Юба Билл встал, подошел к открытой стеклянной двери, притворил ее, направился к другой двери, взглянул на Айлингтона, помедлил в нерешительности и возвратился к своему креслу.

Мэтью как раз заканчивает звонок, когда рядом с ними останавливается небольшой белый фургон и из него выходит человек в форме охранника.

– Эй, вы кто такие? Что тут делаете? Это частная территория. Здесь нельзя находиться, дом предназначен под снос, который состоится сегодня. Вы что, объявления не видели? Ими весь фасад обклеен.

— Вроде бы я никогда не говорил тебе, что я женат? — сказал он, подняв глаза на Айлингтона и безуспешно пытаясь изобразить залихватский смех.

– Ох, черт! Как же я сразу не сообразил? – Лицо Джека выражает крайнюю тревогу. Он быстро вертит головой. – Но почему здесь? Что это за чертовщина, Мэтью?

— Нет, — ответил Айлингтон, огорченный не столько этими словами, сколько тоном, каким они были сказаны.

— А как же! — воскликнул Юба Билл. — Тому уже три года, Томми, три года!

– Ясно. Полиция уже едет. – Мэтью смотрит на охранника в упор. – Свяжитесь с бригадой подрывников, пусть пришлют сюда кого-то из старших, и побыстрее. Надо все остановить. Мне нужно название компании.

Билл в упор смотрел на Айлингтона. И тот, понимая, что от него ждут каких-то слов, проговорил первое, что ему пришло в голову:

— А на ком же ты женился?

– Чего ты тут раскомандовался-то? Кто ты такой вообще? Дом полностью огорожен, взрывные заряды заложены. Второй охранник на той стороне. Мы здесь за все отвечаем, пока подрывники не приедут.

— То-то оно и есть! — сказал Билл. — Сам понять не могу: знаю только, что дьявол она — дьявол и есть; и мужей у нее было не меньше чем полдюжины.

Мэтью поворачивается к Джеку:

Привыкнув, очевидно, к тому, что его супружеские злоключения всегда являются поводом для веселья в мужском обществе, и не заметив на сей раз и тени улыбки на серьезном лице молодого человека, он оставил свой залихватский тон и, придвинув стул поближе к Айлингтону, продолжал уже значительно спокойнее:

— Вот с чего это все пошло. Едем мы как-то почти порожняком вниз по Уотсонову склону, а дело к ночи, и тут курьер окликает меня и говорит: «Они тут совсем разбушевались. Останови-ка ты лучше». Я и остановил. И, гляжу, выпрыгивает из дилижанса женщина, а следом за ней несколько парней, и волокут они кого-то, кляня и ругая его на чем свет стоит. Потом оказалось, что это пьяный муж той женщины, и они собираются вышвырнуть его из дилижанса за то, что он оскорбил и ударил ее. И если бы не я, мой мальчик, бросили бы они его там прямо на дороге. Но я все уладил, я посадил ее к себе на козлы, и мы поехали дальше. В лице у нее ни кровинки, — к слову говоря, она из породы тех женщин, которые никогда не краснеют, — но чтобы плакать или хныкать, об этом и речи не было. Хотя каждая расплакалась бы на ее месте. Я еще тогда подивился. Высокая она была, и светлые волосы вились у нее по плечам, длинные, как кнут из оленьей кожи, и цветом, как оленья кожа. А глаза такие, что прошибают тебя уже за пятьдесят ярдов; а руки и ноги на удивление маленькие. И когда она пришла в себя, ожила и развеселилась, то и хороша же она была, будь она проклята, — ох, и хороша! — Слегка покраснев и смутившись от своего неумеренного восторга, он остановился и закончил небрежным тоном: — В Мэрфи они сошли.

– Значит, так, Джек. Оставайся здесь, объяснишь полицейским ситуацию, когда они приедут.

— И что же дальше? — спросил Айлингтон.

– Нет. Я пойду с вами. Я должен найти Элис.

— Что дальше? Я часто видел ее потом, и когда она бывала одна, то всегда взбиралась ко мне на козлы. Она вроде бы душу отводила со мной, рассказывала, как муж напивается и обижает ее; его-то я мало видел, он все больше во Фриско жил. Но у нас все было чисто, Томми, — все было чисто у нас с ней. Ну вот, я и зачастил к ней туда. Но пришел день, когда я сказал себе: «Не дело это, Билл», — и перевелся на другую линию. Ты знал Джексона Филтри? — спросил он вдруг ни с того ни с сего.

– Здесь от тебя будет куда больше пользы. Надо поговорить с полицейскими, а еще узнать название компании и связаться с руководителями. Пусть они едут сюда, немедленно. Ясно? Это очень важно.

— Нет.

— А, может, слыхал про него?

Джек согласно кивает, а Мэтью поворачивается к нему спиной и направляется к дыре в заборе.

— Да нет, — повторил Айлингтон нетерпеливо.

– Эй-эй, ты куда? Туда нельзя. А ну, вернись! – строго окликает его охранник, но задержать тем не менее не пытается. – Я тебя предупредил. Там опасно. Я серьезно. Туда категорически нельзя входить…

— Джексон Филтри водил курьерский дилижанс от Уайта до Саммита с переездом вброд через Северный Рукав. Как-то он и говорит: «Билл, паршивая там переправа через Северный Рукав». А я и говорю: «Должно быть, так и есть, Джексон». «Погубит меня когда-нибудь этот Северный Рукав, попомни мое слово, Билл». А я и спрашиваю: «Почему бы тебе не переезжать ниже по течению?» «Сам не знаю, — говорит он, — не могу, и все». И после, всякий раз, как мы встречались с ним, он повторял: «Видишь, еще не погубил меня этот Северный Рукав». Как-то заглянул я в Сакраменто, и подходит там ко мне Филтри и говорит: «Продал я свой курьерский из-за этого Северного Рукава, но он еще погубит меня, Билл, попомни мое слово». И смеется при этом. А через две недели после того нашли его тело ниже по течению — он пытался перебраться там, возвращаясь из Саммита. Люди говорят, глупости это все, а я говорю: судьба! На другой день, как я перешел на Плейсервиллскую линию, выходит эта женщина из гостиницы, что над конторой дилижансов, и говорит, что муж ее лежит больной в Плейсервилле; так она сказала тогда; но это была судьба, Томми, судьба! Три месяца спустя муж ее принимает не в меру морфия от белой горячки и умирает. Поговаривали, что это ее рук дело, но это судьба. И спустя год я женился на ней. Судьба, Томми, судьба!

Прожили мы с ней три месяца — всего три месяца! — продолжал он, глубоко вздохнув. — Долгий ли это срок для счастливого человека? Бывали и раньше в моей жизни дни, когда круто мне приходилось. Но в эти три месяца такие выпадали дни, Томми, что, казалось, не будет им конца, дни, когда как в орлянку: то ли я ее порешу, то ли она меня прикончит. А теперь хватит об этом. Ты еще молод, Томми, и я не собираюсь рассказывать тебе о вещах, про которые я еще три года назад сказал бы, что все это вранье. А ведь я немало пожил на свете.

Глава 63

Когда он замолчал, повернув угрюмое лицо к окну и сжав на коленях руки, Айлингтон спросил, где же теперь его жена.

— Больше не спрашивай меня ни о чем, мой мальчик, ни о чем не спрашивай. Я сказал все, что мог.

ЭЛИС

И, сделав такое движение рукой, словно он отбрасывал от себя вожжи, Билл встал и подошел к окну.

– Неужели не догадалась, Элис? – Голос, пропущенный через программу, звучит просто жутко. Прямо как в фильме ужасов. Человек в черном смотрит на меня из тени, я не вижу его глаз.

— Теперь ты понимаешь, Томми, что небольшая кругосветная поездка мне в самую пору. Не можешь ты со мной ехать — дело твое. А я еду.

— Надеюсь, не раньше, чем вы позавтракаете, — произнес нежный голосок, и в комнату вошла Бланш Мастермен. — Отец никогда не простил бы мне, если бы я так отпустила друга мистера Айлингтона. Вы останетесь, правда? Ну, пожалуйста! И разрешите мне опереться на вашу руку, а когда мистеру Айлингтону наскучит стоять вот так, застыв на месте, он тоже пройдет в столовую и познакомит вас со всеми.

«Вдох – раз… два… выдох – раз… два…»



— Я совершенно очарована вашим другом, — сказала мисс Бланш, когда они стояли в гостиной, глядя вслед удаляющейся фигуре Билла, который, зажав в зубах короткую трубку, шагал по обсаженной кустарником аллее. — Но почему он задает такие странные вопросы? Ему непременно нужно было узнать девичью фамилию моей матери.

Я закрываю глаза и, чтобы не слушать его, снова сосредоточиваюсь на дыхании. И опять вспоминаю маму, как она борется за каждый вдох.

— Он честный малый, — сказал Айлингтон серьезно.

Начинаю представлять: вот мама в новом доме престарелых, где работает такой замечательный персонал. На столе в ее комнате стоит ваза с розами. На полке «Грозовой перевал», ждет моего следующего визита. Я вспоминаю, как мы жили раньше, еще до маминой болезни. Как в детстве валялись с сестрой на траве и плели венки из маргариток, а мама звала нас на одеяло, где была приготовлена еда для пикника: «Ланч, девочки!» Сэндвичи с яйцом, конечно, плохо пахнут, но зато очень вкусные. Ледяной морс, налитый из термоса в красные пластиковые кружечки.

Вспоминается и другое. Мои ноги в серых школьных носках и стоптанных туфлях. Мама стоит у меня за спиной, заплетает мне косы и напевает. Мне снился кошмар, и она особенно нежно прикасается к моим волосам, успокаивая: «Все будет хорошо, детка. Это был всего лишь сон. Все хорошо…»

— Вы чем-то очень подавлены. Боюсь, вы вовсе не благодарны мне за то, что я удержала вас и вашего друга. Но не могли же вы уехать, не дождавшись отца!

– Раньше я жил здесь, Элис. В этой квартире. Со своей бабушкой.

О чем это он? И почему он мне это говорит? Я открываю глаза и смотрю на него. Ничего не понимаю.

Айлингтон улыбнулся ей невеселой улыбкой.

– Она покончила с собой вот в этой самой комнате. Из-за тебя, Элис.

— И потом, я думаю, нам все же лучше расстаться здесь, под этими фресками, не правда ли? До свидания!

Она протянула ему узкую ручку.

Я потрясена. Понятия не имею, о чем он говорит. Какая бабушка? Какое самоубийство? При чем здесь вообще я? Что он выдумывает? Он что, спятил? Ну точно – просто сумасшедший. Окончательно съехал с катушек.

И тут он очень медленно кладет телефон в карман и стягивает с себя балаклаву.

— Там, у моря, когда у меня были красные глаза, вам не терпелось взглянуть на меня, — добавила она, вступая на опасный путь.

У меня дергается левое веко. Нервный тик. Теперь я все вижу, несмотря на полумрак в комнате. Но все еще ничего не могу понять.

Айлингтон посмотрел на нее печальным взглядом. Что-то блеснуло на ее длинных ресницах и, задержавшись на миг, скатилось по щеке.

Передо мной сидит Том.

Точно, он. Его лицо, его волосы, рот. Но мой мозг отказывается воспринимать реальность. Это не может быть Том.

— Бланш!

Том – у себя в квартире. Его избили, и он лежит там, быть может, с проломленной головой. Этот человек ранил его. А потом похитил меня и привез сюда.

Теперь на ее щеки вернулся румянец, и она, наверное, отняла бы свою руку, если бы Айлингтон не завладел ею. У Бланш были некоторые основания опасаться, что и талия ее захвачена в плен. И все-таки она не удержалась и сказала:

— А вы уверены, что нет чего-нибудь вроде молодой женщины, что удерживало бы вас здесь?

Он смеется. Это смех Тома. Но я отказываюсь в это верить. Глаз по-прежнему дергается.

— Бланш! — воскликнул Айлингтон с укором.

– Так ты что, правда не догадалась? – И он качает головой. Голос Тома.

— Если джентльмены выкрикивают свои тайны у двери, открытой на веранду, а на этой самой веранде молодая девушка лежит и читает глупейший французский роман, должны ли они удивляться, что им она уделяет больше внимания, чем своей книге?

Передо мной Том, и все же не совсем Том, а как будто его копия, полная ненависти.

— Тогда вы знаете все, Бланш?

— Да, — сказала Бланш. — Постойте: «…чего еще можно ожидать от такого — гм! — дурака, каким ты уродился!» До свидания. — И прелестной невинной змейкой она выскользнула из его рук и скрылась.

– Ты всему поверила. И про родителей, которые отправились в кругосветное путешествие. Счастливая семья. И про мое детство богатенького мальчика. – Тут он делает паузу. – Помнишь ту фотографию на столике у моей кровати? Я вырезал ее из журнала. – Дышать становится труднее. – А тот звонок по «Скайпу», когда я приглашал тебя с ними поздороваться? Да не было никакого звонка, я все это придумал. Знал, что ты не захочешь.



И он начинает смеяться в голос.

Под мягкое шуршание волн, под звуки музыки и оживленных голосов над Грейпортом снова взошла желтая пол луна. Она смотрела на бесформенно громоздящиеся скалы, на обсаженные кустарником аллеи, на просторные лужайки, на пляж и мерцающую водную гладь. Особо она выделила белый парус у берега, стеклянный садовый шар на лужайке и, наконец, сверкнула на чем-то зажатом в зубах человека, который, стараясь слиться с низкой стеной, окружающей Клиффорд-Лодж, перелезал через нее. Потом, когда на залитую лунным светом дорожку вышли из тени густой листвы мужчина и женщина, человек этот соскочил со стены и застыл там, выжидая. Это был старик с обезумевшими глазами, чья дрожащая рука сжимала длинный острый нож, и вид его был не столько безжалостный, сколько жалкий, и внушал он не ужас, а сострадание. В следующую секунду нож был выбит у него из рук, и он уже барахтался, зажатый, как в тисках, в объятиях другого человека, который, очевидно, соскочил со стены вслед за ним.

— Будь ты проклят, Мастермен! — хрипло выкрикнул старик. — Выйди против меня на честный бой, и у меня еще хватит сил тебя убить!

– И еще Мэтью нанял, да? Вот это был гениальный ход, ты не находишь? Замаскировался у всех на виду, можно сказать. Я прямо наслаждался. – Он делает паузу и поворачивает голову в сторону кухни. – Подкупил охрану, чтобы меня пропустили сюда. Наврал, будто хочу забрать кое-какие случайно забытые семейные реликвии, они, мол, дороги мне как память. – Его взгляд снова возвращается ко мне. – Твоя дурацкая газета ни строчки не написала о ее смерти. А ведь было дознание. Она умерла. Моя бабушка умерла, а вам всем было наплевать.

— Но я-то Юба Билл, — сказал Билл спокойно, — и пора кончать это твое окаянство.

«Вдох – раз, два. Выдох – раз, два. Только не отключайся, Элис. Держись».

Старик бросил свирепый взгляд на Билла.

— Я знаю тебя. Ты один из друзей Мастермена! Будь ты проклят… Пусти меня, я должен вырезать у него сердце… Пусти! Где Мэри?.. Где моя жена?.. Вон она там!.. там… там! Мэри! — Он бы закричал, если бы Билл, проследив за его взглядом, не зажал ему рот могучей рукой. Отчетливо видные в лунном свете, Бланш и Айлингтон стояли рука об руку на садовой дорожке.

– Держи глаза открытыми и смотри на меня, когда я говорю с тобой, Элис.

— Отдай мне мою жену! — прохрипел старик сквозь зажатый сильной ладонью рот. — Где она?

Я делаю, как он велит, а сама дрожу всем телом.

Бешенство вдруг зажглось во взгляде Юбы Билла.

– Она наглоталась таблеток, Элис. Наелась таблеток и засунула голову вон в ту духовку. И все из-за тебя. Из-за твоих поганых статеек.

Следующий выдох получается каким-то странным: горячим, как воздух в пустыне. Из-за скотча, которым заклеен мой рот. Легкие перенапряжены. Мне не хватает воздуха. Я не могу больше дышать. И не понимаю, о чем он говорит. Когда началась кампания по сносу, не было ни одного голоса против. Никто не возражал.

— Где твоя жена? — повторил он за стариком, надвинувшись на него и прижав его к садовой стене. — Где твоя жена? — снова повторил он, приближая свое искаженное мрачной сардонической гримасой лицо и разъяренные глаза к испуганному лицу старика. — А где жена Джека Эдама? Где моя жена? Где она — эта женщина-дьявол, которая одного человека лишила разума, другого спровадила в ад его же собственной рукой, а меня навсегда сломила и погубила? Где! Где? Ты хочешь знать — где! В тюрьме она, в тюрьме, ты слышишь — брошена в тюрьму за убийство, Джонсон, — за убийство!

Я снова обегаю глазами кухню, задерживаясь взглядом на стеллажах. На них кастрюльки, сковородки, разные кухонные принадлежности. Вдруг на самой нижней полке, слева, я замечаю еще кое-что. Деревянную доску с металлической ручкой. О боже мой… Нет. Это дощечка для резки сыра, специальная, с проволокой…

У старика перехватило дыхание, он как-то странно вытянулся, а потом вдруг обмяк и как безжизненное тело соскользнул к ногам Билла. Охваченный теперь уже совсем другими чувствами, Билл опустился рядом с ним и, нежно приподняв его за плечи, прошептал:

Том смотрит туда же, куда и я, видит полку, лежащую на ней сырорезку – и снова смеется.

— Джонсон, посмотри на меня, старина! Ради бога, взгляни на меня, это же я — Юба Билл! А вон там твоя дочь и Томми, ты же помнишь Томми, маленького Томми Айлингтона.

– Что, страшно, да? – Он прищуривается, буквально буравя меня взглядом и наслаждаясь моим страхом. – Бабуля рассказывала мне, как она готовила сэндвичи с сыром и солеными огурцами для моего деда, а тот съедал их в обед на лавочке под окном. Каждый день. – Том снова ненадолго умолкает. – Дед любил, чтобы сыр был тонко нарезан. Ножом так не сделать, только проволокой.

Он говорит медленно, но смотрит неотрывно, как и прежде. Я чувствую, как подступают слезы, а вместе с ними и слабость.

Глаза Джонсона медленно открылись. Он прошептал:

«Я порежу тебя проволокой для сыра…»

– Ох, Элис. Ужасно, не правда ли? Когда ждешь чего-то страшного. Но знаешь что? Тут есть и своя красота. – Он опять умолкает. – Я не причиню тебе боли. Незачем.

— Томми! Как же, Томми! Сядь ко мне, Томми! Но не садись так близко к воде. Разве ты не видишь, как она поднимается, как она манит меня, как шипит и закипает на скалах? Она подступает все ближе!.. Держи меня, Томми!.. Держи, не отпускай. Мы еще доживем до того дня, когда вырежем ему сердце, Томми, мы еще доживем… мы еще…

Что он хочет этим сказать? Что отпускает меня? Что хотел только испугать, насладиться моим страхом? Или у него другое на уме? Какая-нибудь новая пакость?

Голова его поникла, и стремительная река, видимая только ему одному, вырвалась к нему из темноты и унесла, но уже не в темноту, а сквозь нее к далекому, мирному, сияющему морю.

– Ты сама себя убьешь! – Том смеется. – На этом самом месте. – И он бросает взгляд на духовку.

Перевод Л. Поляковой

Я уже представляю, как он потащит меня туда. К духовке. Что, и таблетки в рот запихнет? Чтобы сымитировать мое самоубийство? Он совсем спятил. Тот же Том, только чокнутый.

Он подается вперед, как будто рассматривая меня.

ТУОЛУМНСКАЯ РОЗА

– Что, все еще не догадалась? – Снова негромкий смех. – Я просто оставлю тебя здесь, Элис, вот и все. Напишу охранникам сообщение, что вышел, они нажмут на кнопку… и – бум! Ни тебя, ни дома.

Сердце начинает сильно биться. Снос здания. О боже…

– Разве ты не этого хотела, Элис? Ты ведь хотела, чтобы этого дома не стало.

ГЛАВА I

И тут картинка складывается. В ней еще не хватает многих деталей. Я не понимаю, зачем ему это. Не понимаю, откуда он взялся, этот безумный Том, и при чем тут его бабушка. Все это совершенно не похоже на то, что он рассказывал о себе раньше. Но одно я вижу отчетливо. Я в «Мейпл-Филд-хаусе». И скоро раздастся взрыв.

Время приближалось к двум часам ночи. В доме Робинсонов, где весь вечер шло веселье и танцы, погасли огни, и луна, поднявшись высоко в небо, посеребрила темные окна. Всадники, еще час назад пугавшие торжественный покой сосен смехом и песнями, ускакали кто куда. Один влюбленный кавалер направил своего коня на восток, другой — на запад, третий — на север, четвертый — на юг, а юная особа — предмет их поклонения, «Роза Туолумны», удалившись в свой будуар в доме на Чемисалском перевале, мирно укладывалась в постель.

Наступает тишина – кажется, Том оценивает мою реакцию. Ждет, что я впаду в панику. Но, к моему собственному удивлению, ничего подобного не происходит. Наоборот, я как будто даже успокаиваюсь, поняв, что боли не будет и все случится быстро. Впервые за последние недели я точно знаю, что происходит сейчас и что будет дальше, и это приносит пусть мрачное, но все же удовлетворение.

Молчание продолжается, и тут меня посещает еще одна мысль, столь же непредсказуемая, как и неожиданное чувство облегчения. Я даже вздрагиваю. Химическая реакция. Всплеск восторга, почти эйфории. Как будто туман вдруг рассеялся и стало видно далеко вперед.

Мне жаль, что я лишен возможности описать последовательно весь процесс. На двух креслах уже воздвиглись беспорядочные нагромождения чего-то белого и воздушного, предназначенного служить покровами, сама же юная особа, мгновение назад полускрытая шелковой завесой золотистых волос и слегка напоминавшая кукурузный початок, теперь уже была облачена в одно из тех длинных, бесформенных одеяний, которые уравнивают всех женщин, делая их похожими друг на друга, а ее округлые плечики и тонкая талия, еще час назад производившие столь роковое воздействие на души и умы обитателей Фор-Форкса, сделались недоступными для взора. Оставалось открытым личико — чрезвычайно привлекательное; да внизу из-под края одеяния высовывалась ножка, безукоризненная по форме, хотя и не отличавшаяся миниатюрностью.

Раз Том сидит здесь, со мной, значит, его нет у мамы и он не может причинить ей боль. Значит, дело не в ней. Все дело во мне и только во мне.

— Там, где я ступаю, цветы уже не поднимут головок, чтобы поглядеть мне вслед, — с восхитительной прямотой сказала она как-то одному из своих поклонников.

Это открытие и пугает меня, и отчего-то ободряет. И тогда приходит последняя эмоция, столь же потрясающая, как и все прежние, – радость.

В этот вечер личико «Розы» выражало полное довольство и безмятежность. Она не спеша приблизилась к окну и, раздвинув шторы на самую-пресамую малость, заглянула в эту крохотную щелку. Неподвижная фигура всадника все еще маячила на дороге с тем чрезмерным упорством преклонения, вытерпеть которое может только заядлая кокетка или без памяти влюбленная женщина. «Роза» в эту минуту не принадлежала ни к той, ни к другой категории, и, постояв у окна не больше чем положено, она отвернулась, пробормотав довольно отчетливо, что это прежде всего нестерпимо смешно, и вернулась к своему туалетному столику, причем внимательный наблюдатель мог бы заметить, что ступает она уверенно и твердо, без изнеженных ужимок и не прихрамывая, как те, кто не привык разгуливать босиком. Да ведь и в самом деле всего лишь четыре года минуло с тех пор, как голенастая, словно жеребенок, босоногая девчонка в бесформенном ситцевом платьишке выпрыгнула из отцовского фургона, когда он остановился у Чемисалского перевала. И кое-какие дикие повадки «Розы» сохранились и после переселения и пересадки на культурную почву.

Вот именно, радость от того, что он не причинит вреда моей маме.

Стук в дверь застал ее врасплох. Она быстро юркнула в постель и из этого надежного убежища вопросила, слегка нахмурив брови:

Я чувствую, как глаза наполняются слезами. Это слезы любви – я так люблю мою маму, что мне наплевать на себя.

— Кто там?

Да, конечно, страшно, но этот страх уже не имеет значения. Главное для меня теперь, что с ней все будет в порядке. Что он не причинит ей зла.

Из-за двери донеслось неуверенное бормотание.

И тут я наконец чувствую то, что уже не надеялась ощутить никогда в жизни. И уж тем более не здесь и не сейчас.

— Это ты, па?

Я чувствую себя храброй.

До такой степени, что меня даже начинает бить дрожь волнения, – оказывается, я вовсе не трусиха, какой себя считала.

Бормотание стало утвердительным, настойчивым и задабривающим.

А значит, этот тип, эта покореженная версия Тома, не сможет больше сделать мне ничего плохого. Ведь он не понимает, что я испытываю сейчас. Он не понимает, что такое любовь.

Я снова представляю себе маму, с сиделкой, в уютной комнате. Белые розы на столике в углу, «Грозовой перевал» на полке.

Мне вдруг становится радостно, спокойно и даже легко. Мама в безопасности, а остальное неважно. И я начинаю пинать ногой стол, чтобы создать какой-никакой шум – вдруг кто-нибудь услышит. А не услышит – и не надо, мне, в общем-то, уже все равно.

— Обожди минутку, — сказала «Роза». Она встала, отперла дверь, проворно улеглась обратно в постель и крикнула:

– Перестань, Элис.

— Войди!

Но я продолжаю пинать, с каждым разом все сильнее и громче. Том подходит и отодвигает стол так, чтобы я его не могла достать, но я изворачиваюсь и умудряюсь поддать ногой буфет.

– Прекрати, Элис. Я тебя предупреждаю.

Дверь робко приотворилась. В образовавшуюся щель просунулась седеющая голова и широкие, чуть сутулые плечи, принадлежавшие мужчине довольно преклонного возраста; после некоторого колебания за плечами застенчиво последовала пара ног, обутых в ковровые шлепанцы. Когда появление призрака полностью завершилось, он тихонько притворил за собой дверь и остался возле порога, проявляя крайнюю неуверенность в себе и чрезвычайную даже для призрака боязнь вступать в разговор. Это вызвало со стороны «Розы» нетерпеливый и, боюсь, не слишком вразумительный протест.

Пинок следует за пинком, пока Том не начинает реветь, как взбешенный зверь. Одним прыжком оказавшись рядом со мной, он обеими руками стискивает мне горло, но я продолжаю брыкаться.

Хватка на горле становится все крепче, но мне все равно. «Мама в безопасности. Ей ничего не угрожает». А на него мне плевать.

— Ну же, па, тоже мне!

Пинок, пинок, еще пинок.

И тут вдруг раздается страшный грохот. Что это – взрыв? Они начали раньше, чем планировалось? Мне не хватает воздуха, болит шея, скорее бы все закончилось.

— Ты уже легла, Джинни, — неуверенно сказал мистер Макклоски, поглядывая на кресла и наваленные на них предметы со странной смесью опасливого мужского благоговения и отцовской гордости, — ты уже легла и разделась?

Мне удается повернуть голову вправо. Что это, все-таки взрыв? Все действительно началось раньше? Но воздух вокруг прозрачен, пыли нет. Значит, не взрыв. Это же дверь – кто-то выбивает дверь. Еще три мощных удара, косяк трещит, и дверь раскалывается.

— Да, уже.

Кажется, я теряю сознание. Ощущение такое, как будто я проваливаюсь. Поле зрения сужается, с краев подступает чернота. Ничего не вижу. Дышать тоже не могу. Падение продолжается, а когда я снова открываю глаза, то не могу понять, что происходит.

В комнате откуда-то взялся Мэтью. Точно, Мэтью – в руках у него здоровенный огнетушитель, которым он замахивается на Тома сзади.

— Понятно, — сказал мистер Макклоски, присаживаясь на самый краешек кровати и мучительно стараясь запрятать ноги куда-нибудь подальше. — Понятно. — Помолчав, он потер ладонью короткую жесткую бороду, похожую на долго бывшую в употреблении сапожную щетку, и добавил: — Хорошо повеселилась, Джинни?

Пальцы, сжимавшие мое горло мертвой хваткой, разжались, но голова все еще кружится. Кислорода по-прежнему не хватает, падение продолжается.

Как сквозь дымку я наблюдаю их драку. Вот Том наносит Мэтью сильный удар и отбегает в сторону. Пытается открыть окно в кухне. Я вижу, как он забирается на раковину с ногами. Наверное, хочет прыгнуть. «Вот и хорошо. Прыгай».

— Хорошо, па.

Но Мэтью уже стаскивает его вниз. Борьба продолжается, теперь они катаются по полу. Сыплются удары, раздаются стоны. Наконец словно издалека я слышу голос Мэтью, он говорит со мной. Как в тумане я вижу Мэтью, который сидит на Томе, прижав его к полу под полками для посуды.

– Элис, постарайся дышать как можно медленнее. Сделай это ради меня, слышишь?

— Они все там были?

Где-то уже воют сирены, а я все падаю, проваливаясь во тьму. Сквозь скотч, залепляющий мне рот, я зову ее, свою маму…

— Да, и Рэнс, и Йорк, и Райдер, и Джон.

– Полиция приехала. Все будет хорошо, Элис. Дыши глубже, Элис, держись.

— И Джон! — Мистер Макклоски постарался придать глазам, робко взиравшим на дочь, лукаво вопросительное выражение, но, встретив прямой взгляд широко открытых глаз, в котором не сквозило ни тени смущения, учащенно заморгал и покраснел до корней волос.

Но это уже не Мэтью. Это мама гладит меня по волосам и говорит со мной.

— Да, и Джон был, — сказала Джинни, ничуть не меняясь в лице и не отводя в сторону взгляда больших серых глаз. — И провожал меня домой. — Она умолкла, закинула руки за голову и поудобнее устроилась на подушке. — Он опять задал мне этот вопрос, па, и я сказала: «Да». Это совершится… довольно скоро. Мы поселимся в Фор-Форксе в его доме, а на следующую зиму переедем в Сакраменто. По-моему, это правильно, да, па? Как ты считаешь? — И она подкрепила свой вопрос легким пинком ноги под одеялом, выведя таким способом Макклоски из задумчивости.

«Все будет хорошо, детка».

— Да, конечно, — растерянно сказал мистер Макклоски, возвращаясь к действительности. Потом, ласково похлопав по одеялу, добавил: — Ты не могла бы сделать лучшего выбора, Джинни. Ни одной девушке в Туолумне никогда не залететь так высоко, даже если очень повезет. — Он снова примолк, потом сказал: — Джинни…

Эпилог

— Да, па?

ЭЛИС

— Ты уже легла и разделась?..

Стоит классический октябрьский день – ясное голубое небо дышит холодом, а ветер несет по нему редкие облачка. Они мчатся так быстро, словно опаздывают на свидание. Я наблюдаю за их бегом, а по собравшейся небольшой толпе прокатывается волна смеха.

— Ну да!

Мэр продолжает говорить. Наверное, он только что выдал какую-то шутку, но я так задумалась, что не услышала. Мое внимание полностью приковано к золотой цепи, сверкающей на его груди в лучах солнца, и к ножницам, которые также поблескивают у него в руке, так что на курточки стоящих впереди детей падают солнечные зайчики. Детям явно не терпится приступить к игре.

— А ты не могла бы, — продолжал мистер Макклоски, беспомощно оглядываясь на стулья и медленно почесывая подбородок, — а ты не могла бы одеться снова?

Но для этого мэр должен разрезать желтую ленточку с пафосным бантом, которая закрывает вход в новенький парк – последний штрих в проекте по переселению бывших обитателей «Мейпл-Филд-хауса».

— Что такое, па?

Но вот ленточка перерезана, и улыбающиеся родители устремляются вместе с детьми в парк. Я вижу фотографа, с которым когда-то работала в одной газете: он переходит от одного объекта к другому и везде обращается к людям с неизменным «улыбочку!», фотографируя их для газеты. Большая двойная горка установлена посреди площадки с покрытием из обрезков коры. Вокруг деревянные фигурки животных на пружинах, с ушами-ручками. Цвета неброские, но радующие глаз. Да, все здесь сделано с большим вкусом, и ничто не напоминает о сырости и убожестве «Мейпл-Филд-хауса» с его витринами, заколоченными досками.

— Ну, понимаешь, нацепить на себя все это обратно, — торопливо пояснил он. — Ну, может, не все, а хотя бы кое-что. А я помог бы тебе… Ну, может, подал чего, или, может, пряжку какую застегнул, или бантик завязал, или зашнуровал ботинок, — продолжал он, не сводя глаз с кресел и храбро стараясь не спасовать перед тем, что было на них навалено.

Толпа вокруг меня редеет, и появляется Мэтью. Он машет мне рукой. Ага. Он говорил, что придет. Но я сомневалась. С ним дочка, очаровательный ангелок с золотистыми кудряшками до плеч. Ей уж не терпится вскарабкаться на горку, но Мэтью строго говорит фотографу:

— Ты в своем уме, па? — вопросила Джинни, внезапно садясь на постели и величественно встряхивая своей золотистой головкой.

– Никаких снимков. Только не мою дочь. Извините.

Я подхожу к нему.

Мистер Макклоски нервно почесал бороду с того бока, где она имела наиболее изношенный вид — должно быть, от неоднократного повторения этой операции, — и увильнул от прямо поставленного вопроса.

– Ты пришел.

– Хотелось посмотреть, чем все закончится. И тебя повидать, Элис. Как твои дела?

Я пожимаю плечами:

— Джинни, — сказал он, нежно поглаживая одеяло. — Видишь ли ты, какое дело. Там у нас внизу один незнакомый человек… То есть он для тебя незнакомый, детка, но я-то его знаю издавна. Он тут уже целый час прохлаждается и будет прохлаждаться еще до четырех часов, до дилижанса. Так вот, мне бы хотелось, Джинни, голубка, чтобы ты спустилась вниз и вроде бы помогла мне принять его. Нет, нет, не выйдет, Джинни, — поспешно сказал он, поднимая руку, чтобы предупредить возражение, — не выйдет! Он не ляжет в постель. И не станет играть со мной в карты. И виски его не берет. Сколько я его знаю, второго такого неудобного гостя еще свет не родил…

– Лучше.

— Зачем же тогда он тебе нужен? — решительно спросила мисс Джинни.

– Хорошо, – кивает он.

Его дочка решительными шажками направляется к горке поменьше. Мэтью тут же идет за ней.

Мистер Макклоски опустил глаза.

– Прости, Элис. Я сейчас.

— Видишь ли, он специально завернул сюда, чтобы оказать мне большую услугу, иначе я не стал бы беспокоить тебя, Джинни. Ей-богу, не стал бы! А тут мне подумалось, что раз уж я никак не могу ничем его занять, так, может, ты спустишься вниз и управишься с ним — ведь ты всегда здорово умеешь с ними управляться.

Хилл подходит к горке сзади, встает за ступеньками и, как только дочка усаживается, чтобы скатиться, обегает горку кругом, готовясь ловить ее внизу. Так повторяется трижды. Потом девочка соглашается попробовать качели, и мы снова можем поговорить.

– Ты все еще живешь здесь, Элис?

Мисс Джинни пожала красивыми плечиками.

– Частично. Путешествовала с сестрой и ее детьми, недавно вернулась.

— Он молод или стар?

– Тоже хорошо. Да, я помню, ты собиралась.

— Он еще совсем молодой, Джинни, но, между прочим, знает пропасть разных вещей.

– А как дела у Мелани – кстати, ты передал ей мои наилучшие пожелания?

— А чем он занимается?

– А как же. Кстати – вот. – Он достает из кармана телефон, пролистывает несколько страниц и разворачивает ко мне экран. На нем фото – смеющаяся Мелани с улыбчивым круглолицым малышом на коленях.

– Ничего себе. Он отлично выглядит. И такой большой! – смеюсь я. – Как там Мелани, справляется?

— Да вроде ничем, по-моему. Получает доход с рудника в Фор-Форксе. Путешествует, ездит повсюду. Я что-то слыхал, Джинни, будто он поэт… Ну, знаешь, пишет эти самые стихи. — Мистер Макклоски сказал это не без тайного умысла. Он вдруг вспомнил, что его дочь частенько получает отпечатанные на бумажке чувствительные стишки, именуемые «стансами», с приложением других, не менее сахаринных предметов.

– Устает страшно, то и дело на больничном, но при этом счастлива.

Мисс Джинни надула хорошенькие губки. Все эти возвышенные фантазии вызывали в ней легкое чувство сострадательного презрения, естественное в таком юном и обладающем превосходным здоровьем организме.

– Я за нее рада.

Наступает пауза, во время которой Мэтью прячет телефон в карман и снова подталкивает качели.

— Впрочем, — продолжал мистер Макклоски, задумчиво почесывая голову, — впрочем, я не советую тебе, Джинни, говорить ему что-нибудь насчет стихов. Я только что сам пробовал. Я подал ему виски в гостиную. Завел музыкальную шкатулку. А потом говорю этаким, знаешь, светским тоном: «Располагайся, как дома, и прочти мне что-нибудь из своих сочинений, что тебе самому больше по вкусу». А он, ты знаешь, взбеленился. Этот малый просто взбеленился, Джинни. Уж как только он меня не обзывал. Понимаешь, Джинни, — продолжал мистер Макклоски смущенно, — мы ведь с ним старые приятели.

– Знаешь, я ведь так и не поблагодарила тебя, Мэтт. В смысле не поблагодарила как следует. Все время, пока шел суд, я была как будто не в себе. – Дело рассматривалось в суде целую вечность – впрочем, как всегда.

Мэтью поворачивается ко мне боком, его взгляд прикован к качелям.

Но его дочь со свойственной ей стремительностью уже приняла решение.

Я смотрю на него, пытаясь угадать, о чем он думает. Сначала он даже не хотел брать у Лиэнн деньги – винил себя за то, что сразу не раскусил Тома. Но тут ничьей вины не было, даже судья так сказал.

— Я спущусь вниз через несколько минут, па, — сказала она, — только не говори ему ничего — не говори, что я была уже в постели.

Неудачный круг доверия. Мэтью был уверен, что Тома проверит детектив Сандерс, а она поручила это сержанту. Тот отчитался, что все проверил как следует, а на самом деле сэкономил время: опросил только коллег Тома, которые за него и поручились. А ведь если бы сержант только позвонил в ту частную школу, где якобы учился Том, все сразу бы встало на свои места.

Лицо мистера Макклоски просияло.

– Ты ни в чем не виноват, и Мелани Сандерс тоже. Просто он оказался очень умен, – говорю я. – Он всех нас одурачил. Даже судья отметил его необычайную хитрость в своей речи. – Слова судьи до сих пор сидят у меня в памяти. «Не останавливаясь ни перед чем, вы заново изобретали свою личность, сплетая при этом хитроумную паутину лжи».

— Ты всегда была хорошей, доброй девочкой, Джинни, — сказал он, опускаясь на одно колено, чтобы удобнее запечатлеть торжественный поцелуй на ее лбу. Но Джинни схватила его за руки и на минуту удержала в плену.

— Па, — сказала она, заглядывая в его смущенно потупленные глаза ясным настойчивым взглядом, — все девушки были сегодня на танцах с кем-нибудь из своих родственниц. Мейм Робинсон появилась со своей тетушкой, Люси Рэнс — с мамой, Кэт Пирсон — с сестрой; все, кроме меня, пришли в сопровождении какой-нибудь дамы. Папочка, дорогой, — тут ее губы чуточку дрогнули, — как жаль, что мама умерла, когда я была совсем маленькой! Мне бы так хотелось, чтобы у нас в доме была женщина. Я-то не чувствую себя одинокой с тобой, папочка, милый, но как было бы хорошо, если бы у нас в семье был кто-то еще, когда придет время… Когда мы с Джоном… ну, ты понимаешь…

Оказалось, что студентом Том играл в университетском театре, а заодно посещал занятия по фонетике, вырабатывая у себя среднеанглийский акцент. Все друзья-юристы тоже принимали Тома за ровню.

Голос ее оборвался, но открытый взгляд был по-прежнему прикован к лицу отца. Мистер Макклоски, казалось, углубившийся в изучение рисунка на одеяле, сделал попытку успокоить дочь.

– Никто не догадался бы искать меня в том доме, и никто не пришел бы туда за мной. Так что спасибо тебе, Мэтью.

— Да все эти девицы с целым Ноевым ковчегом разных тетушек в придачу не стоят твоего мизинца, Джинни! И любая из них, не моргнув глазом, пожертвовала бы родной матерью, чтобы сделать такую партию, как ты. А что у тебя нет матери, так, может, голубка, тебе без нее даже лучше. — Тут мистер Макклоски порывисто встал и шагнул к двери. Но на пороге он обернулся и сказал, как прежде, просяще: — Не замешкайся, Джинни! — Потом улыбнулся, и его фигура скрылась за дверью головой вперед. Ковровые шлепанцы покинули комнату последними.

Он продолжает раскачивать качели, и вдруг в паузе между толчками протягивает ко мне руку и на мгновение дотрагивается до моего плеча.

Когда мистер Макклоски спустился в гостиную, его беспокойного гостя там не оказалось. Графин стоял на столе непочатый: на полу валялось несколько книг; на диване — фотографии Сьерры; на ковре — диванная подушка, мексиканский плед и газета. Все это создавало впечатление, что гость пытался читать лежа. Стоявшая настежь дверь на веранду, ни разу за все существование дома еще не отворявшаяся, и развевающиеся кружевные шторы указывали направление, в котором скрылся беглец. Мистер Макклоски испустил вздох отчаяния. Он поглядел на роскошный ковер, купленный в Сакраменто за баснословную цену, на мебель розового дерева, обитую малиновым атласом, равной которой не знала Туолумна за всю свою историю, перевел взгляд на картины в массивных рамах и наконец уставился на распахнутую дверь и на безрассудного юношу, который, презрев все вышеперечисленные соблазны, безмятежно курил сигару в саду на залитой лунным светом дорожке. По-видимому, гостиная, неизменно повергавшая в почтительнейший сыновний трепет молодых людей Туолумны, потерпела на сей раз фиаско.

– Не стоит, Элис.

Оставалось выяснить последнее: не утратила ли и «Роза» свой аромат.

От его жеста, от этого короткого прикосновения, у меня на глазах едва не выступают слезы, и я лишь молча киваю.

«Ну, я надеюсь, Джинни управится с ним как-никак», — подумал мистер Макклоски, отцовская вера которого была незыблема.

Он вышел на веранду. Но не успел он там появиться, как гость уже заметил его и тотчас направился к дому. Не дойдя двух-трех шагов до мистера Макклоски, он остановился.

Я все еще хожу к психологу, раз в две недели, учусь доверять своим суждениям. После того как я дважды попалась, сначала с Алексом, потом с Томом, я уже боюсь верить себе. Лиэнн и психолог в один голос твердят, что это потому, что я слишком хороший человек и вижу в людях исключительно лучшее. Они считают, что неверие в себя со временем пройдет.

— Слушай, ты, старое стопоходящее млекопитающее, — произнес он не очень громко, так, что его слова были слышны лишь тому, для кого они предназначались и чье лицо изображало заботу и участие. — Почему ты не ляжешь спать? Ведь я сказал: ступай, отвяжись от меня. Ну скажи мне ради всех дураков, ослов, болванов и идиотов на свете, чего ты тут околачиваешься? Или тебе непременно нужно свести меня с ума своим присутствием, как ты уже пытался свести меня с ума этой проклятой музыкальной шкатулкой, которую я зашвырнул вон за то дерево? До дилижанса еще добрых полтора часа; неужели ты думаешь, неужели ты хоть на секунду можешь себе вообразить, что я в состоянии терпеть твое присутствие столько времени? Ну, чего ты молчишь? Ты что, заснул? У тебя же не хватит, надеюсь, нахальства прибавить ко всем своим порокам еще и сомнамбулизм? Это уже верх подлости — навязывать свое общество под таким жалким предлогом!

А еще я теперь ужасно боюсь насморка. Стоит почувствовать малейшую заложенность в носу, и я пугаюсь почти до паники. И каждый вечер капаю в нос сосудосуживающее, прямо уже до мании дошло.

Судорожный приступ кашля прервал это необычное вступление в беседу; элегантная фигура гостя прислонилась к столбику веранды; затем гость присел на перила и поглядел на хозяина вполуоборот. Нижняя часть его лица выражала привычную для него полупрезрительную иронию, к которой сейчас примешивалось страдание, но лоб был чист и высок, а темные грустные глаза смотрели с легкой усмешкой, словно подшучивали над чрезмерно саркастической складкой рта и вспыльчивыми речами.

Вдох, раз, два, три. Выдох, раз, два, три.

— Я уже было лег, Риджуэй, — сказал мистер Макклоски кротко, — но дочка моя Джинни только что вернулась домой с небольшой вечеринки у Робинсонов, и ей почему-то не хочется спать. Ну знаешь, как это бывает с девушками. Вот я и подумал, что мы могли бы этак мило поболтать втроем, чтобы скоротать время.

Тома осудили на пожизненное, но процесс все равно был ужасным. Он не признавал себя виновным ни по одному пункту и не пожелал отвечать на вопросы. Как будто его молчание могло что-то изменить.

Сначала о мотивах Тома мы могли только догадываться. На допросах он просто отказывался давать объяснения. Его бабушка действительно покончила с собой, как он и говорил мне в той квартире, но почему, сначала тоже никто не понимал. В ее квартире нашли папку с моими статьями, вырезанными из газет, и это было единственное, что связывало ее со мной. Когда по делу о ее смерти проводилось дознание, наша газета не написала об этом ни слова – в тот день у нас как раз не оказалось свободных репортеров. Подняли протокол дознания, но мотивов ее самоубийства не обнаружилось и там.

— Ну и лживый же ты, старый притворщик! Она же вернулась домой час назад, — сказал Риджуэй. — Даже этот свирепый малый, что ее сопровождал и с тех пор все еще торчит возле дома, может это засвидетельствовать. Ни минуты не сомневаюсь, что такой предприимчивый идиот, как ты, способен вытащить девушку из постели, чтобы мы могли взаимно нагонять друг на друга тоску.

Лишь позже, когда произвели обыск в квартире Тома, все встало на свои места. Выяснилось, что его бабушка была очень привязана к старой квартире и во что бы то ни стало хотела там остаться. У меня прямо мурашки по спине пробежали, когда я узнала об этом. Пока шла компания по сносу дома, никто и понятия не имел, что кто-то из жильцов против. А ведь я тогда буквально ходила по квартирам, стучалась в двери, задавала людям вопросы, но с ней, видимо, не беседовала. Да и мои активистки тоже ничего не говорили мне о несогласных.

Мистер Макклоски был, по-видимому, настолько поражен сверхъестественной проницательностью своего гостя, что не нашелся, что ответить. Усладив свой взор замешательством хозяина, Риджуэй спросил угрюмо:

Судя по дневнику, который нашли у Тома, он знал о переживаниях своей бабушки. И судя по тому, когда начались наши с ним отношения, он все рассчитал. Мы стали встречаться через несколько недель после ее смерти. Я прямо холодею, когда вспоминаю те встречи: наше первое свидание, я в его квартире, в его постели. Не догадываюсь ни о том, какую маску он носит, ни о том, сколько ненависти он за ней прячет…

— А чья она дочь, кстати?

Полиция выяснила, что у Тома были сообщники, в основном молодые преступники, с которыми он познакомился на заре своей карьеры, когда работал государственным адвокатом. Одному из них он заплатил за то, чтобы тот брызнул мне в лицо холодной водой, второму – за покупку цветка для моей мамы, третьему – за звонок ему домой в то утро, когда он притворялся, будто разговаривает с курьером. Еще он подкупил охранников дома, предназначенного под снос, и те позволили ему доставить меня внутрь в большой сумке. На записи с камер наблюдения хорошо видна здоровенная черная сумка на колесиках и с замком-молнией. Мне и сейчас становится плохо, стоит о ней подумать. Я ведь могла задохнуться в ней.

— Нэнси.

А потом оказалось, что преследованием деяния Тома не ограничились. Когда взятые у него образцы ДНК проверили по полицейской картотеке, то обнаружили полное совпадение с образцами, найденными на месте одного давнего убийства, так и оставшегося нераскрытым. Жертвой был одинокий мужчина, сосед бабушки Тома, – его забили насмерть в глухом переулке недалеко от дома.

Но мы так и не узнали за что.

— Твоей жены?

Также мы до сих пор ничего не знаем о том, почему именно среда. Что она для него значила, почему он привязал к ней все свои действия? Полиция много раз задавала ему этот вопрос, но Том не выдал причины ни единым словом.

— Да. Но смотри, Риджуэй, — сказал Макклоски, умоляюще кладя руку на плечо Риджуэя, — ни слова об этом Джинни. Она считает, что ее мать умерла… Умерла в Миссури. Эй! Ты что?..

* * *

Услыхав последнее сообщение, мистер Риджуэй от ярости потерял равновесие и едва не свалился с веранды.

Ветер вдруг усиливается, откидывая волосы с лица. Я поправляю прядь и вдруг замираю, не в силах отвести взгляд от своей руки.

— Великий боже! Не хочешь ли ты сказать, что скрываешь от нее то, что в любой день, в любую минуту может достичь ее слуха? Что ты позволил ей вырасти в неведении того, что она давным-давно могла бы перестрадать и забыть? Что ты, как последний осел, как выживший из ума старый идиот, все эти годы собственными руками понемногу выковывал оружие, которым теперь может воспользоваться любой, чтобы поразить ее? Что ты… — Но тут голос Риджуэя прервался от внезапного приступа кашля, столь сильного, что на его темных глазах выступили слезы, и он молча уставился на Макклоски, рука которого бесцельно теребила бороду.

Меня пробирает дрожь – я отчетливо помню, как все это было. Ее рука лежала в моей руке…

— Но послушай, — сказал Макклоски, — ты взгляни на нее! Как она высоко держит голову, не склоняет ее ни перед кем! А через месяц она станет женой самого богатого парня в нашей округе, и, знаешь, — добавил он не без лукавства, — Джон Эш не из тех, кто позволит сказать худое слово о своей жене или о ее близких родственниках, уж ты мне поверь! Постой-ка, кажется, это она спускается с лестницы. Да, она идет сюда!

Меня вызвали в Лондон через три дня после нападения Тома. Мы с Лиэнн ночевали у маминой кровати: сестра – на раскладушке слева, я – на такой же раскладушке справа, и держали маму за руки.

И она появилась. Едва ли пролет двери служил когда-либо рамой более восхитительному видению, чем то, которое предстало их взорам, когда, раздвинув шторы, «Роза» ступила на веранду. Она совершила свой туалет поспешно, и он был прост, но безошибочное женское чутье так ярко проявилось в нем, подчеркнув, оттенив и показав все с наилучшей стороны, что, любуясь стройными контурами ее фигуры, удлиненными линиями тонких рук и ног, округлыми линиями бедер и плеч, золотистыми косами, мягко струящимися вдоль тела, сиянием прозрачных серых глаз и даже нежным румянцем щек, вы не замечали, как все это вам преподносится.

Врачи ввели маме наркотик, чтобы она не страдала, и она медленно соскользнула в кому. Раскладушка, на которой я лежала, была низенькой, так что мне приходилось тянуть руку вверх, чтобы не отпустить маму. Всю ночь я не спала и наблюдала за тем, как медленно поднимается и опускается мамина грудь, и считала: вдох… раз, два. Выдох… раз, два.

Мистер Макклоски представил молодых людей друг другу без излишних церемоний. Когда Риджуэй кое-как освоился с мыслью о том, что уже пробило два часа ночи, а обращенная к нему щечка туолумнской богини младенчески свежа, и сама она в своей безыскусственной прелести похожа на Маргариту, хотя, быть может, никогда и не слыхала имени гетевской героини, он заговорил и, смею вас заверить, заговорил вполне вразумительно. Мисс Джинни, выросшая на воле, среди диких сыновей Енака[19] и привыкшая к тому, что превосходство сильного пола утверждалось в ее глазах простым фактом физической силы, ощутив теперь неизведанное ею прежде странное воздействие силы совсем иного порядка, исходившее от этого стройного, элегантного незнакомца, в первую минуту была испугана и держалась холодно и отчужденно. Но, увидя, что это могучее воздействие, против которого все ее женские чары, казалось, были бессильны, не таит в себе зла, она, как истая женщина, впала в состояние восторженного обожания и уже готова была повергнуть к ногам нового кумира все свои бывшие фетиши. Больше того, она даже исповедалась в этом. Словом, через полчаса Риджуэй стал обладателем всех ее девичьих тайн и, боюсь, почти всех грез… за исключением одной. Когда мистер Макклоски увидел, что молодые люди столь дружески расположены друг к другу, он мирно погрузился в сон.

Когда грудь опустилась и уже не поднялась снова, я была вне себя от горя. Прежде мне казалось, что станет легче, когда мамины страдания прекратятся. Но все вышло иначе: я так кричала, что сбежались люди.

Время протекало приятно для обоих. Для мисс Джинни в этом таилось очарование новизны, и она открыто и невинно предавалась своей радости, в то время как ее собеседник вел себя более сдержанно, глубже прозревая неотвратимые последствия подобных ситуаций. Не думаю, однако, чтобы ухаживание сознательно входило в его намерение. Не думаю также, чтобы он при этом отдавал себе ясный отчет в своем поведении в настоящую минуту. Я убежден, что он содрогнулся бы при одной мысли о самой малейшей неверности по отношению к той единственной женщине, которой, как он считал, принадлежало его сердце. Однако, по свойству всех поэтов, он был больше верен идеалу, нежели его земному воплощению, а будучи по натуре жизнелюбив и ставя женщин на высокий пьедестал, в каждом новом личике он находил черты своего идеала. И это, по-видимому, было пагубным для женщин, ибо, влюбляясь всякий раз заново с необычайным пылом, он невольно вводил их в обман тем, что так разительно отличало его от записных волокит с их развязной манерой ухаживать. Эта непосредственность и свежесть чувств делали его неотразимым в глазах самых достойных женщин; все они были склонны проявлять о нем бескорыстную заботу, какую мы часто проявляем по отношению к тем, кто легко может сбиться с пути: он пробуждал в них весьма опасное сочетание материнского инстинкта и еще более нежной привязанности. Вероятно, именно эти его особенности заставили Джинни почувствовать, что этот юноша, словно малое дитя, нуждается в ее женской опеке, и когда ему пришло время прощаться, она даже заявила, что проводит его до перекрестка. Она знает все здешние лесные дороги и тропинки как свои пять пальцев, с ней он не заблудится. Не от медведей и волков стремилась она его защитить, а главным образом, как мне кажется, от женских чар Мейм Робинсон и Люси Рэнс, на случай если эти дамы устроили где-нибудь засаду на беззащитного молодого поэта. При этом она мысленно не переставала благословлять провидение за то, что оно, так сказать, вверило ей его судьбу.

– Успокойся, Элис, – повторяла Лиэнн, расстроенная моим состоянием. – Не надо так, дорогая, успокойся, прошу тебя.

Ночь была восхитительна. Невысокая луна лениво плыла над заснеженным горным хребтом. Тихий воздух был напоен терпким ароматом, и таинственные фимиамы леса будоражили молодую кровь, заставляя ее сладко млеть в жилах. И можно ли удивляться тому, что двое юных существ медлили на залитой лунным светом дороге и как бы нехотя поднялись на холм, где им предстояло расстаться; а когда они достигли его вершины, беседа — их последнее спасительное прибежище — оборвалась.

* * *

Я опускаю руку в карман и вижу, что Мэтью делает мне знак оглянуться.

Они были одни. Леса, поля, земля и небо — все, казалось, замерло в неподвижности и безмолвии. Они были мужчиной и женщиной, и для них была создана эта прекрасная благословенная земля, покоившаяся у их ног под сводом небесной лазури. И, почувствовав это, они порывисто повернулись друг к другу, и руки их встретились, и губы их слились в долгом поцелуе.

Я оборачиваюсь. Господи. Джек.

Мэтью снимает дочку с качелей и начинает прощаться: их ждет Салли, его жена, они договорились пообедать втроем. Так что им пора.

А затем откуда-то из таинственной дали приплыл звук голосов, и резкий стук подков, и скрип колес, и Джинни скользнула прочь — подобно серебристому лунному лучу — вниз с холма. Несколько мгновений ее фигурка еще мелькала среди деревьев, но вот она уже возле дома, вот прошмыгнула мимо спящего на веранде отца, стремительно поднялась к себе в спальню, заперла дверь, распахнула окно и, опустившись возле него на колени, прижалась пылающей щекой к руке и прислушалась. Вскоре до нее донесся дробный стук копыт на кремнистой дороге, но это был всего лишь одинокий всадник, чья темная фигура промелькнула и тут же скрылась во мраке. Быть может, при других обстоятельствах она бы узнала этого всадника, но сейчас ее зрение и слух напряженно ожидали другого. И… вот оно: танцующие огоньки фонарей, мелодичное позвякивание упряжи, мерный шаг лошадей, заставивший ее сердце забиться в такт… Видение возникло и исчезло. Внезапно чувство безысходного одиночества охватило Джинни, и слезы прихлынули к ее глазам.

Я наблюдаю за ними: Мэтью с Амели под мышкой уходит в одну сторону, а с другой приближается Джек, на ходу убирая в карман блокнот с ручкой.

Она встала и огляделась вокруг. Узенькая кровать, туалетный стол, розы, которые она прикалывала к платью вечером, все еще свежие и благоухающие в маленькой вазочке, — все было на своем месте, но все стало каким-то другим. Вечер отодвинулся так далеко в прошлое, что розы, казалось, давно должны были увянуть. Она с трудом могла припомнить, когда надевала это платье, валявшееся на кресле. Джинни снова подошла к окну и опустилась на пол возле него, положив побледневшую щеку на руку, разметав по полу косы. Звезды медленно гасли в небе, и бледнел румянец на ее щеках, но ее невидящий взгляд по-прежнему был устремлен в даль, туда, где занималась заря.

– Так ты теперь освещаешь это дело?

А заря разгоралась, ее фиолетовые отблески окрасились в пурпур, и пурпур окрасился багрянцем и засверкал, отливая серебром, и, наконец, разлился расплавленным золотом. Неровная линия ограды, почти неприметная в бледном свете звезд, четко обозначилась в лучах восходящего солнца. Но что это движется там, за оградой? Джинни подняла голову, вгляделась. Это был человек; он пытался перелезть через ограду, но всякий раз срывался и падал. Внезапно она вскочила, вся розовая в лучах разгорающейся зари, и замерла на месте, стиснув руки на груди; кровь отхлынула у нее от лица; затем одним прыжком она очутилась у двери, и вихре развевающихся юбок и кос слетела с лестницы и выбежала в сад. В двух шагах от ограды она остановилась, и только тут из груди ее вырвался крик, крик матери при виде поверженного наземь дитяти, тигрицы — над раненым детенышем. Мгновение — и она перепрыгнула через ограду и, опустившись на колени возле Риджуэя, положила его неподвижную голову себе на грудь.

– Да. Собрал все, что мне нужно. Фото отличные. – Он оглядывается на парк, где на новых чудесных скамейках сидят довольные родители, а дюжина детишек радостно носится по горкам и карабкается по лесенкам.