еще один матрос, – сказал Танос как бы между прочим.

Иммиграционный чиновник проглядел список и кучу матросских книжек и паспортов, разложенных перед них. Большая часть их была греческими, но было и шесть иностранцев. Британский паспорт Дрейка резко выделялся на их фоне. Иммиграционный чиновник выудил именно его и стал шелестеть его страницами. Изнутри выпала пятидесятидолларовая банкнота.

– Безработный, – заметил Танос, – пытается добраться до Турции и дальше на Восток. Думает, что вы будете рады, если избавитесь от него.

Пять минут спустя удостоверения личности команды возвратились в деревянный ящик, а судовые документы были проштампованы, получив таким образом разрешение на выход из порта. Уже начинало темнеть, когда отдали швартовы, и «Санандрия», отойдя от пристани, сначала двинулась на юг, прежде чем повернуть на северо-восток в сторону Дарданелл.

Внутри корабля члены команды собрались за грязным обеденным столом. Один из них страстно надеялся, что никто из других матросов не заглянет под матрас на его койке, где была спрятана винтовка типа «Сако Хорнет». В Москве предназначенная для нее мишень сидела в это время за великолепным ужином.

Глава 7

В то время, как высокопоставленные лица в полной тайне были погружены в бешеную деятельность в Вашингтоне и Москве, старушка «Санандрия» потихоньку шлепала себе на северо-восток в сторону Дарданелл и Стамбула.

На второй день Дрейк заметил, как мимо проплыли голые и коричневые холмы Галлиполи, а пролив, разделявший европейскую и азиатскую части Турции, расширился в Мраморное море. Капитан Танос, который знал эти воды так же хорошо, как двор у себя дома на Хиосе, сам вел корабль, отказавшись от лоцмана.

Мимо них вихрем промчались два советских крейсера, направляющиеся из Севастополя в Средиземное море для наблюдения за маневрами шестого флота США. Сразу же после захода солнца показались огоньки Стамбула и моста Галатея, соединяющего два берега Босфора. На ночь «Санандрия» встала на якорь, а утром вошла в стамбульский порт.

Пока с корабля выгружали вилочные погрузчики, Эндрю Дрейк получил от капитана Таноса свой паспорт и соскользнул на берег. В обусловленном месте в центре Стамбула он встретился с Мирославом Каминским, где получил от него огромный тюк с пиджаками и пальто из кожи и замши. Когда он вернулся на корабль, капитан Танос удивленно приподнял бровь.

– Вы что, боитесь, что ваша девушка замерзнет? – спросил он.

Дрейк отрицательно покачал головой и рассмеялся.

– Матросы сказали мне, что половина команды берет их с собой на берег в Одессе, – сообщил он. – Мне показалось, что так мне легче всего удастся пронести мой груз.

Греческий капитан ничуть не удивился этому. Для него отнюдь не было тайной, что полдюжины его матросов также принесут подобный груз, когда вернутся на борт, чтобы продать эти модные пальто и джинсы спекулянтам на черном рынке Одессы в пять раз дороже их первоначальной цены.

Через тридцать часов «Санандрия» миновала Босфор, за кормой у нее остался Золотой Рог, – корабль держал курс на Болгарию, чтобы разгрузить там свои трактора.



Точно на запад от Дублина раскинулось графство Килдэр, знаменитое местечком Каррэ, где в Ирландии проводятся скачки, и тихим торговым городком Селбридж. На окраине Селбриджа возвышается самое большое и красивое в стране здание со статуей Афины Паллады на фронтоне – величественный Каслтаун Хаус. С согласия американского и советского послов правительство Ирландии предложил Каслтаун как место проведения конференции по разоружению.

В течение недели бригады маляров, штукатуров, электриков и садовников работали день и ночь, придавая последние штрихи двум залам, предназначенным для работы двух связанных между собой конференций, хотя никто не понимал причины, по которой вдруг возникла необходимость во второй конференции.

Фасад только главного здания имеет в длину 142 фута, а от каждого его угла заведенные под крышу коридоры с колоннами ведут в другие постройки. В одном из этих крыльев размещаются кухня и помещения для обслуживающего персонала, – здесь будет квартировать и американская служба безопасности, в другом крыле устроена конюшня, над которой размещаются также вспомогательные помещения, предназначенные для русских телохранителей.

Главное здание должно было служить одновременно как место для проведения конференции, а также жилищем для второстепенных дипломатов, которых собирались разместить в многочисленных комнатах для гостей на верхнем этаже. Только оба главы соответствующих делегаций и их ближайшие помощники должны были каждую ночь возвращаться в свои посольства, так как там имелось соответствующее оборудование для шифросвязи с Вашингтоном и Москвой.

На этот раз не было нужды в особой секретности, за исключением, разве, второй конференции. Освещаемые фотовспышками корреспондентов, собравшихся со всего мира, в Дублин прибыли оба министра иностранных дел, Дэвид Лоуренс и Дмитрий Рыков, которых встречали президент и премьер-министр Ирландии. После традиционных рукопожатий перед телекамерами и тостов, поднятых за здоровье друг друга, они оставили Дублин и двумя колоннами автомобилей отправились в Каслтаун.

В полдень 8 октября оба государственных деятеля и сопровождавшие их двадцать советников вошли в огромную Лонг Гэллери, отделанную изделиями из фарфора «веджвуд» голубого цвета в стиле Помпей, – этот зал имеет в длину 140 футов. Почти вся середина этого зала была занята сверкающим столом в стиле одного из Георгов, с каждой стороны которого и расселись делегации. По сторонам каждого министра сидели эксперты по оборонным вопросам, системам вооружений, ядерной технологии, космосу и ведению боевых действий с использованием танковых соединений.

Оба государственных деятеля прекрасно отдавали себе отчет, что их присутствие здесь необходимо только для того, чтобы формально возвестить об открытии конференции. После официальной церемонии открытия и договоренности о повестке дня они должны были вылететь домой, оставив переговоры на попечение глав делегаций – профессора Ивана И. Соколова со стороны Советов и бывшего заместителя министра обороны Эдвина Дж. Кэмпбелла со стороны американцев.

Оставшиеся помещения на этом этаже были отданы в распоряжение стенографистов, машинисток и аналитиков.

На один этаж ниже (на первом этаже) в огромной столовой Каслтауна, окна которой были задернуты занавесями, чтобы приглушить падающие на юго-восточный фасад усадьбы солнечные лучи, – не поднимая шумихи, занимали места члены делегации на второй конференции. Главным образом это были специалисты по технологиям, эксперты по зерну, нефти, компьютерам и промышленности.

На втором этаже Дмитрий Рыков и Дэвид Лоуренс по очереди произнесли краткую приветственную речь, в которой выразили надежду и уверенность, что конференции удастся преуспеть в решении проблем, стоящих перед миром. После этого они сделали перерыв на обед.

После обеда профессор Соколов имел беседу наедине с Рыковым перед его отлетом в Москву.

– Вам известно наше положение, товарищ профессор, – сказал Рыков. – По чести сказать, незавидное. Американцы будут стараться получить все, что только смогут. Ваша задача заключается в том, чтобы держаться до последнего и свести к минимуму наши уступки. Но мы должны получить это зерно; несмотря на это, каждая уступка по уровням вооружений и размещению войсковых соединений в Восточной Европе должна немедленно сообщаться в Москву. Это должно быть сделано потому, что Политбюро хочет быть вовлечено в процесс одобрения или забраковывания уступок в чувствительных областях.

Он воздержался от того, чтобы сообщить о том, что под чувствительными областями понимаются те, которые могли бы воспрепятствовать будущему советскому наступлению в Западной Европе, а также о том, что политическая карьера Максима Рудина висит на волоске.

В другой гостиной на противоположной стороне Каслтауна, – эта комната, как и у Рыкова, была предварительно проверена его собственными специалистами по электронике на предмет обнаружения возможных «жучков», – Дэвид Лоуренс совещался с Эдвином Кэмпбеллом.

– Теперь все в твоих руках, Эд. Здесь будет все по-другому, чем в Женеве. Проблемы, стоящие перед Советами, не позволят им постоянно затягивать переговоры, делать перерывы и поминутно сноситься с Москвой, что тянулось бы неделями. По моему подсчету, они должны заключить соглашение с нами не позднее чем через шесть месяцев. Либо они сделают это, либо не получат зерна. С другой стороны, Соколов будет драться за каждый дюйм на этом пути. Нам известно, что каждая уступка по вооружениям должна немедленно сообщаться Москве, но и Москве придется на этот раз быстро принимать решение: согласиться или отказать, – иначе их время истечет. И последнее, мы знаем, что нельзя загонять Максима Рудина слишком далеко в угол. Если мы сделаем это, его скинут. Но если он не получит пшеницу, его все равно свергнут. Проблема заключается в том, чтобы найти необходимый баланс: получить максимальные уступки, не доводя до восстания в Политбюро.

Кэмпбелл снял очки и сжал пальцами переносицу. Он провел четыре года, мотаясь между Вашингтоном и Женевой, на безуспешные до сих пор переговоры по ОСВ и не был новичком в вопросах ведения переговоров с русскими.

– Черт побери, Дэвид. Звучит здорово. Но ты знаешь, что они никогда не отказываются от принятых заранее решений. Было бы чертовски здорово и сильно помогло бы нам, если бы мы знали, насколько далеко их можно загонять и где находится граница.

Дэвид Лоуренс открыл свой «атташе-кейс» и достал оттуда кипу бумаг. Он протянул их Кэмпбеллу.

– Что это такое? – спросил Кэмпбелл.

Лоуренс ответил, тщательно подбирая слова:

– Одиннадцать дней назад в Москве на заседании Политбюро Максим Рудин и Дмитрий Рыков получили добро на ведение этих переговоров. Но большинством всего в семь голосов против шести. Внутри Политбюро есть фракция, которая хочет прекратить переговоры и свергнуть Рудина. На этом заседании Политбюро установило точные параметры того, что профессор Соколов может или не может уступить, – того, что Политбюро позволит или нет отдать нам. Если превысить эти параметры, Рудина могут скинуть. Если это действительно случится, перед нами раскрываются весьма и весьма печальные перспективы.

– Итак, что же это за бумаги? – спросил Кэмпбелл, держа в руках кипу листов.

– Они поступили из Лондона прошлой ночью, – ответил Лоуренс. – Это стенограмма того, что происходило на заседании Политбюро.

Кэмпбелл в изумлении посмотрел на бумаги.

– Боже, – протянул он, – мы можем теперь диктовать наши собственные условия.

– Не совсем, – поправил его Лоуренс. – Мы можем потребовать максимум того, на что может пойти умеренная фракция внутри Политбюро. Стоит чуть-чуть перегнуть палку, и можно потерять все.



Визит британского премьер-министра и ее министра иностранных дел в Вашингтон два дня спустя описывался в прессе как неофициальный. Очевидной причиной для посещения первой женщины-премьера в Великобритании было выступление с приветственной речью на конференции союза англоговорящих стран с последующим визитом вежливости к президенту Соединенных Штатов.

Но большая часть последнего проходила в Овальном кабинете, где президент Билл Мэтьюз, по бокам которого сидели его советник по национальной безопасности Станислав Поклевский и госсекретарь Дэвид Лоуренс, подробно просветил своих английских гостей о многообещающем начале конференции в Каслтауне. Повестка, сообщил президент Мэтьюз, была согласована с необыкновенной живостью. По меньшей мере, три главных направления для последующего обсуждения были определены двумя делегациями с минимальными придирками со стороны Советов, хотя обычно они возражают по каждой точке и запятой.

Президент Мэтьюз выразил надежду, что после многих лет бесплодных переговоров Каслтаун наконец может привести к всестороннему соглашению о сокращении вооружений и численности войск, размещенных вдоль железного занавеса от Балтийского до Эгейского морей. Решающий момент наступил, когда встреча двух глав правительств подходила к концу.

– Мы считаем жизненно необходимым, мэм, чтобы та информация, которой мы располагаем сейчас и без которой конференция вполне способна закончиться неудачей, – чтобы эта информация продолжала к нам поступать.

– Вы имеете в виду «Соловья», – решительно уточнила британский премьер-министр.

– Именно его, мэм, – подтвердил Мэтьюз. – По нашему мнению, «Соловей» должен продолжать свою работу.

– Я вас поняла, господин президент, – спокойно ответила она. – Но мне известно, что уровень риска в этой операции очень велик. Я не даю прямых указаний сэру Найджелу Ирвину в отношении того, как он должен или не должен вести себя в руководстве его службой. Я полностью доверяю ему в этом отношении. Но я сделаю все, что смогу.

Только после того, как перед главным фасадом Белого дома закончилась традиционная церемония проводов английских гостей, – с не менее традиционным подходом к лимузинам и улыбками перед телекамерами, – Станислав Поклевский дал волю своим чувствам:

– В этом мире нет такой опасности для этого русского агента, которую можно сравнить с успехом или провалом переговоров в Каслтауне.

– Согласен, – сказал Билл Мэтьюз, – но Боб Бенсон сказал мне, что на данной стадии опасность заключается и в самом разоблачении «Соловья». Если это произойдет и его поймают, Политбюро узнает, что он успел передать нам. В этом случае их реакцию в Каслтауне вполне можно предвидеть: ничего хорошего для нас, во всяком случае. Поэтому «Соловья» надо будет либо заставить замолчать, либо вывезти, но только после того, как договор будет готов и подписан. А на это вполне может уйти еще шесть месяцев.



В этот же вечер, когда в Вашингтоне вовсю еще сияло солнце, в Одессе оно уже садилось, – в это время на рейде отдала якорь «Санандрия». Когда замолк стук якорной цепи, на сухогрузе воцарилось молчание, прерываемое только слабым жужжанием генераторов и посвистыванием стравливаемого пара. Эндрю Дрейк стоял на полубаке, оперевшись о перила, и смотрел на мигавшие в порту и городе огоньки.

К западу от корабля, в северной оконечности порта, был расположен нефтяной терминал, огороженный цепным заграждением. К югу порт был защищен выходящим далеко в море молом. В десяти милях за этим молом в море впадает река Днестр, в болотистой дельте которого за пять месяцев до этого Мирослав Каминский похитил ялик и сделал свой отчаянный рывок к свободе. А теперь благодаря ему Эндрю Дрейк, или точнее Андрий Драч, возвратился на землю своих предков. И в этот раз он прибыл вооруженным.

В этот же вечер капитану Таносу сообщили, что он будет допущен в порт для швартовки на следующее утро. Портовые санитарные и таможенные власти поднялись на борт «Санандрии», но весь час, пока оставались там, провели вместе с капитаном Таносом в его каюте, дегустируя марочное шотландское виски, которое тот приберегал для подобных случаев. Никакого обыска корабля не производилось. Наблюдая за катером, который отчалил от борта судна, Дрейк размышлял: предал или нет его капитан Танос. Это было нетрудно проделать: Дрейка арестуют на берегу, а Танос поплывет дальше с его 5000 долларов США.

Все зависит от того, – подумал он – поверил Танос или нет его истории о провозе денег для невесты. Если да, тогда у него не было причин для того, чтобы предавать его, поскольку это было не такое уж большое преступление, да и случалось сплошь и рядом: его собственные матросы привозили в Одессу контрабандные товары с каждым рейсом, а долларовые банкноты – это всего лишь еще одна разновидность контрабанды. С другой стороны, если бы винтовка и пистолеты были обнаружены, проще всего было бы выбросить их все в море, а самого Дрейка ссадить с корабля по возвращении в Пирей. Но несмотря на эти успокаивающие мысли, в эту ночь он не мог ни есть, ни спать.

Сразу после рассвета на борт поднялся лоцман. На «Санандрии» подняли якорь и при помощи буксира начали медленно проводить корабль между волноломов к его стоянке. Дрейку было известно, что судам часто приходилось подолгу ждать своего места на стоянке в этом самом оживленном из незамерзающих портов Советского Союза. Должно быть, им здорово нужны эти «Вакуваторы», пришло ему на ум. Он не знал, насколько они были нужны в действительности. После того, как береговые краны стали разгружать сухогруз, свободной от вахты команде разрешили сойти на берег.

За время рейса Дрейк успел подружиться с судовым плотником, греческим матросом средних лет, которому довелось побывать в Ливерпуле и который теперь охоч был попрактиковаться в двадцати известных ему английских словах. Он постоянно повторял их всякий раз при встрече Дрейка во время этого рейса, – причем с необыкновенной радостью – и всякий раз Дрейк кивал ему энергично в ответ в знак одобрения. На языке жестов и по-английски он объяснил Константину, что в Одессе у него есть девушка, которой он везет подарки. Константин одобрил это.

Вместе с примерно десятком других моряков они сошли по трапу и направились к воротам, ведущим из порта. Дрейк нес с собой одну из своих лучших дубленок, хотя день был довольно теплым. Константин нес в полотняной сумке, заброшенной на плечо, набор бутылок шотландского виски в экспортном исполнении.

Весь район Одесского порта огражден от города и его жителей высоким проволочным забором с колючей проволокой наверху. В дневное время главные ворота в порт обычно стоят открытыми и проезд загораживает только окрашенный в красно-белый цвет шлагбаум. Здесь проезжают грузовые автомобили; охрану несут один таможенник и два вооруженных милиционера.

Рядом с воротами построено длинное, узкое здание барачного типа, в котором одна дверь находится на территории порта, а другая – снаружи. Группа моряков с «Санандрии» во главе с Константином вошла в первую дверь. Внутри был длинный прилавок, возле которого стоял таможенник, и паспортный стол, за которым сидели иммиграционный чиновник и милиционер. Все трое выглядели неряшливо и исключительно утомленно. Константин приблизился к таможеннику и опустил на прилавок свою сумку, тот открыл ее и извлек бутылку виски. Константин показал жестом, что это – подарок от него. Таможенник изобразил дружелюбную улыбку, кивнул и засунул бутылку под прилавок.

Константин обхватил своей мускулистой рукой Дрейка и указав на него, сказал по-русски: «Друг». Таможенник кивнул в знак того, что он понял, что новичок – друг греческого плотника и с ним нужно обращаться соответственно. Дрейк широко улыбнулся, отступил назад и посмотрел на таможенника так, как обычно смотрят на клиента продавцы галантерейных товаров. Затем он сделал шаг вперед, скинул дубленку и показал ее на вытянутых руках, указывая, что у него и таможенника был примерно одинаковый размер. Чиновник и не подумал примеривать ее: дубленка была великолепной и стоила по крайней мере его месячную зарплату. Он улыбнулся в знак благодарности, запихнул пальто под стол и сделал знак, что вся группа может проходить.

Ни иммиграционный служащий, ни милиционер ничуть не удивились: вторая бутылка виски предназначалась им на двоих. Моряки с «Санандрии» оставили у иммиграционного чиновника свои матросские книжки (Дрейк оставил свой паспорт) и получили взамен пропуска на берег, которые тот доставал из кожаной сумки, висевшей у него на плече. Через несколько минут группа с «Санандрии» выплеснулась из барака на освещенную солнцем площадь.

Местом встречи Дрейку было назначено небольшое кафе, расположившееся в припортовой зоне на одной из старинных, мощенных булыжником улочек, недалеко от памятника Пушкину, где от доков местность резко повышается к основной части города. Он нашел его через тридцать минут блуждания по улицам, перед этим он избавился от своих приятелей-матросов под предлогом того, что ему необходимо встретиться с его мифической девушкой. Константин не выразил на это ни малейшего возражения: ему в свою очередь надо было встретиться со своими друзьями из теневой экономики, чтобы договориться о поставке рюкзака, набитого хлопчатобумажными джинсами.

Сразу после полудня в кафе пришел Лев Мишкин. Он вел себя очень осторожно, сел за отдельный столик, ничем не показав, что узнал Дрейка. После того, как он закончил пить свой кофе, он поднялся и вышел из кафе. Немного погодя Дрейк последовал за ним. Только после того, как они дошли до широкого Приморского бульвара, он дал Дрейку возможность нагнать себя. Они переговаривались, не замедляя шага.

Дрейк согласился с тем, чтобы в этот же вечер совершить первую ходку: он засунет пистолеты за пояс, а усилитель изображения – в спортивную сумку с двумя звенящими при соприкосновении друг с другом бутылками виски. В это же время через таможню будет проходить много членов команд с других западных судов, чтобы провести вечерок в припортовых барах. Он наденет другую дубленку, чтобы прикрыть пистолеты, засунутые за пояс, а поскольку вечером довольно прохладно, застегнутая на все пуговицы дубленка не привлечет внимания. Мишкин и его друг Давид Лазарев должны будут встретить Дрейка в темноте возле памятника Пушкину, где и заберут снаряжение.

Сразу же после восьми часов в этот вечер Дрейк вынес первую партию снаряжения. Он приветственно помахал таможеннику, который помахал в ответ и прокричал что-то своему коллеге, сидевшему на паспортном контроле. Служащий иммиграционного управления протянул ему береговой пропуск в обмен на его паспорт и движением подбородка указал на открытую дверь в город Одесса, которой Дрейк и воспользовался. Он почти уже дошел до подножия памятника Пушкину и видел гордо поднятую к звездам голову этого писателя, когда из темноты под каштанами, которые заполняют в Одессе все свободные места, появились две фигуры и присоединились к нему.

– Какие-нибудь проблемы? – поинтересовался Лазарев.

– Никаких, – ответил Дрейк.

– Давайте закончим с этим делом, – поторопил Мишкин.

В руках у обоих были портфели, без которых в Советском Союзе, кажется, не обходится никто. В этих портфелях носят не документы, как можно было бы подумать, – они представляют из себя всего лишь мужской вариант сеток, которые носят с собой женщины и которые называются «авоськами». Они получили это название, потому что люди, которые берут их с собой, хранят надежду на то, что наткнутся на стоящий потребительский товар и купят его до того, как его успеют продать или сформируется очередь. Мишкин забрал усилитель изображения и засунул его в больший по размеру портфель, Лазарев взял себе оба пистолета, запасные обоймы и коробки с патронами для винтовки и засунул все это в свой портфель.

– Мы отходим завтра вечером, – сообщил Дрейк. – Мне придется принести винтовку завтра утром.

– Черт, – вырвалось у Мишкина, – в дневное время… Давид, ты лучше знаешь район порта. Где мы проделаем это?

Лазарев подумал немного и, наконец, сказал:

– Есть один проулок между двумя мастерскими для ремонта портовых кранов.

Он дал описание окрашенным в тусклые цвета мастерским, расположенным недалеко от порта.

– Это – короткий, узкий переулок. Одним концом он выходит к морю, другой заканчивается тупиком. Ты должен зайти в проулок со стороны моря ровно в одиннадцать ноль-ноль. Я войду с другой стороны, если там будет кто-то еще, не останавливайся, обойди вокруг мастерской и попытайся вновь. Если же в проулке никого не будет, мы сразу же произведем обмен.

– Как ты пронесешь ее? – спросил Мишкин.

– Обмотаю вокруг дубленки, – заявил Дрейк, – и засуну в мешок, – он очень длинный, в нем почти три фута.

– Давайте разбегаться, – предложил Лазарев, – кто-то идет сюда.

Когда Дрейк возвратился на «Санандрию», знакомый таможенник успел смениться, и его обыскали. У него ничего не было. На следующее утро он попросил капитана Таноса об еще одном увольнении на берег под тем предлогом, что он хочет как можно дольше побыть со своей невестой. Танос освободил его от дежурства на палубе и позволил сойти на берег. В таможне наступил момент, когда все повисло на волоске, – его попросили вывернуть карманы. Положив свой мешок на пол, он подчинился: из кармана выпало четыре десятидолларовых бумажки. Таможенник, который, казалось, был не в настроении, предостерегающе помахал Дрейку указательным пальцем и конфисковал доллары. На мешок он даже не взглянул. Дубленки, по всей видимости, считались нормальной контрабандой, доллары же – нет.

В проулке никого не было, кроме Лазарева и Мишкина, двигающихся с одной стороны, и Дрейка, приближающегося к ним с другой. Мишкин внимательно смотрел за спину Дрейку в сторону моря, где был вход в проулок. Когда они поравнялись, он сказал: «Давай», – и Дрейк взгромоздил мешок на плечо Лазарева. Не останавливаясь, он пошел мимо, произнеся на прощание:

– Удачи. Встретимся в Израиле.



Сэр Найджел Ирвин сохранял членство в трех клубах в лондонском Уэст-Энде, но для встречи и обеда с Барри Ферндэйлом и Адамом Монро он предпочел «Брукс». По установившейся давным-давно традиции серьезные дела, предстоявшие им в этот вечер, не обсуждались, пока они не вышли из обеденного зала и не удалились в другую комнату, где им подали кофе, портвейн и сигары.

Сэр Найджел предварительно побеспокоился, чтобы метрдотель зарезервировал для него любимый уголок возле окон, выходящих на Сент-Джеймс стрит, и когда они направились туда, их уже поджидали четыре глубоких кожаных клубных кресла. Монро предпочел заказать бренди и воду, в то время как Ферндэйл и сэр Найджел – графин отборного портвейна, которым славился этот клуб, его поставили на столике между собой. Пока зажигались сигары и отхлебывался кофе, царило ничем не нарушаемое молчание. Со стен на них смотрели картины кисти «дилетантов»: группа прохаживающихся по городу людей восемнадцатого века.

– А теперь, дорогой Адам, что же за проблема? – спросил наконец сэр Найджел.

Монро бросил взгляд на ближайший столик, где о чем-то тихо беседовали два высокопоставленных государственных служащих. Если у них уши на месте, они вполне в состоянии подслушать их разговор. Сэр Найджел перехватил его взгляд.

– Если только мы не станем кричать, – спокойно произнес он, – никто нас не услышит. Джентльмены не слушают разговоры других джентльменов.

Монро обдумал это.

– Мы-то слушаем, – заметил он.

– Мы – другое дело, – вмешался Ферндэйл, – это – наша работа.

– Хорошо, – сказал Монро, – я хочу вывезти «Соловья».

Сэр Найджел внимательно начал изучать кончик своей сигары.

– Вот как, – протянул он, – и есть какая-нибудь особая причина?

– Частично из-за напряжения, – ответил Монро. – Первая пленка, которую мы получили в июле, – ее пришлось украсть и заменить пустой. Это могут обнаружить, поэтому это постоянно камнем висит на душе у «Соловья». Во-вторых, возрастает опасность обнаружения. Добывание каждой следующей стенограммы заседаний Политбюро увеличивает ее. Мы теперь знаем, что Максим Рудин борется за свое политическое выживание и какими будут его преемники, если он уйдет со своего поста. Если «Соловей» проявит небрежность – да даже ему просто не повезет, – его могут схватить.

– Адам, это один из рисков, который связан с переходом на другую сторону, – отпарировал Ферндэйл. – Наша работа связана с ним. Пеньковского тоже поймали.

– В этом-то и дело, – настаивал Монро. – Пеньковский успел передать почти все, что мог. Кубинский ракетный кризис закончился. Русские ничего не могли поделать с тем уроном, который им нанес Пеньковский.

– Я бы полагал разумным подержать еще «Соловья» на его месте, – изрек сэр Найджел. – Он еще и половины того не сделал для нас, чего мог бы добиться.

– Или наоборот, – сказал Монро. – Если «Соловья» вывезти, Кремль никогда не узнает, что он нам передал. Если его поймают, они заставят его говорить. То, что он сообщит им сейчас, вполне хватит для того, чтобы скинуть Рудина. А сейчас, по-моему, как раз тот момент, когда Западу меньше всего нужно свержение Рудина.

– Совершенно верно, – согласился сэр Найджел. – Я принимаю ваше соображение. Но здесь все дело в балансе этих возможностей. Если мы вывезем «Соловья», КГБ будет еще много месяцев проверять, что он успел передать. Предположим, отсутствующую пленку обнаружат, тогда вполне можно подумать, что и после этого осуществлялась утечка информации, – вплоть до того, как он сбежал. Если его поймают, дело еще хуже: из него вытянут все о том, что он успел передать. В результате Рудин вполне может быть свергнут. Даже если предположить, что в этом случае пострадает и Вишняев, переговоры в Каслтауне будут прекращены. Наконец, третий вариант: мы оставляем «Соловья» на месте до тех пор, пока переговоры в Каслтауне не закончатся и не будет подписано соглашение об ограничении вооружений. К тому времени военная фракция внутри Политбюро уже ничего не сможет сделать. Довольно трудный выбор.

– Я бы хотел вывезти его, – заявил Монро, – или, по крайней мере, пусть он заморозит свою активность, перестанет давать информацию.

– А я бы хотел, чтобы он продолжал работать, – известил Ферндэйл, – по крайней мере, до конца переговоров в Каслтауне.

Сэр Найджел обдумывал некоторое время эти альтернативные предложения.

– Сегодняшнее утро я провел у премьер-министра, – наконец веско сказал он. – Премьер высказала просьбу, настоятельную просьбу, от своего имени и от имени президента США. В данный момент я не могу отвергнуть эту просьбу, если только не получу действительно веские доказательства того, что «Соловей» находится на грани провала. Американцы полагают жизненно важным, – для того, чтобы быть в полной уверенности в заключении всеобъемлющего соглашения в Каслтауне, – чтобы «Соловей» постоянно, загодя, их информировал о советских позициях на переговорах. По крайней мере, до Нового года. Итак, вот что я вам скажу. Барри, подготовь план для вывоза «Соловья». Что-нибудь такое, что можно будет провернуть очень быстро. Адам, если фитиль под хвостом у «Соловья» станет догорать, мы его вывезем. Быстро. Но в данный момент для нас приоритетное значение имеет успех переговоров в Каслтауне и то, как бы ненароком не разъярить вишняевскую клику. До того, как каслтаунские переговоры войдут в заключительную стадию, мы должны получить еще три-четыре передачи. Советы не могут затягивать заключение того или иного зернового соглашения позднее февраля или марта. После этого «Соловей» может отправляться на Запад, и я уверен, что американцы выкажут ему благодарность в своей обычной манере.



Обед в личных апартаментах Максима Рудина, – в святая святых Кремля, – отличался значительно большей закрытостью, чем ему подобный в лондонском клубе «Брукс». Кремлевским властителям никогда бы и в голову не пришло доверяться порядочности других джентльменов, присутствующих при беседе других, – им просто не позволила бы их врожденная осторожность. Когда Рудин занял свое любимое кресло и знаком указал Иваненко и Петрову их места, никого, кроме молчаливого Миши, поблизости не было.

– Ну и что ты извлек из сегодняшнего заседания? – без всяких вступлений задал Петрову вопрос Рудин.

Руководитель партийных организаций Советского Союза пожал плечами и сказал:

– Нам это удалось. Рыков мастерски сделал доклад. Но нам все равно придется пойти на значительные уступки, если мы хотим получить это зерно, а Вишняев все еще хочет воевать.

Рудин хмыкнул.

– Вишняев хочет получить мое кресло, – заявил он. – Вот, что ему нужно. Это Керенскому нужна война. Хочется использовать войска, пока он еще не слишком стар.

– Ну это, в принципе, одно и то же, – заметил Иваненко. – Если Вишняеву удастся свалить вас, он будет настолько завязан с Керенским, что и не сможет и, самое главное, не захочет отвергнуть рецепт Керенского для разрешения всех стоящих перед Союзом проблем. Он даст Керенскому повоевать следующей весной или в начале лета. Эти двое разрушат все, на что ушли труды двух поколений.

– Что нового из вчерашних бесед? – спросил Рудин.

Ему было известно, что Иваненко вызвал для личных консультаций двух своих главных спецов по операциям в третьем мире. Один был главой подрывных операций во всех африканских странах, другой занимался такими же делами на Среднем Востоке.

– Весьма оптимистические новости, – сообщил Иваненко. – Капиталисты так долго сворачивали свои дела в Африке, что теперь им практически невозможно восстановить свои позиции. И в Вашингтоне, и в Лондоне по-прежнему правят либералы, – по крайней мере, во внешних делах. Они кажутся столь поглощенными Южной Африкой, что, по-моему, просто не замечают Нигерию и Кению. А обе эти страны – на грани того, чтобы упасть к нам в руки. С французами в Сенегале нам труднее работать. На Ближнем Востоке, как я думаю, можно рассчитывать на то, что через три года Саудовская Аравия падет. Они теперь почти окружены.

– А как насчет графика? – поинтересовался Рудин.

– Через несколько лет, самое позднее к 1990 году, мы сможем эффективно контролировать нефть и морские пути. Кампания по разжиганию эйфории в Вашингтоне и Лондоне постоянно расширяется, и она работает.

Рудин выдохнул струю дыма и загасил папиросу в пепельнице, мгновенно поднесенной Мишей.

– Я это уже не увижу, – сказал он, – но вам двоим это удастся. Через десять лет Запад вымрет от недоедания, а нам не придется сделать ни единого выстрела. Вот еще одна причина, по которой надо, пока еще есть время, остановить Вишняева.



В четырех километрах на юго-запад от Кремля, внутри петли, которую делает здесь Москва-река, и не очень далеко от стадиона им. Ленина возвышается старинный Новодевичий монастырь. Его главный вход расположен как раз напротив магазина «Березка», где богатые и привилегированные либо иностранцы могут покупать за твердую валюту предметы роскоши, недоступные для обычных людей.

На территории монастыря имеется три пруда и кладбище, на которое разрешен доступ пешеходам. Привратник редко когда останавливает тех, кто идет туда с букетами цветов.

Адам Монро припарковал свою машину на стоянке возле «Березки» рядом с другими автомобилями, чьи номера раскрывали их принадлежность к привилегированной касте.

«Где вы спрячете дерево?» – любил повторять его инструктор во время обучения. И сам отвечал: «В лесу. А где вы спрячете гальку? На пляже. Всегда и везде стремитесь к естественности».

Монро пересек дорогу, прошел через все кладбище, неся в руках букет гвоздик, и увидел Валентину, которая уже поджидала его возле самого маленького из прудов. Был уже поздний октябрь, и с лежащих к востоку степей налетели первые холодные ветры и серые, хмурые тучи, заполнившие собой все небо. Поверхность воды была покрыта рябью, словно мурашками на холодном ветру.

– Я попросил их там, в Лондоне, – осторожно начал он. – Но они ответили, что пока это слишком рискованно. Сказали, что если вывезти тебя сейчас, сразу же обнаружат пропавшую пленку, а следовательно, что ты передавала стенограммы. По их мнению, в этом случае Политбюро откажется от ведения переговоров в Ирландии и вновь обратится к плану Вишняева.

Ее слегка передернуло, непонятно – то ли от исходившей от пруда прохлады, то ли от страха перед своими хозяевами. Он притянул ее к себе и осторожно обнял.

– Может быть, они и правы, – тихо сказала она. – По крайней мере, сейчас Политбюро ведет переговоры о продовольствии и мире, а не готовится к войне.

– Рудин и его группа, кажется, искренне стремятся к этому, – предположил он.

Она хмыкнула и пробормотала:

– Они такие же негодяи, как и остальные. Если бы на них не оказывали давление, они бы и не подумали поехать туда.

– Ну что ж, давление на них оказывается, – сказал Монро. – Без зерна им никак не обойтись. Мне кажется, мировое сообщество получит этот мирный договор.

– Если это удастся, тогда то, что я проделала, действительно, было не напрасно, – встрепенулась Валентина. – Я не хочу, чтобы Саша рос среди развалин, как пришлось мне, или чтобы он жил с пистолетом в руке. А это то, что они для него готовят, – там, в Кремле.

– Он не будет так жить, – взволнованно сказал Монро. – Поверь мне, дорогая, он вырастет в свободном обществе, на Западе, с тобой – его матерью, и со мной, его отчимом. Мое начальство дало согласие на то, чтобы вывезти тебя следующей весной.

Она посмотрела на него снизу вверх, в глазах у нее заблестела надежда.

– Весной? Ах, Адам, когда же весной?

– Переговоры не могут продолжаться вечно. Кремлю необходимо получить зерно самое позднее к апрелю. К тому времени у них должны будут кончиться запасы. Когда они придут к соглашению на переговорах, – может быть, даже раньше заключения самого договора, – тебя и Сашу вывезут отсюда. Тем временем сократи до минимума тот риск, которому ты подвергаешь себя. Приноси только самый важный материал, который касается мирных переговоров в Каслтауне.

– У меня есть кое-что с собой, – заметила она, качнув сумкой, которая висела у нее на плече. – Это с заседания, состоявшегося десять дней назад. Большая его часть касается технических деталей, которые мне непонятны. Там говорится о допустимых уровнях сокращения мобильных «СС-20».

Монро мрачно кивнул.

– Оперативно-тактические ракеты с ядерными боеголовками, высокоточные и высокомобильные, – их перемещают на гусеничных машинах и прячут в рощах деревьев и под маскировочными сетками по всей Восточной Европе.

Спустя сутки пакет с информацией был на пути в Лондон.



До конца месяца оставалось три дня: по улице Свердлова в центре Киева в сторону своего многоквартирного дома тихо двигалась старушка. Хотя ей был положен автомобиль с личным шофером, она все еще предпочитала ходить пешком на короткие расстояния, – а ведь ей уже было около семидесяти пяти. Но она родилась и выросла в деревне, и у нее были крепкие крестьянские корни. В этот вечер она решила навестить свою подругу, проживавшую в двух кварталах от нее, – расстояние было невелико, и она отпустила шофера до утра. Когда она пересекала дорогу, чтобы подойти к своему подъезду, едва успело пробить десять.

Автомобиль она не успела заметить – он ехал слишком быстро. Примерно минуту она стояла одна посреди дороги: вокруг никого не было, за исключением двух пешеходов, двигавшихся примерно в двухстах ярдах от нее, затем прямо на нее вдруг полетела машина, сверкая фарами и визжа шинами. Она замерла. Водитель, казалось, целил точно в нее, но в последний момент он отвернул немного в сторону. Крыло автомобиля ударило ее в бедро, перебросив через радиатор. Водитель и не подумал остановиться, на полной скорости удаляясь в сторону Крещатика, видневшегося в конце улицы Свердлова. Она едва ли слышала топот ног пешеходов, которые поспешили ей на помощь.



В этот вечер Эдвин Дж. Кемпбелл, глава делегации США на переговорах в Каслтауне, вернулся в резиденцию посла в Феникс парке расстроенным и усталым. Америка обеспечила своему посланнику элегантную усадьбу: со всеми современными приспособлениями, с прекрасными гостевыми апартаментами, – лучшую из всех, где довелось проживать Эдвину Кэмпбеллу. Сейчас у него было только одно желание, вернее два: принять долгую, горячую ванну и после этого лечь спать.

Когда он сбросил пальто и ответил на приветствие своего хозяина, один из посольских курьеров протянул толстый пакет из плотной бумаги. В результате спать ему в эту ночь не пришлось, но, прочитав содержимое пакета, он ничуть не жалел об этом.

На следующий день, заняв свое место в зале Лонг Гэллери Каслтауна, он с непроницаемым выражением лица посмотрел через стол на сидевшего напротив профессора Ивана И. Соколова.

«Ну хорошо, профессор, – подумал он, – теперь мне известно, что ты можешь уступить, а что не можешь. Давай, теперь продолжим».

Советскому посланнику потребовалось сорок восемь часов на то, чтобы согласиться на сокращение Варшавским Договором количества оперативно-тактических мобильных ядерных ракет в Восточной Европе наполовину. Еще через шесть часов в столовой был согласован протокол, согласно которому США должны были продать СССР на 200 000 000 долларов технологий бурения и добычи нефти по сниженным ценам.



Старушка была без сознания, когда машина скорой помощи отвезла ее в обычную киевскую больницу – Октябрьскую, расположенную по адресу: улица Карла Либкнехта, 39. Она оставалась в таком состоянии до следующего утра. Как только она смогла объяснить, кто она такая, перепуганное больничное начальство лихорадочно организовало ее перевод из общей палаты в отдельную, которую на скорую руку украсили цветами. В этот же день самый лучший хирург – специалист по ортопедии в Киеве – прооперировал ее, чтобы установить на место сломанные кости бедра.

В Москве Иваненко поднял телефонную трубку и внимательно выслушал сообщение личного секретаря.

– Понятно, – ответил он без колебания. – Проинформируйте власти, что я выезжаю немедленно. Что? Ладно, тогда тотчас, как ее выведут из анестезии. Завтра вечером? Прекрасно, подготовьте все.



Вечером в последний календарный день октября было очень холодно. На улице Розы Люксембург – на которую выходит тыльной стороной Октябрьская больница, – не было заметно ни малейшего движения. Два длинных черных лимузина притаились на обочине возле заднего входа в больницу, которым предпочел воспользоваться шеф КГБ, вместо того, чтобы подъехать к огромному портику центрального входа.

Весь этот район расположен на небольшой возвышенности, покрытой деревьями; ниже по улице, на противоположной ее стороне, осуществлялось строительство еще одного больничного корпуса, чьи незаконченные верхние этажи возвышались над кронами деревьев. Наблюдатели, спрятавшиеся за замерзшими мешками с цементом, потирали руки, чтобы поддерживать циркуляцию крови в сосудах, и не спускали глаз с двух машин возле входа в больницу, тускло освещенных единственной лампочкой над входной аркой.

Когда он сошел по ступенькам, на человеке, – которому оставалось жить всего семь секунд, – было надето длинное пальто с меховым воротником, хотя до натопленного салона автомобиля ему надо было проделать всего несколько шагов по тротуару. Он провел два часа у своей матери, успокаивая ее, что все обойдется, а виновные будут найдены, как уже удалось найти брошенный ими автомобиль.

Перед ним шел помощник, который проворно отключил освещение в больничном подъезде. И дверной проем, и тротуар погрузились во тьму. Только тогда Иваненко прошел наружу, дверь ему предупредительно держал один из его шести телохранителей. Плотная группа из четырех остальных раздвинулась, чтобы пропустить его, – всего лишь еще одна тень среди других теней.

Он быстро подошел к «ЗИЛу», двигатель которого работал на холостом ходу, остановился на секунду, ожидая, пока ему откроют дверь в пассажирский салон, и умер, – пуля из охотничьей винтовки попала ему прямо в лоб, пробив теменную кость, она вошла через тыльную часть черепа и глубоко засела в плече у его помощника.

Хлопок ружейного выстрела, звук попадания пули и первый крик полковника Евгения Кукушкина, начальника его охраны, – все это не заняло и секунды. Тело убитого не успело даже упасть на тротуар, – полковник в штатском подхватил его и резким движением затащил на заднее сиденье «ЗИЛа». Еще не успели захлопнуть дверцу, а полковник уже кричал: «Езжай, езжай!» – обращаясь к потрясенному водителю.

Завизжав колесами, «ЗИЛ» рванул с обочины – полковник Кукушкин держал истекающую кровью голову своего начальника на коленях. Он лихорадочно соображал: для такого человека не годился обычный госпиталь. Когда «ЗИЛ» в конце Розы Люксембург повернул, полковник включил внутреннее освещение. Представшая его глазам картина – а ему немало пришлось повидать подобных сцен в своей жизни, – показала, что его шефу не помог бы теперь никакой госпиталь. Его следующая реакция была запрограммирована в его мозгу всей его предыдущей работой: никто не должен знать. Непостижимое произошло, но никто не должен узнать об этом, за исключением тех, кому это положено. Он добился продвижения по служебной лестнице, постоянно сохраняя присутствие духа. Посмотрев на второй лимузин – «чайку» охраны, которая как раз выворачивала за ним с улицы Розы Люксембург, – он приказал водителю выбрать тихую и темную улочку не ближе двух миль от этого места и остановиться там.

Оставив замерший на обочине «ЗИЛ», все занавески которого были плотно задернуты, он расставил вокруг охрану, снял пропитанное кровью пальто и быстро пошел пешком. В конце концов ему удаюсь позвонить из отделения милиции, где его удостоверение личности и высокое звание обеспечили мгновенный доступ в личный кабинет начальника, где стоял телефон. Его соединили через пятнадцать минут.

– Мне надо переговорить с товарищем Генеральным секретарем Рудиным, срочно, – заявил он телефонистке на кремлевском коммутаторе.

Женщина знала от своих коллег по линии, что в этом требовании не было ни розыгрыша, ни нахальства. Она сразу же соединилась с помощником в здании Оружейной палаты, который задержал звонок и переговорил с Максимом Рудиным по внутреннему телефону. Рудин дал разрешение пропустить звонок.

– Да, – хрюкнул он в трубку. – Рудин слушает.

Кукушкину никогда не доводилось до этого разговаривать с ним, но ему множество раз приходилось слышать и видеть его вблизи, поэтому он был уверен, что это действительно Рудин. Он тяжело сглотнул, сделал глубокий вдох и заговорил.

На другом конце телефонной линии Рудин внимательно слушал, затем задал два коротких вопроса и дал целый ряд указаний, после чего положил трубку на место. Он повернулся к Василию Петрову, который был в это время у него, – на всем протяжении телефонного разговора он сидел, подавшись вперед, чувствуя сильную обеспокоенность.

– Он мертв, – протянул Рудин, словно бы не веря. – И не от разрыва сердца. Застрелен. Юрий Иваненко. Кто-то только что убил председателя КГБ.

За окнами часы на Спасской башне пробили полночь, а погруженный в сон мир начал медленно сползать к войне.

Глава 8

КГБ формально подчинялся Совету Министров, на самом же деле он всегда выполнял поручения Политбюро.

Ежедневная работа КГБ: назначение офицеров на новую должность, любое продвижение и политпросвещение всего личного состава, – над всем этим держит контроль Политбюро через Отдел партийных организаций Центрального Комитета. На каждой стадии продвижения по служебной лестнице за всеми сотрудниками КГБ осуществляется наблюдение, о них постоянно собирается информация, – даже сторожевые псы Советского Союза всегда находятся под присмотром. Таким образом, едва ли эта всепроникающая властная структура когда-либо способна выйти из-под контроля.

Сразу же после известия об убийстве Юрия Иваненко тайную операцию по сокрытию этого факта возглавил Василий Петров, – он получил на это прямой и недвусмысленный приказ от Максима Рудина.

По телефону Рудин приказал полковнику Кукушкину привезти оба автомобиля прямо в Москву, не останавливаться ни для того, чтобы поесть, ни для того, чтобы поспать или попить, – ехать день и ночь, заправлять «ЗИЛ» с трупом Иваненко из канистр, которые должна будет подвозить «чайка», причем это всегда должно производиться в таких местах, где никто не смог бы ничего увидеть, – даже случайный прохожий.

По прибытии на окраину Москвы обе машины сразу же направили в прикрепленную к Политбюро клинику в Кунцево, где труп с раздробленной головой втихую захоронили в сосновом лесу на территории больницы в ничем не отмеченной могиле. Похоронную команду составляла собственная охрана Иваненко, сразу же после этого всех их поместили под домашний арест в одной из разбросанных в лесу кремлевских вилл. Охрана этих людей была поручена не сотрудникам КГБ, а кремлевской службе безопасности. Только полковнику Кукушкину позволили остаться на свободе. Его вызвали в кабинет к Петрову в здание Центрального Комитета.

Идя туда, полковник страшно трусил; когда, наконец, он вышел из кабинета Петрова, чувствовал он себя не намного лучше. Петров дал ему единственный шанс спасти карьеру и жизнь: он должен был возглавить операцию по прикрытию.

В кунцевской больнице он приказал закрыть целое отделение, для охраны которого привлек сотрудников КГБ с площади Дзержинского. На работу в Кунцево перевели двух врачей КГБ, которым была поручена опека над «пациентом» в закрытом отделении, – «пациентом», который на самом деле был всего лишь пустой больничной койкой. Никого кроме этих двух врачей внутрь не допускали, – никакой дополнительной информации им не дали, но и того, что они видели перед глазами, было достаточно, чтобы запугать кого угодно, – туда было доставлено оборудование и медикаменты, которые бы потребовались при лечении сердечного приступа. Не прошло и суток, как Юрий Иваненко перестал существовать, – за исключением закрытого отделения в секретной клинике, расположенной в стороне от шоссе Москва–Минск.

На этой ранней стадии секретом поделились только еще с одним человеком. Среди шести заместителей Иваненко, кабинеты которых располагались рядом с его кабинетом на третьем этаже здания КГБ, один зам официально должен был замещать председателя КГБ в его отсутствие. Петров вызвал генерала Константина Абрасова к себе в кабинет и проинформировал о происшедшем. Новость потрясла генерала как ничто другое за его тридцатилетнюю службу в тайной полиции. Волей-неволей ему пришлось согласиться на продолжение этого маскарада.

В Октябрьской больнице в Киеве мать мертвеца окружили местные сотрудники КГБ, ежедневно она продолжала получать записки, якобы написанные ее сыном.

Наконец, три строителя, которые работали на стройплощадке, где возводился корпус Октябрьской больницы, и которые, придя на работу на следующий после выстрела день, нашли охотничью винтовку и ночной прицел, вместе со своими семьями были отправлены в один из лагерей в Мордовии. Из Москвы самолетом срочно отправили двух детективов, специализировавшихся на уголовных делах, которые должны были расследовать, как им было сказано, хулиганские действия. Полковник Кукушкин вылетел вместе с ними. Для следователей придумали такую историю: будто по двигающемуся автомобилю одного местного члена партийного руководства был произведен выстрел, пуля пробила ветровое стекло и была извлечена из обивки. Им представили настоящую пулю, извлеченную из плеча охранника и тщательно промытую. Им было приказано найти хулиганов, соблюдая при этом полную тайну. Они были сильно удивлены всем этим, но приступили к работе. Всякая работа на строящемся корпусе была прекращена, возведенное до половины здание закрыто для посещения, а следователям предоставили все необходимое оснащение для проведения их работы.

Эдриан Бесли

Когда в ребус, созданный, чтобы скрыть правду, был внесен последний элемент, Петров лично доложил обо всем Рудину. Теперь стареющему властителю предстояла самая трудная задача: проинформировать Политбюро о том, что же произошло на самом деле.



Билли Айлиш. Первая полная биография

Личный доклад доктора Майрона Флетчера из министерства сельского хозяйства президенту Уильяму Мэтьюзу, сделанный два дня спустя, превышал все ожидания специального комитета, созданного по поручению президента. Благоприятные погодные условия не только дали возможность собрать в Северной Америке избыточный урожай зерновых, но он побил все рекорды. Даже при учете внутренних потребностей и поддержании на существующем уровне помощи бедным странам излишек урожая составит у США и Канады, вместе взятых, 60 000 000 тонн.

Adrian Besley

– Господин президент, вот оно, – обратился к нему Станислав Поклевский. – Вы можете купить этот излишек в любое время по вашему выбору по июльской цене. Учитывая продвижение на переговорах в Каслтауне, комитет по ассигнованиям палаты представителей не станет ставить вам палки в колеса.

BILLIE EILISH

– Надеюсь, что нет, – ответил президент. – Если мы добьемся успеха в Каслтауне, сокращения расходов на оборону более чем компенсируют расходы на зерно. А что с советским урожаем?



– Мы работаем над его подсчетом, – сообщил Боб Бенсон. – «Кондоры» висят над территорией Советского Союза, и наши аналитики подсчитывают собранный урожай регион за регионом. Мы подготовим для вас доклад через неделю. Мы сможем сравнить эти данные с информацией от наших людей, работающих там, на месте, и дать довольно точную цифру, – в любом случае, ошибка не превысит пяти процентов.

Copyright © Michael O\'Mara Books Limited 2020



– Сделайте это как можно скорее, – попросил президент Мэтьюз. – Мне необходима точная информация о позициях Советов в каждой области, включая сюда и реакцию Политбюро на их урожай. Я должен знать их слабые и сильные места. Пожалуйста, Боб, дайте мне эту возможность.

© А. Фасхутдинова, перевод, 2020



© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Никто из тех, кто проживал в эту зиму на Украине, не забудет ту облаву, устроенную совместно милицией и КГБ, против всех, в ком был замечен хотя бы намек на националистические чувства.

Команда проекта

В то время, как двое следователей полковника Кукушкина расспрашивали во всех подробностях людей, проходивших по улице Свердлова в ту ночь, когда была сбита мать Иваненко, разбирали на части угнанный автомобиль, который совершил наезд на старушку, и внимательно изучали винтовку, усилитель изображения, а также все окрестности больничного комплекса, генерал Абрасов принялся за националистов.

Анна Фасхутдинова, переводчик:

Их задерживали сотнями в Киеве, Тернополе, Львове, Каневе, Ровно, Житомире и Виннице. Местные отделения КГБ, усиленные командами из Москвы, проводили допросы, интересуясь, казалось, лишь спорадическими всплесками хулиганских проявлений, вроде избиения сотрудника КГБ в штатском, совершенного в августе в Тернополе. Некоторым из высшего звена, проводившим допросы, сообщили также, что шум поднят в связи с выстрелом, произведенным в конце октября в Киеве, но не более.