На парковке Патрик в мучениях собирал коляску. Ему стоило немалого труда отстегнуть ремни безопасности, вытащить детские кресла с заднего сиденья и установить их на раме. Пока он трудился, мальчики следили за его стараниями все с тем же неестественным спокойствием, лишь изредка помахивая кулачками. Они продолжали время от времени издавать эти странные звуки, напоминавшие крики чаек, вторя друг другу, перебрасываясь этими криками, точно мячиком.

Наконец закончив возиться с коляской, Патрик склонился над младенцем в желтом.

– Давай-ка улыбнемся, а, Морган? – Он пощекотал ребенка под подбородком, явно чувствуя себя не в своей тарелке. – Ну хоть разок, для папочки? Нет?

Затем на мгновение наклонился к Райли, и тот ответил ему пристальным взглядом, таким же угрюмым, как и у брата.

– И ты не улыбнешься? Ну, что поделать, у всех нас был тяжелый день.

Он осторожно покатил коляску к большому знаку «вход для посетителей». Харпер шла следом.

Из домофона у входной двери раздался тот же голос, что и у ворот, – их снова попросили назвать имена. Затем дверь открылась, и они вошли внутрь, но от больничного коридора их отделяла еще одна запертая дверь, на этот раз стеклянная. Первая дверь за ними закрылась, щелкнул замок – и они оказались заблокированы в вестибюле. В окошке за толстым стеклом появилась седая женщина в огромных очках. Она шевелила губами, но звука не было.

– Я вас не слышу. – Патрик постучал пальцем по уху.

Динамик ожил, из него раздался все тот же неприятный гнусавый голос. Слова звучали нечетко и не вполне успевали за движениями губ женщины.

– Простите, – сказала она улыбнувшись. – Забыла про кнопку. Вот ваши пропуска.

Под окошком открылся передаточный лоток, Харпер заглянула в контейнер. Внутри лежали два именных бейджика с надписью «Посетитель». Один она передала Патрику.

– У кого-нибудь из вас есть с собой оружие? – спросила женщина, глядя на Харпер.

– Нет, – одновременно ответили оба.

– Медикаменты? Рецептурные или нет.

– Э-э, парацетамол, – сказала Харпер. – Это считается?

– Да. Он у вас в сумке?

– Да.

– Можете положить таблетки в лоток, пожалуйста? А в коляске есть что-то?

– Только детская сумка, – ответил Патрик. – Подгузники там и все такое.

Женщина скривилась так, будто попытка пронести в клинику «подгузники и все такое» тянула на контрабанду.

– Вы не могли бы передать мне сумку? Я обязана ее проверить. Просто положите ее в лоток. И еще, если можно, ваши телефоны, кошельки и ключи. Свои вещи вы сможете забрать на выходе.

Когда все загрузили в контейнер, раздался писк и щелчок – внутренняя дверь открылась. В коридоре их встретила администратор.

– Мистер Трантер, у меня для вас сообщение от доктора Саммер. Она хочет поговорить с вами, прежде чем вы с мальчиками пойдете к Лорен.

Патрик ушел беседовать с психиатром, Харпер осталась ждать в коридоре. Она, конечно, вызвалась присмотреть за мальчиками, но в глубине души была рада, когда он сказал, что возьмет их с собой, – их пристальные взгляды уже начинали действовать ей на нервы. До ужаса хотелось спросить, всегда они были такие или это что-то новенькое, но, учитывая обстоятельства, вопрос казался не слишком уместным.

Через несколько минут в глубине коридора зажужжал автоматический замок, и из-за массивной двери показалась медсестра лет сорока с копной густых темных волос, обрамляющих миловидное лицо. Вполне могла быть фотомоделью в молодости, с такими-то огромными глазами и величественными скулами. Она быстрым шагом прошла мимо Харпер и постучала в дверь кабинета, в котором доктор Саммер общалась с Патриком.

– Я вас провожу, – сказала она, придерживая дверь, чтобы Патрик мог выкатить коляску. Получилось не с первой попытки – несколько раз она застревала в проходе, зацепившись колесами.

Доктор Саммер вышла в вестибюль следом. Пока медсестра запирала дверь кабинета, доктор по очереди глянула на мальчиков, чуть пожав их маленькие ручки.

– Надо же, какие спокойные, – сказала она. – Такие славные мальчики.

С улыбкой на губах она развернулась уходить.

– А вы со мной не идете? – спросил Патрик.

– Нет, но я буду наблюдать. – Она кивнула в сторону камеры, установленной на потолке, рядом с пожарной сигнализацией. – А с вами будут две медсестры, на случай, если вам понадобится помощь.

Патрик, точно заблудившийся ребенок, проводил ее растерянным взглядом широко распахнутых глаз. Харпер спросила:

– Хотите, чтобы я пошла с вами?

Он кивнул.

Следуя за медсестрой и Патриком по длинному широкому коридору, Харпер обратила внимание на картины – гигантские полотна с прямоугольниками основных цветов в разнообразных сочетаниях. Из-за этих картин, развешанных по белым стенам, коридор немного походил на галерею. Стоявшая вокруг тишина усиливала ощущение, что вести себя здесь полагается с почтительной сдержанностью, а за поведением каждого внимательно следят и неизменно находят, что оно оставляет желать лучшего.

Вдруг в одной из комнат чуть дальше по коридору что-то врезалось в стену – с такой силой, что привинченные к стене картины задрожали.

– Господи, – сказал Патрик, – это… – Он в отчаянии бросил взгляд на Харпер, точно спрашивая: это ведь не Лорен?

– Нет-нет, не о чем волноваться. – Медсестра, сняв с пояса рацию, поднесла ее к губам. – Персонал в седьмую палату, пожалуйста, – бодро проговорила она и, встретившись глазами с Харпер, улыбнулась. В стену снова что-то врезалось, на этот раз еще сильнее. Две медсестры, позвякивая ключами, пробежали по коридору и ворвались в палату.

– Что это было? – спросил Патрик.

– Вот мы и пришли, – сказала медсестра, остановившись у двери с номером одиннадцать. Она постучала, затем открыла небольшое окошко и заглянула внутрь. Раздался звук поворачиваемого в замке ключа, дверь открылась вовнутрь, и из-за нее показалась еще одна медсестра, заметно менее дружелюбная.

– Лорен, деточка, – позвала она, – тут к тебе пришли.

Лорен, настороженно ссутулившаяся в кресле у окна, казалась будто бы меньше ростом. Ее ноги были заляпаны засохшей речной грязью. Медсестра, открывшая дверь, присела в кресло с ней рядом, но осталась настороже, точно готова была вскочить в любую секунду. Лорен подняла глаза.

– Ой, – произнесла она, указав на коляску. – Ой, нет. Я думала, что готова, но нет, еще нет.

Она встала, попятилась и, упершись спиной в оконную решетку, замерла на месте, обняла себя руками, глаза ее широко распахнулись от страха. Патрик шагнул в комнату.

– Милая, – сказал он, – что такое?

– Нет, Патрик, пожалуйста, убери их. Прости, я не могу.

– Лорен… – пробормотал Патрик, но она замотала головой, все громче повторяя: нет, нет, нет. Медсестра заслонила ее собой, живым барьером встав между ней и мужем.

– Давайте попробуем попозже, – сказала она той сестре, что пришла с Патриком. Вдвоем они вывели его за порог, и медсестра Лорен захлопнула за ними дверь. В тишине коридора громко лязгнул замок.

Малыши в коляске выглядели напуганными и почти сразу расплакались, наморщив свои маленькие личики.

– Ну-ну, не плачьте, тише, – сказал им Патрик, качая коляску. Тише, разумеется, не стало. Было что-то механическое в том, как они плакали – настойчиво и непреклонно. Пока один делал вдох, второй вступал, не допуская ни мгновения тишины, заполняя пространство вокруг себя пронзительными воплями, которые составили бы достойную конкуренцию скрипу ножовки по металлу. Сквозь весь этот шум из-за двери палаты одиннадцать доносился приглушенный плач Лорен и тихое воркование медсестры, пытающейся хоть как-то ее утешить и успокоить.

У Патрика в глазах тоже стояли слезы. Харпер протянула руку и похлопала его по плечу. Она прониклась к нему сочувствием – теперь, когда видела его беспомощность, такое очевидное бессилие. Близнецы все плакали и плакали.

– Ну что ж, – сказала медсестра, берясь за ручку коляски и разворачивая ее в обратную сторону. – Кажется, мальчики чуточку устали. Может, немного пройдемся?



Обратно они с Харпер ехали молча до самого водохранилища Нью-Риверби, мерцающие серебристые воды которого заполняли долину, переливались через горизонт. После целого месяца жары озеро заметно обмелело. На обнажившемся берегу виднелись невысокие руины стен, а из самой середины, точно острие ножа, прорезавшее поверхность воды, торчал шпиль старой Селвертонской церкви.

Харпер было куда приятнее возвращаться без близнецов, она наслаждалась тишиной и покоем, воцарившимися в машине. Когда они выехали на виадук, Патрик, который до этого сидел ссутулившись, прижавшись виском к стеклу, поднял голову и несколько секунд молча разглядывал пейзаж за окном.

– Не надо было оставлять с ней детей. Это небезопасно.

– Мне кажется, не стоит переживать, – ответила Харпер. – В клинике обо всем позаботятся, они знают, как поступать в таких случаях. Врач ведь сказала, что Моргана и Райли не оставят наедине с Лорен ни на мгновение, пока не будут уверены, что это безопасно.

– Вы же ее видели.

– Да, – сказала Харпер. – Но ей помогут.

– Она не в состоянии заботиться о них. Надо было забрать их домой.

– Если бы вы их забрали, Лорен не смогла бы остаться в этой клинике. Там принимают только матерей с детьми. Поверьте, не в ваших интересах, чтобы ее перевели в общее отделение. «Хоуп-Парк», может быть, чем-то и напоминает тюрьму, но альтернатива… Лучше вам не знать.

– Почему? – спросил Патрик. – Что с ней не так?

В Селверском психиатрическом отделении специализированного типа она была лишь единожды – брала показания. Один из заключенных признался в давнем убийстве. Стоп, каких еще заключенных, упрекнула она себя. Пациентов, разумеется, пациентов, хотя, по правде говоря, больница эта оказалась пострашнее любой тюрьмы, в которой ей доводилось бывать. Сильнее всего Харпер всегда впечатляли детали: к примеру, этот звук, с которым чьи-то зубы ударились о металлическое изголовье кровати – фарфоровый звон, чавканье плоти; или другой звук – хруст суставов, треск натянутых до предела связок, когда кому-то умелым движением заломили за спину руки; и тот момент, уже после возвращения, несколько часов спустя, когда, стоя в собственной ванной, она машинально протянула руку, чтобы протереть зеркало, и тут только поняла, что пятна на ней самой – на лице, на белой рубашке – мелкие розовые кляксы слюны, смешанной с кровью, напоминание о том, как по коридору мимо протащили человека, окровавленного, задыхающегося.

– Не думайте об этом сейчас, – сказала Харпер, прикидывая, к кому обратиться в случае чего, как уберечь Лорен от этого места. – Туда ее не переведут. Она обязательно поправится, она очень любит своих детей.

– Ну да, – растерянно согласился Патрик. – И я раньше так думал.

Он попросил высадить его у дома сестры. Когда Харпер остановилась и заглушила двигатель, он вяло улыбнулся, поблагодарил ее и открыл дверь.

– А вы, оказывается, хороший человек, Харпер. У нас были некоторые разногласия, но сегодня я бы без вас не справился.

Она кивнула.

– Я свяжусь с вами, чтобы взять показания.

– Показания? Меня-то зачем допрашивать?

– Затем, что вы, кажется, знакомы с подозреваемой. Молодая женщина, волосы темные, длинные. Очень стройная. Весьма несговорчивая. Никого не напоминает?

– Нет, – ответил Патрик, но потрясенное выражение его лица говорило само за себя. Харпер точно знала, о чем он думает, потому что и сама думала о том же: как следила за ним, как увидела его – застукала – на парковке с той заплаканной девушкой, той же девушкой, которую сегодня поймали у реки. Как, еще не зная, что за ним наблюдают, он взял эту девушку под локоть и потащил куда-то, явно желая лишь одного – избавиться от нее поскорее.

Глава 25

В кабинете для допросов было жарко, хотя вентиляция явно работала: кондиционер под потолком жужжал и потрескивал – даже слишком громко, будто в нем что-то застряло. Государственный защитник Джеймс Крейс, молодой человек в модных больших очках с толстыми линзами, прижимал ко рту и носу платок, точно викторианский денди, спасающийся от смога. Еще до того, как Харпер успела сесть, ей стало ясно зачем: от подозреваемой исходил сильнейший запах пота и речного ила. Она полулежала в кресле напротив, прикрыв глаза, вокруг ее лица свисали нечесаные пряди грязных волос. Кто-то поставил перед ней пластиковый стаканчик с чаем. Из угла кабинета красным огоньком светила камера – значит, запись идет.

– Давайте с самого сначала, – сказала Харпер. – Мы проверили ваши отпечатки по базе, и похоже, что до сего момента у вас не было противоречий с законом. Система вас не распознала.

Подозреваемая промолчала.

– Мы также проверили номер вашей машины. Агентство регистрации транспортных средств вас знает. Но не могли бы вы подтвердить свое имя? Для видеопротокола.

Девушка снова ничего не ответила, и Харпер продолжила:

– Если хотите и дальше сохранять с законом хорошие отношения, очень советую все-таки подтвердить свою личность. Я не постесняюсь вам вменить воспрепятствование расследованию, если до этого дойдет.

Она подождала еще минуту, затем начала вставать из-за стола. Тут вмешался адвокат.

– Подождите, – сказал он. – Она будет сотрудничать, правда, Наташа?

Девушка пробубнила что-то нечленораздельное.

– Погромче, пожалуйста, – сказала Харпер.

– Меня зовут Наташа Даулинг.

– Вот и славно, – сказала Харпер. – Не так уж сложно, правда? Что ж, мисс Даулинг, расскажите мне, пожалуйста, что вы делали, когда мы с вами встретились сегодня днем?

Девушка, казалось, снова спряталась в свою раковину. Она молчала.

– Наташа, – сказала Харпер чуть мягче, – разговаривать со мной в ваших интересах. Ситуация у вас, мягко говоря, не самая выигрышная. Арестовали вас по подозрению в похищении, но обвинения могут выдвинуть и похуже – в деле замешаны дети.

– Вы же сами там были, – сказала подозреваемая после паузы. Ее голос звучал громче и глубже, чем прежде. – Вот вы мне и расскажите, что я делала.

– Я знаю только то, что видела. Я хочу, чтобы вы мне рассказали, что происходило с вашей точки зрения.

– И что это изменит? – сказала Наташа, протянув руку к стоявшему перед ней стаканчику. – Вы про меня уже явно все поняли, скажете нет? – Она глотнула чаю, но тут же выплюнула его обратно и с размаху поставила стаканчик на стол, прокомментировав: – Ну и дрянь. – Немного чая выплеснулось через край, на серой ламинированной столешнице расплылась бледная лужица. Белесая пленка остывшего молока уныло повисла на краю стаканчика мертвой, сморщенной молочной кожицей, вполне подтверждая ее мнение. Харпер бросила на стаканчик хмурый взгляд.

– Если хотите, расскажу вам, что я думаю, – сказала она.

– Я вся в предвкушении. – Наташа скрестила на груди руки.

– Я думаю, что у вас свои счеты с Патриком. Думаю, вы забрали его детей, чтобы ему отомстить.

– Кто такой Патрик?

– Вы прекрасно знаете, кто это. Я видела вас вместе около его офиса пару недель назад.

Наташа долго молчала. Адвокат успел несколько раз высморкаться, закашляться, извиниться, снова закашляться. Харпер со вздохом взглянула на часы. Она уже почти собралась уходить, когда девушка вдруг заговорила. Голос ее звучал совсем иначе – сделался тоненьким, почти детским.

– Я же вам тогда сказала. Так и знала, что вы мне не поверите. Какая разница, что я буду говорить, это ничего не изменит.

– Скажите еще раз. Для протокола.

Наташа говорила так тихо, что Харпер пришлось податься вперед, чтобы расслышать ее слова.

– Я их спасала.

– Спасали?

Наташа кивнула, дернула темной бровью.

– Это правда. Думала, меня за это поблагодарят, а не арестуют.

– В каком смысле спасали?

– В прямом – забрала их не я. Я их нашла – коляска была спрятана в лесу. Хотела поскорее передать полиции и решила срезать через реку, но застряла. И тут явились вы.

– Вас кто-нибудь видел? В смысле как вы нашли детей? Кто-то может подтвердить ваши показания?

Наташа покачала головой:

– Нет, я была одна. Именно поэтому совершенно не важно, что я скажу, так ведь?

Харпер задумалась. Могло ли это быть правдой? Мог ли кто-то другой украсть коляску? Она постаралась взглянуть на ситуацию непредвзято. Других подозреваемых у них не было, да и свидетелей тоже, кроме самой Харпер, – во всяком случае, больше никто пока не объявился. А видела-то она всего ничего – каких-то несколько секунд, сразу после того, как она выбежала за поворот речного русла, заметила в воде женщину с коляской, проорала: «Стоять! Полиция!» – и бросилась за ней. Наташа тут же отпустила коляску, выбралась на берег и сделала ровно то, что делают преступники, – попыталась сбежать. И все это за считаные мгновения, пока молния раздирала небо у них над головами.

– Зачем вы тогда побежали, если собирались передать детей полиции? Бросили их и попытались удрать. Не очень-то доблестный поступок.

Наташа опустила глаза.

– Это правда. Я запаниковала. Я знала, что вы из полиции, и понимала, как выгляжу со стороны – стоя посреди реки с этой коляской, с пропавшими детьми, которых все вокруг ищут. – Она снова посмотрела Харпер в глаза: – И ведь я не ошиблась?

– А как вы там оказались? Что вы вообще там делали?

– Гуляла. Отличное место для прогулок.

Какая очевидная ложь. Но напрямую выражать недоверие к словам подозреваемого – это мощный прием, очень действенный, его лучше попридержать. Поэтому Харпер просто спросила:

– С какой стороны вы пришли?

– Приехала из города. Припарковалась неподалеку.

– Но ни у пруда, ни у кафе вы машину оставлять не стали.

– И что?

– Да нет, ничего, просто гуляющие обычно паркуются там. А вашу машину мы нашли на границе леса, ближе к холмам. Кстати, как раз недалеко от того места, где вас задержали.

Наташа молчала, пристально глядя в глаза Харпер.

– Вы следили за Лорен в парке?

– Нет. Говорю же, я гуляла. С чего бы я стала за ней следить? Откуда я должна была знать, что она тоже приедет?

– Ага, – сказала Харпер. – То есть Патрика вы не знаете, но зато знаете, кто такая Лорен?

Крейс закатил глаза и, высморкавшись, начал что-то судорожно строчить. Когда Наташа взглянула на него, он выставил вперед ладонь: прекратите говорить. Она перевела взгляд обратно на Харпер:

– Я… Без комментариев.

– Для видеопротокола: так как обвиняемая отрицает факт знакомства с Патриком Трантером, я демонстрирую ей расшифровку переписки по эсэмэс.

Харпер положила перед Наташей планшет.

– Также для видеопротокола. Я зачитаю текст сообщений. Поправьте меня, если что-то будет не так.

Харпер начала читать нужный фрагмент со своей распечатки. Наташа не отрываясь смотрела на экран планшета.

Телефон Наташи Даулинг.
Патрику Трантеру (ПТ) от Наташи Даулинг (НД)
21.07, 01:45
Интересно, каково тебе будет, если я покончу с собой? Хоть заметишь?
01:51
Мне очень стыдно за последнее сообщение. Обещаю больше не писать. Мне просто очень плохо
12:03
Я знаю, что ты скорее всего откажешься, но, может, встретимся, попьем кофе? Просто поговорим. Мне очень нужно тебя увидеть
23:34
Не понимаю, как ты можешь вот так запросто отключить свои чувства. Я так не могу. Мне нужно с тобой увидеться
22.07, 00:09
Ты конченый ублюдок, ненавижу тебя, надеюсь, ты сдохнешь
НД от ПТ:
00:10
Это мое последнее сообщение. У меня недавно родились дети, жена нездорова. Мне жаль, если я причинил тебе боль, но у меня нет времени с тобой разбираться. Оставь меня в покое, пожалуйста. Надеюсь, ты обратишься за помощью, она тебе явно нужна
ПТ от НД:
00:39
Ты пожалеешь об этих словах. Очень сильно пожалеешь
01:44
Думаешь, разрушил мою жизнь, и можно теперь спокойно наслаждаться своей? Так не работает, нельзя и чужое растоптать, и свое сохранить.
07:48
Прости, пожалуйста, я не хотела. Я ужасно по тебе скучаю. Звони мне в любое время. Можно я тебя встречу с работы, попьем кофе?


Харпер положила распечатки на стол.

– В свете этих доказательств, может быть, расскажете мне, откуда вы знаете Патрика Трантера?

Наташа взглянула на адвоката, тот кивнул. Девушка устало подняла глаза на Харпер, затем снова опустила.

– Мы встречались. Ну или я думала, что встречаемся. Познакомились в баре, месяца четыре назад.

– И недавно он попытался разорвать ваши отношения?

– Да.

– Но вы этого не хотели.

– Пожалуй, так.

– Думаете, можно заставить человека вас полюбить, угрожая его семье?

– Я не угрожала.

– Ну как же, – Харпер ткнула в экран, – вот вы пишете, помимо прочего: «Нельзя и чужое растоптать, и свое сохранить». Вполне тянет на угрозу. А в свете сегодняшних событий именно так и будет истолковано: как угроза отнять у Патрика детей. Причинить ему боль, так же как он причинил боль вам.

Наташа одним пальцем отодвинула от себя планшет.

– Пишу, да. А еще я пишу: «Прости, я не хотела». Не делала я того, в чем вы меня обвиняете.

– Патрик – женатый человек. Вы не могли этого не знать, когда вступали с ним в связь. На что вы рассчитывали?

– Он говорил, что между ними давно ничего нет. Что у его жены серьезные проблемы с головой, и он живет с ней только потому, что о ней больше некому позаботиться, нужно время найти кого-то, сиделку какую-нибудь. Про детей я ничего не знала почти до самого их рождения. – Она вся напряглась, плотно сжала губы.

– Вы не знали, что его жена беременна?

– Нет. Узнала, только когда она уже должна была вот-вот родить.

– Можно понять, почему вы разозлились.

– Да.

– И почему хотели ему отомстить.

– Ну, может, и хотела, но не так же.

– Лорен – легкая мишень. К тому же остался-то он в итоге с ней, а не с вами. Нетрудно представить, почему вы могли бы ополчиться против нее и детей. Ведь это они стоят между вами и Патриком.

Наташа невесело усмехнулась:

– Бред. И вообще, я ее не знаю. В жизни с ней не встречалась, даже понятия не имею, как она выглядит.

– Ни одной их совместной фотографии не видели? И в соцсетях ее ни разу не искали? Если что, это нетрудно проверить – ваши ноутбук и телефон у нас.

Наташа выпятила нижнюю губу, точно капризный ребенок.

– Ну ладно, знаю я, как она выглядит.

– Значит, вы видели ее сегодня? Вы ее узнали?

Наташа не ответила. Крейс что-то шепнул ей на ухо, она буркнула:

– Без комментариев.

– Вы ехали за ней на машине, так ведь?

– Без комментариев.

– Где вы были тринадцатого июля?

– Без… Июля? Июль-то при чем?

– Эта дата вам ни о чем не говорит?

– Не знаю. Это было сто лет назад.

– Если верить переписке в вашем мобильном, в тот вечер Патрик вас бросил. Ровно в этот же день родились близнецы.

– Значит, сами знаете, где я была. На самом дне. Меня бросили, и, если я правильно помню, занималась я тем, что обильно заливала свое горе.

– В вашей переписке есть сообщение, где вы грозитесь прийти к нему домой. Он пишет, что находится в больнице, вы отвечаете, цитирую: «Ну что ж, раз так, может, загляну туда».

– Ну разумеется, я туда не пошла. На это вы намекаете?

– Жена Патрика уверена, что той ночью кто-то приходил в родильное отделение и угрожал ей. Есть запись, которая подтверждает этот факт, и очень скоро я получу ее полный анализ. Как вы думаете, Наташа, чей голос я услышу?

– Мне-то откуда знать? Судя по тому, что Патрик рассказывал про свою психанутую жену и ее воспаленное воображение, она все это сама и придумала.

Глава 26

За секунду до того, как открылась дверь, Лорен думала, что готова, но стоило ей увидеть коляску, как у нее перехватило дыхание. Ярко-зеленый цвет, который она сама же и выбрала, внезапно показался ей цветом речных водорослей. Патрик, всегда такой уверенный, выглядел растерянным и нерешительным – хватило одного его испуганного взгляда, чтобы маска спокойствия слетела с ее лица. Она почти физически ощущала присутствие этих существ в коляске, чувствовала, что они хотят к ней, ждут от нее чего-то, и невольно отпрянула, не смогла усидеть на месте, слишком силен был порыв. Но едва дверь закрылась за ними, едва она разжала пальцы и отпустила оконную решетку, чувствуя ошметки белой краски под ногтями, она поняла, что совершила громадную ошибку.

Из коридора доносился детский плач – чужой, не Моргана и Райли. Сознание Лорен было настроено улавливать крики ее малышей: их плач моментально выдергивал ее из любых размышлений, из груди тут же начинало сочиться молоко. Морган и Райли плакали каждый по-своему, а эти крики за дверью, высокие и пронзительные, казалось, сливались в один. Ее мысли, вместо того чтобы смешаться, зазвучали в голове лишь отчетливее. Грудь никак не отреагировала. Что и требовалось доказать: это подменыши. Ее ум и тело понимают это. Поэтому и ум, и тело подвели ее – она запаниковала, закричала, вцепилась в решетку, пытаясь сбежать, вместо того чтобы притвориться, будто все порядке, вести себя спокойно, продемонстрировать всем, что ее нужно отпустить.

Плач звучал все дальше и постепенно стих. Сестра Полин весьма покровительственным тоном объясняла ей, что все хорошо, просила успокоиться. Лорен почти сразу перестала плакать и села обратно в кресло, думая: я все испортила. Впору было бы впасть в отчаяние. Но нельзя. Нет на это времени. Морган и Райли пропали. А она не сумасшедшая, что бы они там себе ни думали.

– Ну, ты чего? – спросила Полин.

– Не знаю, – ответила Лорен. – Простите.

– Ты разве не хочешь повидать своих малышей?

– Хочу, – ответила Лорен. – Конечно хочу. Больше всего на свете.

Это была правда. Подумав о том, как сильно ей хочется увидеть Моргана и Райли, Лорен снова расплакалась, отчаянно и беспомощно, но почти сразу заставила себя остановиться. Чтобы снова увидеть малышей, придется сначала подпустить к себе этих самозванцев, притвориться, будто не заметила подмены. Нужно, чтобы медсестра поверила и убедила в этом врачей.

– Я сама не понимаю, что произошло. Пусть Патрик принесет их назад, я очень хочу их увидеть, правда.

– Не будем спешить, хорошо? Пока что малышей отправят в ясли, а потом, когда будешь готова, принесут тебе снова, договорились?

– Хорошо. Но когда?

– Ты не переживай, лапочка. Детки такое чувствуют.

– Я и не переживаю, я совершенно спокойна, – поспешно сказала Лорен, но вышло торопливо и, судя по взгляду Полин и ее вскинутым бровям, не слишком убедительно.

Медсестра включила ей телевизор, точно соску ребенку сунула. Затем достала блокнот и целую вечность строчила – записывала все, что Лорен сказала и сделала, все, чего не следовало бы знать психиатру. Рука Лорен дернулась – ей хотелось схватить этот блокнот и повырывать все страницы. Должен быть какой-то способ до него добраться.

В дверь постучали, чей-то голос крикнул: «Ужин!» Полин спрятала блокнот, поднялась и открыла дверь.

– Замечательно, спасибо, – сказала она кому-то, дверь скрипнула, закрываясь.

Полин вернулась с подносом, поставила его на колени Лорен. Мерзость. На липкой поверхности, притворяющейся деревом, стояли две пластиковые миски и тарелка с какой-то непонятной субстанцией, испускающей сильный запах мяса, жира и переваренных овощей. Ничего из этого Лорен по доброй воле не стала бы даже ко рту подносить. Приборы тоже пластиковые – металлические пациентам не доверяют. «Но ничего, из этих тоже можно сообразить что-нибудь острое», – подумала Лорен.

Медсестра наблюдает, важно не сплоховать. Ситуация не самая выигрышная, особенно после того, что случилось. Чтобы выбраться отсюда, пока еще не слишком поздно, нужен план.

Самое главное – не терять над собой контроля, нельзя допустить новых ошибок. Где-то там Морган и Райли ждут, когда она их спасет, и никто, кроме нее, не понимает, что на самом деле произошло. Существам в телах ее малышей удалось одурачить всех остальных. Это, в общем, и неудивительно – она и сама бы не поверила, что так бывает, если бы это не происходило с ней прямо сейчас. Но почему это случилось именно с ней? Может, она это все заслужила, потому что была плохой матерью? А может, потому, что не полюбила малышей сразу, в ту же секунду, как они появились на свет, – как все нормальные матери?

Это правда, сразу не полюбила, зато полюбила позже. Любовь просочилась в нее капля за каплей. Медленно. Точно она пила ее маленькими глоточками. Любовь одурманивала. Накапливалась. Разрасталась как снежный ком. Потихоньку – медленно, но неудержимо, пока она не опьянела от любви, пока эта любовь не заменила ей все. Она любила своих детей, в этом было ее предназначение. Этому посвящена была каждая ее мысль, каждое действие, каждое ощущение. Все ее планы и мечты были о них, с ними, для них, из-за них – из-за этой любви, которая не обрушилась на нее сразу, а подкрадывалась медленно, непреклонно, неумолимо. Именно поэтому ее так потрясло исчезновение этой любви – мгновенное, как по щелчку. Она смотрела на этих существ в коляске и не чувствовала любви – только не к ним. Любовь спряталась, угнездилась где-то внутри – мучительной тоской, зияющей пустотой. Она устремлялась к настоящим малышам, где бы они ни были сейчас, где бы ни прятала их эта чудовищная женщина. Под водой? Не важно. Лорен их найдет. Потому что она мать, и это ее долг.

Не переставая наблюдать за тем, как Лорен изучает содержимое подноса, Полин вытащила из кармана блокнот с ручкой и пристроила их на коленке. «Если я не стану это есть, – подумала Лорен, – что она там напишет?» Надо положить конец этим предательским заметкам. Все доказательства должны быть в ее пользу. Лорен откашлялась и потянулась за приборами. Она подняла ко рту вилку с комком бежево-коричневой массы, задержала дыхание, проглотила. Полин с улыбкой кивнула и сделала короткую заметку. Но что она написала? «Лорен хорошо поела? Лорен сделала вид, что ей нравится еда? Лорен не сразу решилась приступить к еде? Лорен съела ужин, хотя явно не хотела?»

Пахла еда отвратительно. Она глотнула теплой воды из пластикового стакана, но вкус этой склизкой дряни так и остался на языке. «Будь это стекло, – подумала она, ставя хлипкий стаканчик обратно на поднос, – я бы всерьез задумалась, а не использовать ли его в качестве орудия побега». Она бросила взгляд на Полин, которая пялилась на нее, даже не пытаясь этого скрыть. Им так положено, что ли? Это же просто не по-человечески. Под таким пристальным наблюдением у кого угодно крыша поедет, они что, сами не понимают? Ее разглядывали так тщательно, что Лорен задумалась, не написано ли чего лишнего у нее на лице, и постаралась придать ему непроницаемое выражение, но вдруг поняла, что ужасно устала и на все это совершенно нет сил. Она отвернулась к окну. Снаружи, на высохшем, стоптанном до земли газоне барахтались в пыли воробьи.

– Ты чего, зайка, не хочешь есть? – спросила Полин. Казалось, она что-то подозревает. Позволяется ли здесь не хотеть есть?

– Нет, не очень, если честно, – ответила Лорен, чувствуя, что слова звучат как-то неестественно. Как будто она врет, хотя это чистая правда – в животе такая тяжесть, точно камень проглотила. Она заставила себя положить в рот еще один склизкий комок. Проглотила. Улыбнулась. – Но все очень вкусно. – Эта ложь, на удивление, прозвучала убедительнее правды. Только бы не блевануть, только бы не блевануть. Она глотнула еще воды, но липкая дрянь пристала к зубам, покрыла их ворсистым крахмальным налетом.

– Может, хоть сладкое? – спросила Полин. – Сегодня пудинг с заварным кремом, хочешь?

В такую жару? Кто вообще ест заварной крем летом?

– Я не очень люблю сладкое, – сказала Лорен.

То, как Полин пялилась в тарелку с оранжево-желтым десертом, напомнило ей виденный когда-то фильм, в котором женщина-зомби на званом ужине сожрала собственное ухо. А Полин все смотрела и смотрела, даже губы облизнула.

– Может, вы хотите? – спросила Лорен. – Угощайтесь.

Уговаривать ее не пришлось. С готовностью взяв в руки тарелку и пластиковую ложку, она отрезала огромный кусок пудинга и закинула его в рот, перемазав губы кремом. Только бы не блевануть, только бы не блевануть.

– Вкуснятина, – сообщила она с набитым ртом. Лорен отвернулась. Воробьи улетели.

Расправившись с пудингом всего за четыре или пять заходов, Полин вернула пустую тарелку на поднос. Лорен уставилась на желтую мазню, на облизанную, блестящую от слюны ложку.

– Вот и заморили червячка. – Сестра похлопала себя по животу.

Еще не все потеряно. Еще есть шанс. Семьдесят два часа, чтобы убедить врачей, что она в порядке, что ее не нужно держать здесь дольше. Привезли ее в обед, с этого момента, наверное, и начался отсчет. Время идет. Она повернулась к Полин:

– Мне кажется, я готова.

– Готова? – переспросила та.

– Да, – сказала Лорен. – Готова увидеть мальчиков. Они, наверное, голодные. Обычно я их кормлю в это время.

– Точно? Такого представления, как в прошлый раз, нам не надо. Малютки только расстроятся.

– Я понимаю. Мне кажется, тогда я просто… ну, как-то все навалилось. Теперь я готова. Ужасно хочу их увидеть.

Полин призадумалась, быстро записала что-то в блокнот.

– Ладно, – сказала она. – Хорошо. Попрошу Сьюзен, чтобы их принесли из яслей.

Она повернула в замке ключ и вышла в коридор, придерживая дверь ногой, чтобы не захлопнулась. До Лорен донеслись звуки приглушенного разговора: Полин что-то говорила в рацию, другая медсестра отвечала. Почему для этого потребовалось выходить в коридор? О чем они там разговаривают?

Через минуту сестра Полин вернулась, на ходу цепляя рацию обратно на пояс.

– Через пару минут привезут, – сказала она. – Тебе повезло, они пока спят, кушать не просили, но скоро должны проснуться. Вот они обрадуются, если их мамочка покормит. Только ты ведь помнишь, что грудью пока нельзя? Из-за лекарств.

Лорен изобразила разочарование. На самом деле от одной мысли о том, чтобы кормить грудью этих подменышей, ей делалось тошно, и она была страшно рада, что из-за препаратов ее молоко приходилось выливать.

– Хоть увижу их, уже счастье, – сказала она.

– Ну, ничего, скоро уже будет можно.

– Что можно?

– Кормить грудью. Конечно, зависит от того, что будут тебе давать. Для снятия тревожности есть и такие препараты, которые кормить не мешают.

Волна паники. Нет.

– Здорово, – сказала Лорен, не отрывая взгляда от экрана телевизора, от лица мужчины в строительной каске, который с улыбкой говорил что-то, указывая на бетонный каркас строящегося дома у себя за спиной. Чувствуя, как в висках пульсирует кровь, она сделала медленный глубокий вдох, сосредоточилась на дыхании.

В дверь постучали.

– А вот и они, – сказала Полин, щелкнув кнопкой отключения звука на пульте.

Не паникуй, сказала себе Лорен. Это всего лишь два маленьких беспомощных комочка, что бы там ни сидело у них внутри. Они не могут тебе навредить. Бояться нечего.

Дверь открылась, и в комнату вошли еще две медсестры – одна повыше, вторая пониже, каждая со свертком в руках.

– Сладкие какие, – сказала Полин. – Спят как ангелочки. Девочки, можете их положить в кроватку.

– Мы бутылочку им еще не давали, – сказала та, что пониже. – В последний раз их папочка кормил. С тех пор спят и спят, такие славные детки.

– Чудесно, – сказала Полин.

– Планируете их на ночь оставить? – спросила все та же медсестра. – Или нам вернуться и забрать их через пару часиков?

Лорен задумалась над ответом, но потом осознала, что спрашивали не ее, а Полин. Пациентке слова, разумеется, не давали.

Сестра Полин взглянула на Лорен и с сомнением нахмурилась:

– Посмотрим, как пойдет.

– Ладно, думайте тогда. – Сестры повернулись уходить.

– А Патрик все еще здесь? – спросила Лорен.

– Нет, милая, – сказала низенькая медсестра. – Уехал домой с час назад. Завтра еще приедет.

Сумерки быстро сгущались. Вторая сестра, та, что повыше, уходя, включила в палате свет.

С закрытыми глазами они вполне могли сойти за нормальных детей. Но Лорен не обязательно было видеть их глаза, чтобы понимать – что-то с ними не так. Стоя возле кроватки, они с сестрой Полин разглядывали две крохотные фигурки – дышат в унисон, два животика синхронно поднимаются и опускаются. Полин успевала присматривать и за самой Лорен.

– Так что, мамочка, – сказала она, – кто из них кто?

Не знаю, подумала Лорен, их не различить. Они же как две капли воды, только одежки разных цветов. Лишь теперь, когда их подменили, она понимала, что чувствовали другие люди, глядя на близнецов. Они были до того одинаковые, что становилось жутко.

– В зеленом Райли, – сказала Лорен, чувствуя, как ускоряется сердцебиение, но стараясь, чтобы голос звучал ровно. – В желтом Морган.

Она посмотрела на Полин, а когда перевела взгляд обратно на младенцев, их глаза уже были открыты. Она проглотила возглас паники, удержала одну руку другой, чтобы не закрыть ладонями рот. Оба подменыша проснулись и сосредоточенно, не открываясь следили за ней. Крохотные ротики сжаты, миниатюрные ладошки сложены вместе.

– Кто это у нас тут? Морган и Райли, вот кто, – просюсюкала Полин. – Мамочка так по вам соскучилась. Да, мамочка?

Три пары глаз уставились на Лорен, ожидая ее ответа. Медсестра хотела, чтобы она и впрямь оказалась сумасшедшей, это было совершенно ясно. Хоть повеселее будет работать. Но чего от нее хотели эти два младенца? Глаза у них были стариковские, много чего повидавшие. К тому же у ее мальчиков радужки кристально-голубые, с серым ободком по краю, точно как у Патрика, а у этих – уже зеленеют. Становятся цвета речного ила.

– Да, еще как соскучилась, – сказала Лорен, ощущая на себе взгляды не только людей, но и камеры видеонаблюдения, смотревшей с потолка. Из-за этой камеры она чувствовала себя не в своей тарелке, приходилось разыгрывать какой-то нелепый спектакль. Ты сможешь, сказала она себе. Просто сделай вид, что любишь их, ты же знаешь, как должна себя вести любящая мать.

– Сокровища мои, как же мне без вас было плохо.

По щекам заструились слезы – настоящие. Полин похлопала ее по плечу. Младенцы с минуту завороженно за ней наблюдали, затем повернулись друг к другу, и Лорен успела заметить, как они переглянулись – за секунду до того, как разразиться плачем. Их плач звучал точно как ее собственный. Они ее копировали. У Лорен перехватило дыхание, всхлипы застряли в горле. Близнецы продолжали издавать свои противоестественные звуки.

– Проголодались, да? – сказала Полин, явно не замечая, что младенцы в точности воспроизводят тихий плач матери – взрослый плач. Грудные дети кричат совсем не так.

Пока Лорен смотрела на них, стараясь не таращиться слишком уж изумленно, Полин отошла к столику у кроватки, на котором стояли бутылочки и молочная смесь, и, взяв в руки пустую бутылочку, воскликнула:

– Ох ты ж ешкин кот. Кипяток-то забыла. Подожди немножко, лапочка.

Едва за ней закрылась дверь, как оба подменыша прекратили свои жуткие попытки спародировать плач Лорен и, внезапно успокоившись, принялись внимательно ее разглядывать. Неужто похвалы ждут? «Слышала, слышала? Похоже получилось? Ну разве мы не сообразительные?» Лорен вздрогнула. Она с радостью отошла бы в дальний угол комнаты, но камера за спиной все видит. Разглядывая копии своих детей, она думала: чего вам надо? Когда она склонила голову набок, оба младенца сделали то же самое. И тут послышался шепот. Зазвучал с обеих сторон, в каждом ухе. Жалобный и ужасно далекий – может, всего лишь плод воображения. Одно слово: мама.

Дверь открылась, и Полин вкатилась внутрь, держа в руках две бутылочки с кипятком.

– Прости, милая. Ты в порядке? – Явно нервничая, она проверила малышей, ласково потрепала каждого за щечку. Затем бросила взгляд на камеру в углу. Тут Лорен поняла, отчего она разнервничалась. Ей нельзя оставлять меня с ними одну.

– Эта камера, – спросила Лорен, глядя ей прямо в глаза, – она записывает?

Полин отвернулась и выставила на столик бутылочки, соски и здоровенную банку со смесью.

– Это система наблюдения, – ответила она. – Чтобы мы точно знали, что ты идешь на поправку.