– Нет. Просто мои родители сейчас в круизе и собираются провести некоторое время в Италии. Может, и мы съездим к ним туда ненадолго? Италию посмотрим.

– Ты предлагаешь круиз?

– Нет, не круиз. Просто выберем отель где-нибудь на побережье, поживем там, встретимся с ними, расслабимся. Пока полиция всем этим занимается.

Даже не знаю отчего, но его предложение страшно злит меня. Том уже хотел как-то раз познакомить меня с родителями – они тогда были в Париже. Я отказалась. Сказала, что не готова, что еще слишком рано. Однажды я застала его, когда он говорил с ними по «Скайпу». Он предложил мне поздороваться с ними, но я под каким-то предлогом отвертелась и в тот раз. У меня было такое ощущение, что он загоняет меня в угол. И сейчас тоже. Да и вообще, слишком уж это напоминает отношения с Алексом: помолвка, кольцо на пальце. Всякая чепуха.

– Я не хочу в Италию. Не хочу удирать. Если я начну, то сколько мне потом скрываться? Прятаться? Всю жизнь? Это же смешно. Я не сделала ничего плохого, это мою жизнь перевернули с ног на голову. – Слезы подступают к глазам, но этого я тоже не хочу. – И вообще, у меня мама болеет. Врачи беспокоятся. Лиэнн звонила, рассказывала. Мне сейчас не до поездок. Надо, как обычно, съездить к маме. Я ни за что не пропущу день посещений.

Мужчины опять переглядываются, на этот раз с большей решимостью, даже с беспокойством.

– Конечно, ты права. Извини. Я просто так предложил, – говорит Том виновато. – Еще кофе сварить?

– Если выпью еще хоть чашку кофе, потолок, наверное, прошибу.

– Понял. Значит, мятного чаю. – Том подходит к чайнику, а я смотрю ему в спину, пока он роется в ящиках в поисках ложек.

Я терпеть не могу мятный чай, но Том хочет мне помочь. Я стала для него обузой и ничего не могу сделать, поскольку не знаю, сколько еще это будет продолжаться. Сколько я смогу терпеть эту беспомощность. И буду торчать на одном месте, как подсадная утка.

– Знаешь что, давай пока забудем про чай? Пойду-ка я лучше ванну приму. Может, расслаблюсь. А Мелани Сандерс не звонила? – спрашиваю я у Мэтью.

Тот достает телефон, заглядывает в него и отрицательно мотает головой.

Не знаю, почему я все еще надеюсь, что полицейское расследование даст результаты. Алекса допросили еще раз, но он отказался сотрудничать. Хуже того, я зачем-то рассказала Мэтью про Клэр Харди и ее благотворительность, а он передал все Мелани Сандерс, да еще под таким соусом, как будто эта Клэр может быть подозреваемой в деле о преследовании. Чушь. Эта особа наживается на жертвах, а не преследует их – по крайней мере, так мне кажется. Я четко сказала, что сама вышла на эту организацию, а не наоборот, но Мэтью уверяет, что преступники могли войти в мой профиль в «Фейсбуке» и заложить туда информацию о себе, чтобы я как бы случайно наткнулась на них в следующий раз. И вообще, в расследовании нельзя пренебрегать ни одной ниточкой. К тому же у этой Клэр скользкий бойфренд. Так что они теперь ее проверяют. Зря тратят драгоценные полицейские человеко-часы, вот что я скажу.

Мэтью убирает телефон в карман, и я ухожу наверх.

В доме Лиэнн четыре спальни, в каждой своя ванная комната, плюс еще одна, для гостей: с прекрасной ванной на ножках. Я решаю выбрать ее, а не душ рядом со своей спальней, так как там мне почему-то не по себе. А эта ванная комната в стороне от лестничной площадки, и в ней как-то спокойнее. Вот до чего я дошла. Думаю о том, в какой ванной безопаснее мыться…

Я запираю дверь, убеждаюсь, что окно тоже закрыто. Нахожу на полочке ароматическое масло, набираю воды на три четверти. Чтобы можно было лечь. Пахнет очаровательно: ваниль с каким-то оттенком, который я не узнаю.

Теплая вода и в самом деле успокаивает, и на какое-то время мне становится легче. Но когда я начинаю размазывать пену по плечам, раздается стук в окно. Я застываю. Прислушиваюсь – вдруг померещилось? Но нет. Стук раздается снова.

Я выпрямляюсь так резко, что в ванне поднимается волна и вода выплескивается через край, на мраморный пол. Хочется выскочить из ванной, но теперь я боюсь поскользнуться и упасть. Вывернув шею, я оборачиваюсь и смотрю в окно. И тут же на меня накатывают эмоции. Правда оказывается до боли нелепой. На фоне стекла я вижу силуэт ветки, которую качает ветер, отчего она постукивает в окно.

И тут я даю волю слезам. Господи, как же стыдно, до чего я дошла, в какую трусиху превратилась! Испугалась обычной ветки. От пережитого ужаса мурашки бегут по коже, и я чувствую себя так, словно ужас навсегда пометил меня своим клеймом. Я не могу работать. Не могу функционировать. Мой дом сгорел. Моя мать при смерти. Я, честно, даже не представляю, как в моей жизни хоть что-то может измениться к лучшему.

Глава 56

ОН – ПРЕЖДЕ

Когда к нему приходит полиция, он думает, что это из-за Брайана. Сколько лет прошло – неужели что-то пронюхали? Криминалисты сделали новое открытие? Или заговорил молчавший прежде свидетель?

Он недавно устроился на новое место работы, и его сразу накрывает беспокойство. Какую ошибку он допустил? Что они нашли? Но больше всего его волнует бабушка. Кто о ней позаботится, если его арестуют? Мозг начинает работать на ускоренных оборотах, сердце бешено качает кровь, но он сохраняет спокойное выражение лица. Возможно, он еще выкрутится. По крайней мере, признаваться точно ни в чем не будет.

И вообще будет молчать.

Он впускает полицейских в дом. Они стоят в гостиной, оглядываются. И вдруг женщина-офицер говорит, что ей очень жаль, но у них «плохие новости касательно вашей бабушки».

Полицейские переглядываются. Кажется, с жалостью. Он не понимает, в чем дело. Вдруг у него начинает подергиваться голова, внутри нее как будто медленно закручивается воронка. Полицейские что-то говорят, но он ушел в себя и ничего не слышит.

Он смотрит, как раскрываются и закрываются их рты, видит, как шевелятся губы, и хочет лишь одного: выпроводить этих двоих вон из своего дома. Нечего им здесь делать, хватит болтать всякую чушь.

– Простите, но это, должно быть, какая-то ошибка. Я должен попросить вас уйти.

– Нам очень жаль, но, увы, никакой ошибки тут нет. Может быть, сделать вам чашку чаю?

– Нет.

* * *

Позже он оказывается в этом ужасном месте, где пахнет химикатами и каким-то цветочным дезодорантом, который, очевидно, должен маскировать резкий запах. Но дезодорант не справляется. А еще кто-то, по-видимому, пытался придать комнате пристойный вид, но зря потратил время.

В общем, даже его воображение не в силах нарисовать место, ужаснее этого.

Лицо женщины, которая умерла, скрывает простыня. Он по-прежнему уверен, что произошла дичайшая ошибка. Бабуля не могла сотворить такое. Ему опять говорят, что обстоятельства смерти привели к частичному обезображиванию внешности усопшей. Он должен подготовиться. Им безумно жаль, что приходится заставлять его через это пройти.

Простыню снимают, и у него опять дергается голова. Нет, это невероятно. Он закрывает глаза. Время как будто превращается в длинную и скользкую трубу, которая затягивает его в себя и отправляет назад. Вот он уже маленький мальчик, задувает свечки на торте – бабушка ему улыбается. Он в парке, поднимается на горку – бабушка смотрит на него снизу вверх, сияя улыбкой. Он в своей кровати, лежит, поджав к животу колени, и со страхом ждет стука в дверь – среда.

Он слышит голос. Кто-то спрашивает его, подтверждает ли он, что это его бабушка. Но он не может ответить. Вопрос повторяется, и он кивает. Кто-то хочет вернуть простыню на место, но он мотает головой, вскидывает руки, чтобы остановить их.

Смотрит дальше.

Невероятно, чтобы такое могло произойти с ней. Он смотрит на темное искаженное пятно, в которое превратилось красивое, нежное и всегда улыбчивое лицо его бабушки, и дает себе безмолвную клятву найти того, кто довел ее до этого.

И заставить его заплатить.

Даже если ему придется пройти всю землю из конца в конец, он все равно дознается, кто толкнул ее на этот шаг… и эти люди за все заплатят…

Глава 57

ЭЛИС

На этот раз Лиэнн прислала за мной водителя своей компании, чтобы он отвез меня в Лондон. Больше никаких поездов. Сегодня пятница, жуткие пробки, машины еле ползут. Я сижу на заднем сиденье и чувствую себя идиоткой: что я, особа королевских кровей, что ли? Хорошо хоть шофер нормальный попался. Он прилично водит и, хотя явно не прочь поболтать, мой намек понял и теперь молчит.

До маминого нового дома остается минут десять езды, когда я решаю снова написать Джеку. Рано утром он прислал сообщение, что освещать снос «Мейпл-Филд-хауса» предварительно поручили ему. Джек переживает – боится, как бы я не разозлилась на него за то, что он взял мою историю. Есть ли у него основания? Скорее нет, чем да. Злюсь я на Теда – за то, что он вообще отдал мою историю кому-то, зато почти радуюсь тому, что этот кто-то – Джек. С ним-то я найду возможность просочиться и принять участие. Пусть даже скромное.

Так я и написала Джеку, но попросила его помалкивать. Том и Мэтью с ума сойдут, если узнают мои планы. Но Джек тоже занервничал, чего я не ожидала. Они с Тедом как сговорились: твердят о моей безопасности. Но ведь снос назначен на среду. А это значит, что если мне удастся уговорить Мэтью сопровождать меня, то я тоже пойду – неофициально, конечно. Постою где-нибудь в сторонке, посмотрю, как взлетит на воздух этот чертов дом и как будут радоваться мои активистки. В конце концов, я так долго жила с этой историей, столько в нее вложила, что просто не могу пропустить развязку.

Я не буду лезть никому в глаза. Не буду привлекать к себе внимание. Просто хочу быть там, и точка.

– Ну вот мы и приехали. Мне велено проводить вас внутрь. Вы как, не против? – Шофер расстегивает ремень безопасности.

– Да нет, все нормально. Спасибо.

Водитель выходит из салона, подходит к моей дверце и распахивает ее передо мной. Для меня это непривычно и странно, но я молчу: в конце концов, это его работа, пусть делает так, как его учили. И спасибо Лиэнн, что все организовала. Она ведь из лучших побуждений.

Войдя в здание, я с удовольствием обнаруживаю, что правила приема гостей строгие, как и в первый день: у меня проверяют документы и только потом выписывают пропуск посетителя. И еще подтверждают, что запрет на прием любых посылок на имя моей матери тоже в силе. Очень хорошо.

К лифту меня провожает кто-то из служащих: не знаю, то ли здесь это норма, то ли стараются произвести на меня впечатление после того, как с заведением связалась полиция.

Мамина комната такая же красивая и уютная, как и в прошлый раз. Вдруг на столике в углу я вижу букет белых роз в стеклянной вазе, и мне сразу становится не по себе: вспоминается горшок с растением и спрятанной в нем камерой, доставленный в прежнем доме для престарелых. Однако медсестра, перехватив мой взгляд, успокаивает меня: цветы вчера привезла Лиэнн.

Наконец я поворачиваюсь к маме. Она еще в постели, сидит, опираясь на подушку. На ней бледно-голубая ночная сорочка.

– У нее слабость с утра, поэтому мы решили повременить с одеванием. Но, может быть, вы хотели прогуляться по саду?

Я мотаю головой. Нет. У меня не хватит смелости вывести маму в сад, пока не закончится вся эта история.

Возле кровати стоит стул, обитый светло-розовым бархатом, я сажусь на него и обнаруживаю, что он просто до неприличия удобен.

– Здравствуй, мама.

Услышав мой голос, она открывает глаза.

– Моя милая девочка.

Три слова. Ее максимум.

Я улыбаюсь, борясь с подступающими слезами: так больно смотреть, как она угасает. Впервые в жизни ее кожа потускнела, а губы посинели. Правда, Лиэнн предупреждала меня об этом по телефону, но видеть все своими глазами куда страшнее.

Мама кивком показывает на столик у кровати. Там уже лежит «Грозовой перевал» с закладкой на нужном месте. Этой договоренности мы придерживаемся неукоснительно: Лиэнн играет с мамой в карты или в скрэббл, а иногда они вместе рисуют – навык, которым мне так и не удалось овладеть. Зато читаю всегда только я.

– Так, где мы остановились? – Я открываю книгу и на двадцатой главе вижу новую закладку. Точнее, совсем старую, явно сделанную детскими руками. Засушенные цветы – розовый и темно-бордовый – в пакетике. Не заламинированные, как сделали бы сейчас, а просто завернутые в самоклеящуюся прозрачную пленку – помню, мы в школе такой учебники оборачивали. Точно. В нижней части самодельной закладки пробита дырочка, в нее продета розовая ленточка и завязана бантом. Я сама ее и завязала. Когда же это было? В начальной школе, наверное. Кажется, мне было тогда лет восемь.

– Откуда она у тебя?

– Шкатулка. – Мама показывает головой куда-то в сторону.

Напротив, возле камина, стоит шкатулка для хранения всякой всячины. Наверное, тоже Лиэнн привезла. Помню, в последний раз я видела ее тусклый серебристый бок в мамином доме, под лестницей. Мы, наверное, лет сто ее не перебирали. Раньше в ней лежали разные памятные вещички, в основном поделки, которые мы с сестрой мастерили в школе.

– Сентиментальной становишься? – Я пытаюсь поддразнить маму, а сама думаю о ее драгоценных письмах, которые погибли в пожаре. Но мама не должна ничего знать о моих кошмарах, поэтому я молча сглатываю слезы и заставляю себя улыбнуться.

Мама пожимает плечами, улыбается и показывает мне, что пора начинать читать, а сама откидывается на подушку и закрывает глаза. Дышит она с присвистом и так слабо, что я с трудом различаю, как поднимается и опускается ее грудь. А губы совсем синие.

Почитав минут пятнадцать, я обнаруживаю, что мама заснула. Нажимаю на кнопку вызова, приходит медсестра и объясняет, что это теперь часто случается. Маме не хватает кислорода, поэтому она не может бодрствовать долго.

– Вас разве не предупредили? – Сестра внимательно смотрит на меня, словно хочет убедиться, что я хорошо понимаю, что происходит.

Я только киваю в ответ. На слова нет сил.

Прошу ее передать маме привет от меня, когда она проснется, и сказать, что я заеду в самое ближайшее время, потом кладу закладку в книгу, а книгу – на стол. И еще долго сижу так, не в силах оторваться и уйти.

Очутившись на улице, я решаю не ехать сразу к Лиэнн, а сделать по пути небольшой крюк, и даю шоферу адрес матери Клэр. Конечно, ее может не быть дома, или она не захочет меня впустить, но я все-таки журналистка, хотя и временно лишенная возможности работать официально, а значит, сбор информации для новой статьи для меня – естественное дело. И если Клэр вместе с ее партнером пытаются нажиться на жертвах преследования, то я должна им помешать.

Оказывается, мать Клэр живет в доме с террасой на три квартиры, что уменьшает мои шансы. Будь передо мной просто дверь с кнопкой звонка, я бы наверняка убедила обитательницу квартиры впустить меня, а вот с переговорным устройством все намного хуже. По нему ведь не видно лица. Черт.

Я нажимаю кнопку.

– Да. Кто там?

– Это Элис. Я журналистка, звонила вам по поводу вашей дочери, Клэр. У меня есть информация, которой я хочу поделиться с вами. Это очень важно.

– Я же говорила вам, мы с ней не общаемся. Уходите.

– Мне кажется, для вас будет лучше, если вы меня выслушаете. – Итак, ловушка расставлена, остается только ждать, попадется в нее добыча или нет.

К моему удивлению, после долгой паузы раздается жужжание, и замок, щелкнув, открывается.

– Входите.

Мать Клэр, явно заинтересованная, впускает меня в свою квартирку, которая выглядит чистенькой и нарядной из-за большого дивана, обитого красным велюром, с кремовыми декоративными подушками. Для меня это неожиданность. Не знаю почему, но я ждала убожества, уныния и беспорядка.

– Так что это за новость, которую мне, по-вашему, нужно знать?

– Пожалуйста, не обижайтесь, поверьте, мне трудно об этом говорить, но у меня есть подозрение, что Клэр оказалась втянута во что-то нехорошее. Возможно, даже противозаконное. – Я наблюдаю за лицом женщины. Судя по всему, она не шокирована. – В общем, я провела расследование и выяснила, что Клэр и ее партнер, очевидно, выманивают у людей деньги под видом благотворительности.

Женщина издает странный звук, шумно выдыхая воздух.

– Ну, меня бы это не удивило.

– Правда?

– Этот ее «партнер» – это Пол Кросвелл, что ли?

– Видимо, да. По крайней мере, свою компанию, якобы производящую сигнальные устройства для жертв преследования, она открыла вместе с ним. Она рассказала мне о своей сестре, которую долго преследовали и под конец облили кислотой. Ужас. Сестра теперь живет за границей, а сама Клэр именно из-за нее решила заняться благотворительностью.

– Полная чушь. Клэр – моя единственная дочь, говорю вам. Других детей у меня нет. Наверняка это он ее научил.

– Можно мне присесть? – Я вынимаю из сумки блокнот и ручку.

– Пожалуйста, если надо. Но больше чем на пять минут не рассчитывайте.

Миссис Брюс не предлагает мне чаю и, как я ни стараюсь расположить ее к себе, явно ждет не дождется, когда я уйду. Она отказывается говорить на диктофон, но все же сообщает достаточно, чтобы стало понятно – я на верном пути.

Это из-за Пола Кросвелла мать и дочь стали друг другу чужими. И Харди – вовсе не фамилия мужа, как я думала. Скорее новый псевдоним.

Видимо, у Пола и Клэр серьезные проблемы с финансами. Еще в былые времена он пытался открыть фирму по продаже сигнализаций корпоративным клиентам. Дело закончилось плохо – полицейским расследованием, и хорошо, что не судом. Оказалось, горе-бизнесмен говорил своим клиентам, что его устройства связаны с каким-то кол-центром, откуда в случае необходимости поступает запрос прямо в полицию. То же самое рассказывала мне и Клэр. Только никакого кол-центра нет и никогда не было. Просто все сигналы шли на личный телефон Пола, а он взимал с клиентов немалые ежемесячные платежи за несуществующую услугу. С тем же успехом его клиенты могли и сами позвонить в полицию в экстренной ситуации, к тому же совершенно бесплатно.

Я объясняю миссис Брюс, что теперь Пол и Клэр проворачивают ту же аферу, но на этот раз с жертвами преследования.

– Как им это удается? Разве деятельность благотворительных организаций никто не контролирует? И нет специального закона? Должна же быть хоть какая-то система сдерживания.

– Закон, разумеется, есть, вот только мошенники прекрасно научились его обходить.

– На Пола это очень похоже. Он то и дело открывает и закрывает какие-то компании. – Женщина умолкает и встает, видимо, решив, что потратила на меня достаточно времени.

– Понимаете, из-за этого мы с Клэр и разругались, – внезапно добавляет она. – Я сказала Клэр, что видеть ее не хочу, пока она не бросит этого ужасного типа. Поставила ее перед выбором. – Она огорченно глядит на меня. – Наивная. По глупости думала, что она выберет меня. А теперь извините, но мне действительно придется попросить вас уйти.

Я оставляю ей свою визитку, возвращаюсь в автомобиль и, пока шофер везет меня к лондонскому дому Лиэнн, набираю номер Мэтью. С одной стороны, мне жалко миссис Брюс, но с другой – я в восторге от той истории, которую накопала.

Но Мэтью моего восторга не разделяет.

– Элис, мы, кажется, договорились, что ты предоставишь это дело полиции.

– Что, прости? – Я потрясена. Ни о чем таком мы не договаривались. Он просто сказал, что будет благоразумно с моей стороны предоставить Мелани заниматься проблемой Клэр и ее бойфренда, а теперь злится на меня, впервые с тех пор, как всплыло мое настоящее имя.

– Мел уже изучает досье этого Пола Кросвелла. Выяснилось, что он тот еще тип. На его счету не только мошенничества. Есть еще кое-что, о чем ты не знаешь: его дважды привлекали за нанесение телесных повреждений. Он может оказаться подозреваемым, Элис.

– Брось, Мэтью. Говорю же, это я вышла на их фонд, а не они на меня. Вряд ли эта парочка имеет какое-то отношение к моему преследователю. Они просто вымогают из людей деньги и надеются, что я своими текстами помогу им поставить это дело на поток.

– Прошу тебя, Элис, не мешай нам. Мы как раз проверяем их по своим каналам. Так что держись в тени и не отсвечивай. Не лезь больше в это дело.

Глава 58

ЭЛИС

День проходит за днем. Выходные. Понедельник. Вторник. И вот снова она – среда. Как и всегда в последние недели, я мечусь между страхом, злостью и скукой. Как же мне все это надоело, тянется уже целый месяц!

Особенно мне надоело чувствовать себя отрезанной от всего мира. Да еще кто-нибудь нет-нет да подсыплет соли на рану, повторяя, что я не могу быть журналисткой. Со злости я отправляю в отдел кадров нашей редакции письмо с требованием вернуть меня на работу, поскольку использовала все накопившиеся выходные, как меня и просили. Я подтверждаю, что готова брать выходной каждую среду, как мы и договаривались, и угрожаю обратиться к юристу по трудовому праву, если мне и дальше не позволят писать.

Едва отослав это письмо, я сразу начинаю жалеть, что погорячилась. Конечно, я их понимаю, по крайней мере отчасти. Во время последней встречи я приводила кадровикам примеры известных журналистов, которым тоже угрожали преследователи, но никто не отстранял их от работы.

– У нас тут не Би-би-си, – был ответ. – Мы – провинциальная газета, у нас большие финансовые проблемы, мы едва сводим концы с концами. Это у Би-би-си неограниченный ресурс, а мы даже в приемную человека на полную ставку нанять не в состоянии, Элис. Не можем же мы каждое входящее письмо проверять под рентгеном. Это, знаешь ли, трудно.

Трудно? Как будто я не знаю, что такое трудно!

Я снова смотрю на экран телефона. «Ср» – белые буквы на синем фоне… Снова. Так скоро… Я у Тома – мы договорились, что он присмотрит за мной до десяти утра, а там подъедет Мэтью. До десяти еще далеко, но я не сплю с рассвета, и Том приносит мне кофе. Он все так же терпелив со мной, но я все равно чувствую себя кошкой на раскаленной крыше. Мечусь по комнате. Отвечаю резко. Вся на взводе.

Я как раз начинаю рассказывать Тому о своем письме в редакцию, когда раздается сигнал интеркома. Доставка – курьер привез пакет. Том облегченно вздыхает – он ждет документы с работы, какой-то сложный контракт, который он сейчас готовит. Он просит курьера принести пакет в квартиру, «третий этаж, пожалуйста», но курьер заявляет, что он в мотоциклетном шлеме, а правила компании, на которую он работает, запрещают ходить в шлеме по этажам, чтобы не пугать жильцов. Том говорит, что шлем можно и снять, но курьер отвечает, что это слишком долго, а время дорого: «Вы хоть представляете, как мало времени отводится на каждую доставку?» То есть либо Том сам идет вниз за документами, либо он отметит в документах, что не застал клиента на месте.

Том пробует спорить, но парень заявляет, что ему платят не за то, чтобы он уговаривал клиентов.

– Да ладно, Том, спустись сам.

– И оставить тебя одну? Ни за что.

– В квартире есть сигнализация, а тебе нужно работать. Или нам теперь по средам и от доставки отказаться? Может, еще и работу бросишь? И это называется жизнь? Давай, не смеши меня, иди за своими бумагами. Все будет нормально.

Я иду в кухню и включаю кофемашину. На улице еще темно, и, пока на кофемашине не загорелся зеленый индикатор, я просматриваю новые сообщения на телефоне. Так, ничего серьезного.

Это происходит, пока я стою лицом к кофемашине.

Все случается так быстро, что я не успеваю ни сообразить, ни схватить что-нибудь, чтобы отбиться.

Рука в перчатке прижимает какую-то тряпку к моему лицу. Резкий запах химикатов. И кожи.

Я отчаянно размахиваю руками, пытаясь дотянуться до столешницы. Не выходит. Запах становится сладким. Я думала, что отключусь немедленно, но это, оказывается, происходит не так быстро. Сначала возникает такое чувство, как будто мозг немеет, а потом меня начинает затягивать в черноту, точно в тоннель. Я все еще отбиваюсь, машу руками, пытаюсь кричать, но тряпка зажала нос и рот. Я знаю, что мне нельзя проваливаться в черноту, но свет постепенно отдаляется, отдаляется, пока не сжимается в одну далекую точку, но и та скоро гаснет. Темнота проглатывает меня.

* * *

Я прихожу в себя. В висках стучит, перед глазами темно. Я узнаю запах – он все тот же. Слегка сладковатый. Мне завязали рот, но не глаза. Правда, я все равно ничего не вижу. Почему-то зрение не возвращается, и тогда я сжимаю веки и пытаюсь сообразить, как долго я была без сознания, где я и что вообще происходит.

Я все еще у Тома? Не могу понять. «Господи, что он сделал с Томом?!»

Резко выпрямляюсь и чувствую под собой что-то твердое. Руки связаны. Я сижу на стуле? Да. Подо мной определенно деревянный стул. У Тома я таких не помню. Значит, меня куда-то переместили?

Я снова открываю глаза и на этот раз начинаю понемногу различать контуры предметов.

Вокруг меня комната, незнакомая. По крайней мере, с первого взгляда я ее не узнаю. Я оглядываюсь. Это что-то вроде кухни-гостиной, шторы на окне задернуты, входная дверь справа от меня закрыта. Я пытаюсь разглядеть подробности – может быть, так я пойму, где нахожусь.

На стене странная смесь фотографий и картинок. Портрет королевы. Дешевая репродукция пасторальной сельской сценки с гусями и утками; рядом снимок в рамке: мальчик широко улыбается, в переднем ряду не хватает одного зуба. Стук в висках не проходит, но я продолжаю озираться. Никаких подсказок. Деревянная полочка для газет и журналов пуста. На полу, у стула с высокой спинкой, валяется какой-то мешок. Стеллаж в кухонном уголке.

Только теперь я замечаю, как плотно мне заткнули рот. Даже не заткнули, а заклеили. Скотчем. Машинально дергаю рукой, чтобы освободить рот, но рука не слушается: мои предплечья крепко примотаны к подлокотникам.

Вот теперь я чувствую приближение настоящей паники. Иногда, ночами, мне бывает трудно дышать через нос, особенно летом, в периоды сенной лихорадки. И теперь накатывает глубинный ужас. А вдруг у меня заложит нос? Я же задохнусь и умру. Снова оглядев мрачную комнату, я представляю, что вот здесь для меня все и закончится. Нет, нельзя так паниковать. Надо успокоиться и дышать ровно. Носом. «Надо дышать, Элис».

И тут из другой комнаты появляется он. На нем черные брюки, черный джемпер, черные перчатки и черная шапочка вроде балаклавы. Весь черный.

Только тут я понимаю, что такое настоящий страх. Все прошедшие недели мне казалось, что я боюсь своего преследователя. Ерунда! Ужас только начинается.

Изо рта вырывается странный звериный звук, приглушенный скотчем, когда он садится на стул с высокой спинкой у стены напротив.

Вот что такое настоящий ужас.

Глава 59

ОН – ПРЕЖДЕ

В полиции ему показывают предсмертную записку бабушки. Она лежит в пакете для улик. Всего одна строчка на полоске белой бумаги. Синяя шариковая ручка, знакомый почерк. Ему позволяют сфотографировать записку на телефон, но говорят, что саму бумажку вместе с папкой он получит не раньше чем закончится следствие.

– Какой папкой?

Тогда ему показывают другой прозрачный пакет, побольше, с папкой формата А4, и объясняют, что бабушка вырезала из местной газеты все статьи на тему расселения дома, в котором она жила. И что совсем недавно компания, ответственная за расселение квартала, прислала ей финальное уведомление с требованием освободить квартиру, а муниципальный совет настойчиво просил согласиться на встречу с ассоциацией домостроителей, готовой предложить ей новое жилье.

Полицейские добавляют, что его бабушка не ответила ни на одно из этих обращений и что все они будут приобщены к ее делу.

Он очень старается сохранять спокойствие перед полицейскими. В прошлом они с бабушкой не раз говорили об этой дурацкой местной кампании по расселению и сносу их дома.

«Ничего не случится, – уверенно сказала она тогда. – Об этом уже не в первый раз заводят речь. Постонут-постонут, да и забудут. Со мной все будет в порядке».

А он замотался на работе и не ездил к бабуле так часто, как следовало бы. Да и насчет дознания по делу о смерти Брайана все же беспокоился, хотя и не слишком. Но утешал себя тем, что бабушка счастлива, ведь она живет там, где хочет, и он дал ей слово, что так будет всегда. И сам приложил руку к обеспечению безопасности ее жилища – избавил бабушку от гнусного соседа. Сделал что мог.

Два месяца спустя проходит дознание о смерти его бабушки, на котором присутствует только он один. Ни друзей, ни журналистов. В коридоре лишь те, кто ждет расследования по следующему делу.

И только тогда он окончательно отдает себе отчет в том, что случилось.

Пакет с бабушкиными бумагами он получил по почте спустя два дня после ее кончины. В нем было длинное письмо и ее дневник. Значит, она ходила на почту перед тем как…

Во врем слушания он закрывает глаза и представляет, как она сидела за кухонным столом и писала это письмо. Полицейские предупредили его, что он должен передать им все, что имеет отношение к делу, но это письмо он им не отдал. Да и зачем оно им? Справедливость – это по его части, а не по их.

Папка формата А4, найденная у бабушки в квартире, содержала газетные вырезки, первая из которых была шестимесячной давности. Именно тогда местная журналистка вдруг решила встать на сторону тех, кто ратовал за снос старого дома, и начала писать статьи. Некая Элис Хендерсон.

Когда эти вырезки показали коронеру, он, видимо, был озадачен. Начал задавать вопросы. Может быть, пожилая женщина устала ждать, когда у нее появится новое жилье? И поэтому покончила с собой? Может быть, ее угнетали тяжелые условия жизни в квартире?

Полицейский доложил о допросе соседей, из которых никто ничего значимого не сообщил. Пожилая женщина была очень сдержанной, ни с кем особенно не общалась. Она никогда не подписывала никаких петиций о сносе дома и ни с кем не говорила на эту тему. Никаких признаков того, чтобы она жаловалась на свои жилищные условия местным властям, также не было найдено.

Вскрытие обнаружило у покойной запущенный артрит, на основании чего высказывается предположение, что женщина могла страдать от сильных болей, усугубляемых сыростью квартиры.

Ни к какому ясному заключению о причинах самоубийства коронер так и не приходит. Короткая предсмертная записка, оставленная на кухонном столе, – вот все, чем располагает по данному делу суд.

«Я больше не могу. Прости».

Он смотрит, как коронер опять перелистывает вырезки из бабушкиной папки. И вдруг он читает бабушкину записку вслух – негромко, но все же вполне различимо. Лицо у него торжественно и печально.

Затем коронер покидает зал суда, но вскоре возвращается и объявляет, что у суда нет сомнений в том, что женщина лишила себя жизни по собственной воле, однако причины, толкнувшие ее на это, так и остались неизвестны. Вердикт суда – самоубийство. Способ самоубийства ужасен: бедная бабуля наглоталась таблеток, после чего сунула голову в духовку и открыла газ. Очевидно, смерть наступила именно от отравления газом, однако была не настолько безболезненна, как можно подумать. Она страдала. Ее рвало. Именно поэтому у нее было такое темное и искаженное лицо, которое он увидел на опознании.

Он задается вопросом, который жжет его изнутри: как долго бабушка умирала? Что она чувствовала? Что чувствовала его любимая бабуля, когда лежала там совсем одна?

После слушания его приглашают в полицейский участок, где отдают последнюю бабушкину записку и папку с вырезками из газеты. Все статьи подписаны одним и тем же именем: Элис Хендерсон. Самые большие статьи даже снабжены ее фотографией. Он внимательно изучает лицо журналистки. Аккуратная прическа, милая улыбка. Добрячка Элис. Всезнайка Элис. Очередная привилегированная сучка из тех, кто знать ничего не знает о жизни простого народа, но считает правильным влезть в какую-то дурацкую местную кампанию и раскачивать ее до тех пор, пока не зачешутся политики.

Дома он перечитывает бабушкин дневник, ее истинную историю. Подлинную историю того, как его бабуля погружалась в пучину отчаяния по мере того, как кампания по сносу дома обретала крылья благодаря бойкому перу проклятой Элис Хендерсон. Чем дальше продвигалась кампания, тем мрачнее становились записи в дневнике бабули. К концу она была уже вне себя от горя. Писала, что просто не представляет себе жизни в другом месте, там, где не будет ни ее воспоминаний, ни любимой скамьи. С самого начала она была уверена, что эта кампания, как и множество предыдущих, заглохнет, не увенчавшись успехом, и была шокирована, поняв, что на этот раз все будет иначе. Она проклинала Элис Хендерсон и ее дурацкую газетенку. «Зачем она ввязалась в это дело?» Бабуля писала, что никому не говорила о своих чувствах, ведь что толку? Местные власти даже не слушают таких, как она. Вот почему, когда ей принесли требование о выселении, она решила: «Никуда я не поеду. Ни за что…»

В письме она просила внука сохранить ее дневник и никому его не показывать: не хотела, чтобы полиция копалась в ее личной жизни.

Он снова берет ее письмо в руки. Он так часто читал его, что помнит наизусть. И снова представляет, как она сидит за столом и пишет эти строки… совсем одна.

В последний раз он плакал еще в детстве. По средам, когда приходил Брайан. Он задумывается о том, как до сих пор хранил покой бабули. Вспоминает Брайана в переулке. Брызжущую во все стороны кровь. Удары молотка. Бац, бац, бац.

Да, сам он ненавидел их многоквартирный дом. Но дом любила она, бабушка. А он любил ее. И поэтому смирился с тем, что этот мрачный дом всегда будет присутствовать в его жизни, смирился ради нее, единственной, которая его любила. Ради нее он старался поступать правильно. Быть сильным. Он пообещал бабушке, что она сможет остаться.

На листок, который он держит в руках, падает капля – слеза. Он читает бабушкины слова, а ее голос звучит в его голове.



Мой милый мальчик!

Я пишу тебе это письмо, чтобы объясниться. Постарайся не сердиться на меня и не горевать слишком сильно. Так будет лучше. Я очень горжусь тем, каким ты стал. Пожалуйста, прости меня и продолжай жить так же хорошо.

У меня просто не хватит сил на переезд. Я этого не вынесу. Слишком я стала старой, слишком устала, мой любимый маленький солдат.

Сказать по правде, я считала, что ничем не кончатся все эти разговоры о сносе нашего дома. В конце концов, об этом не первый год уже твердят. Но тут появилась эта Элис и подняла такую шумиху. В газете что ни неделя, то новая статья. Вот все и пошло прахом. Мне назначили срок, когда я должна убраться.

А я не могу, мой милый. Просто не могу. Прости меня.

Люблю тебя.

Бабушка. Ххх[16].



P.S.: Отправляю тебе мой дневник, потому что не хочу, чтобы другие совали нос в мои дела. Нам с твоим дедушкой это никогда не нравилось. Мы не любили, чтобы люди копались в наших делах.



Он вытирает глаза и обещает себе, что никогда больше не заплачет. Надо придумать что-то получше слез. Берет в руки последнюю по времени газетную вырезку: она лежит между страничками бабушкиного дневника. На ней крупными буквами написано: «МЫ ЭТО СДЕЛАЛИ!»

Он плюет на фото журналистки и произносит ее имя вслух.

Элис Хендерсон.

Глава 60

МЭТЬЮ

Амели сидит на своем высоком стульчике, готовая приняться за второй завтрак. Утром она проснулась очень рано, и Салли героически встала и пошла готовить дочке хлопья с теплым молоком, включив мультики по телевизору, а Мэтью оставила досматривать седьмой сон. Мэтт только улыбается, вспоминая те дни, когда они с женой были уверены, что ни за что не разрешат дочке смотреть телевизор с утра пораньше.

– Ну как, ты наелась, принцесса?

– Я не принцесса. У меня же нет короны. – Амели ненадолго умолкает и склоняет головку набок, словно задумавшись. – Ты купишь мне корону?

– Подумаю, – отвечает Мэтью, стараясь не смотреть дочке в глаза. Переговоры о приобретении для нее королевских регалий могут завести слишком далеко.

– А почему мама делает такие худые блинчики? – хмурится девочка, когда мать ставит в центр стола тарелку традиционных тонких блинов.

Салли кладет блин на отдельную тарелку, сбрызгивает лимонным соком, посыпает сахаром, сворачивает в трубочку, потом нарезает на кусочки поменьше, чтобы удобно было класть в рот, и подает дочке.

– Я люблю толстые блинчики. Папа всегда делает толстые блинчики. Почему одни блинчики худые, а другие толстые?

Мэтью уже собирается ответить, как вдруг у него звонит телефон. Неопознанный номер. Перенаправлен из его офиса.

– Здравствуйте. Мэтью Хилл слушает. Чем могу помочь? – Заступать на дежурство с Элис ему только в десять, и он надеялся на спокойный завтрак с семьей. Тем более что день предстоит долгий и непростой.

– Мы с вами не знакомы, но я очень беспокоюсь за Элис Хендерсон. Кто-то взял ее машину. И в квартире ее парня никто не подходит к телефону.

– Извините, а вы кто?

– Неважно. Важно то, что нам нужна ваша помощь. Срочно.

– Простите, но мне нужно знать, кто звонит. И почему вы у нее в квартире?

– Нет, я уже не в квартире. Я ехал за ее машиной, а теперь не знаю, что делать. Машину бросили. Самой Элис нигде нет.

– Так. Объясните мне, где вы находитесь. Я приеду и позвоню… – Он едва успевает прикусить язык, чтобы не сказать «полиция», – откуда ему знать, с кем он говорит и на что рассчитывает этот тип? Нет, звонить Мелани Сандерс придется втихую. Но как можно скорее.

Мэтт встает из-за стола.

– Послушайте, вы можете не класть трубку? Я уже иду к машине. Не отключайтесь. Дайте мне одну минуту, потом расскажете подробности.

– Как, ты уже уходишь? – В голосе Салли звучит тревога. – Ты вроде говорил, что вы сегодня позже.

– Планы изменились. У меня нет выбора. Все будет в порядке. Не волнуйся. – Он по очереди целует жену и дочку в лоб, потом, не отрывая телефона от уха, выходит из дома, по пути хватая ключи от машины.

Он понятия не имеет, розыгрыш это или нет – кто знает, может, сам преследователь решил ему позвонить, снедаемый извращенным чувством вины. Так что придется вести себя очень-очень осторожно. Он скрыл свое волнение от жены, но мысли в голове так и мечутся.

Главное – не дать этому типу прервать разговор. Выведать у него имя. Еще какую-то информацию. И вместе с тем позвонить Мел Сандерс и попросить поддержки у полиции. Вот же черт!

Да что же такое творится?

Глава 61

ЭЛИС

Изо всех сил я стараюсь выровнять дыхание. Три удара сердца – вдох, следующие три – выдох. Через нос. Господи, хоть бы его не заложило. Не хочу, чтобы Он видел мой страх. Почему-то мне кажется, что именно это ему и нужно: видеть, насколько я испугана. Но, если честно, он своего добился: мне так страшно, что я, кажется, вот-вот описаюсь. Я сжимаю мышцы и стараюсь не дать волне ужаса захлестнуть меня с головой, но все равно такое чувство, как будто я вот-вот захлебнусь своим собственным страхом.

«Вдох… раз… два… три… Выдох… раз… два… три…» Прислушиваясь к своему хриплому дыханию, я вспоминаю маму, пластиковые кислородные трубочки у нее в носу. Только теперь я понимаю, как же ей приходится тяжело – не иметь возможности нормально дышать.

Ничего не могу с собой поделать: при мысли о маме я вскидываю голову.

Он, конечно, заметил мое движение, но ничего не сказал. Он вообще не произнес еще ни слова. Просто сидит напротив меня, весь в черном, и молчит. В комнате полумрак, так что я не вижу его глаза.

Я пытаюсь вспомнить, какого он роста, каким показался мне, когда вошел в комнату и сел. Высокий? Как Алекс? Неужели это все-таки он? Но как? Сбежал из тюрьмы? В последний раз его отправили в тюрьму открытого типа. И когда он все это устроил? Когда его выпустили условно?

Если это Алекс, то на что он способен? Он что, будет пытать меня? А Том? Что он сделал с Томом? Ранил? Или… хуже? Я представляю себе, как ничего не подозревающий Том спускается вниз и подходит к Алексу в мотоциклетном шлеме.

Господи, когда же это кончится? Сколько еще он будет смотреть на меня и молчать? Скорее бы уже что-нибудь случилось. Я снова осматриваю комнату и убеждаюсь, что никаких признаков сырной проволоки или кислоты не видно. Значит, не надо о них и думать, не то станет еще страшнее. Надо дышать и думать о дыхании, а не о том, что он собирается делать.

Не поворачивая головы, я повожу глазами сначала влево, потом вправо, и вдруг на меня накатывает странное чувство: где-то я все это уже видела. Нет, не предметы вокруг, а саму комнату, вернее, точно такую же планировку. Я невольно хмурю брови, вспоминая, взгляд мечется по сторонам.

В чем дело? Почему комната кажется мне такой знакомой?

Я снова обвожу комнату глазами. Слева кухня, старомодные шкафчики на стене вокруг окна с задернутыми шторами. На некотором расстоянии от окна что-то вроде стойки, которая делит помещение на две части: кухоньку и гостиную. Эта стойка – вот что мне кажется таким знакомым. Стойка и напротив нее входная дверь.

Прямо передо мной тоже дверь, только внутренняя. Она слегка приоткрыта, за ней виден кусочек коридора, который ведет в ванную и, может быть, в спальню.

И тут до меня доходит. Эта планировка – зеркальное отражение другой, точно такой же квартиры, которую я очень хорошо знаю, потому что много раз там бывала. Только там гораздо уютнее: вместо старомодных пластиковых дверок – крашеное дерево с фигурными ручками. Но в остальном все то же, точная копия, как будто отражение в зеркале. В такой квартире живет Джилл, активистка кампании по сносу ветхого жилья. Я знаю ее квартиру, потому что брала у нее там интервью. Снова оглянувшись, я убеждаюсь, что будто вошла в ее квартиру на третьем этаже, только отраженную в зеркале.

Ничего не понимаю. А это тогда чья квартира?

И тут он начинает двигаться: сует руку в карман, вынимает оттуда телефон, подносит к губам. Сняв перчатку, несколько раз прикасается к экрану и начинает говорить. Телефон настроен на громкую связь. Я слышу голос – тот самый, который звучал в телефоне редакции. Попущенный через какую-то программу. Низкий, механический, как у робота. Угрожающий.

– Ну что, уже догадалась, Элис?

Глава 62

МЭТЬЮ

Мэтью еще раз проверяет адрес из сообщения и видит пустырь. Там два автомобиля. Первый ему знаком, он принадлежит Элис, но перед ним стоит другой, потемнее. Очень странно. Очень похож на тот черный «Гольф», который, как ему казалось, то появлялся, то исчезал позади него всю дорогу. Тот самый, на котором ездит один тип с ее работы.

Хилл вытаскивает из кармана телефон и снова набирает Мелани:

– Я на месте, Мел.

– Наши скоро подъедут, Мэтт. Я тоже, минут через десять-пятнадцать. Что там?

– Похоже, это все же ее коллега, Джек.

– Господи. Хотя мы его подозревали. Допрашивали. А Элис там?

– Пока не вижу.

– Дождись нас, ладно?

– Я напишу, если что. До связи.

Мэтью нажимает на красную кнопку и медленно выходит из машины. Джек делает то же самое и спешит к детективу.

– Так, Джек. Что здесь происходит? Где Элис?

– В том-то все и дело. Я не знаю. Я ехал за ней, но все время терял из виду. Она обогнала меня. Я потратил слишком много времени. Свернул не туда. А когда снова увидел ее машину, уже здесь, ее внутри не было.

– А почему вы не подписали свое сообщение, Джек?

– Боялся, что вы не приедете. Решите, что я зря паникую, или расскажете полиции. Они и так с меня не слезают. Считают меня подозреваемым. Вот я и подумал, если они приедут сюда первыми, то просто арестуют меня, и все.

Мэтью неторопливо идет к Джеку, держа руки вдоль тела и вывернув пустые ладони вперед, чтобы показать, что все спокойно. Парень явно на взводе, он то и дело проводит пятерней по волосам и резко поворачивает голову то влево, то вправо. Мэтью еще не решил, тот ли он, кто им нужен. Вдруг он что-то сделал с Элис, а теперь притворяется, будто потерял ее?

Подойдя к Джеку совсем близко, детектив смотрит ему прямо в глаза. В них застыла тревога, зрачки расширены.

– Почему ты ехал за Элис, Джек? Зачем?

– Потому что она небезразлична мне, вот почему. Я за нее боюсь. Полиция, похоже, совсем бессильна. Вот я и хожу за ней по пятам, надеюсь успеть помочь, если что.

– Ясно. Ну а здесь что происходит?

– Не знаю я, не знаю. Поэтому и написал вам. Нам надо найти ее, Мэтью. Найти Элис.

Хилл оглядывается. Не исключено, что Джек говорит правду. С другой стороны, может, он одержим Элис. Мэтью подходит к ее машине и заглядывает в салон через стекло. Никаких подсказок. Он дергает дверцы, каждую по очереди. Все заперты. И вдруг, почти рядом с машиной, он замечает на земле след, как будто протащили что-то тяжелое. След тянется через весь пустырь к забору, который окружает старый многоквартирный дом с окнами, забитыми досками. Сетчатый забор в одном месте разрезан, и следы волочения продолжаются за ним, ведя куда-то за здание.

– Так. Вот это уже плохо. – Мэтью снова берется за телефон. Не исключено, что это все же работа Джека. Ударил Элис по голове, затащил в дом, а потом разыграл тревогу.

– Мел. Это пока только подозрение, но не исключено, что Элис затащили в тот дом, адрес которого я тебе отправил. В заборе дыра. На земле – следы волочения. Я тут с Джеком. – Мэтью оглядывается на спутника: – Что это за дом, Джек?

– Элис о нем писала. «Мейпл-Филд-хаус». Его сегодня сносят, после обеда. Но я не понимаю, что ей здесь понадобилось? Зачем она сюда приехала?

– Так, Мел. Похоже, это тот дом, о котором Элис писала статьи. Пока непонятно, что тут за связь, но связь наверняка имеется. На сегодня назначен снос дома.

– Ясно. Оставайся на месте, мы уже близко. Там есть поблизости щит с названием компании, которая производит снос?

– Отсюда не видно.

Мэтью как раз заканчивает звонок, когда рядом с ними останавливается небольшой белый фургон и из него выходит человек в форме охранника.

– Эй, вы кто такие? Что тут делаете? Это частная территория. Здесь нельзя находиться, дом предназначен под снос, который состоится сегодня. Вы что, объявления не видели? Ими весь фасад обклеен.

– Ох, черт! Как же я сразу не сообразил? – Лицо Джека выражает крайнюю тревогу. Он быстро вертит головой. – Но почему здесь? Что это за чертовщина, Мэтью?

– Ясно. Полиция уже едет. – Мэтью смотрит на охранника в упор. – Свяжитесь с бригадой подрывников, пусть пришлют сюда кого-то из старших, и побыстрее. Надо все остановить. Мне нужно название компании.

– Чего ты тут раскомандовался-то? Кто ты такой вообще? Дом полностью огорожен, взрывные заряды заложены. Второй охранник на той стороне. Мы здесь за все отвечаем, пока подрывники не приедут.

Мэтью поворачивается к Джеку:

– Значит, так, Джек. Оставайся здесь, объяснишь полицейским ситуацию, когда они приедут.

– Нет. Я пойду с вами. Я должен найти Элис.

– Здесь от тебя будет куда больше пользы. Надо поговорить с полицейскими, а еще узнать название компании и связаться с руководителями. Пусть они едут сюда, немедленно. Ясно? Это очень важно.

Джек согласно кивает, а Мэтью поворачивается к нему спиной и направляется к дыре в заборе.

– Эй-эй, ты куда? Туда нельзя. А ну, вернись! – строго окликает его охранник, но задержать тем не менее не пытается. – Я тебя предупредил. Там опасно. Я серьезно. Туда категорически нельзя входить…

Глава 63

ЭЛИС

– Неужели не догадалась, Элис? – Голос, пропущенный через программу, звучит просто жутко. Прямо как в фильме ужасов. Человек в черном смотрит на меня из тени, я не вижу его глаз.

«Вдох – раз… два… выдох – раз… два…»

Я закрываю глаза и, чтобы не слушать его, снова сосредоточиваюсь на дыхании. И опять вспоминаю маму, как она борется за каждый вдох.

Начинаю представлять: вот мама в новом доме престарелых, где работает такой замечательный персонал. На столе в ее комнате стоит ваза с розами. На полке «Грозовой перевал», ждет моего следующего визита. Я вспоминаю, как мы жили раньше, еще до маминой болезни. Как в детстве валялись с сестрой на траве и плели венки из маргариток, а мама звала нас на одеяло, где была приготовлена еда для пикника: «Ланч, девочки!» Сэндвичи с яйцом, конечно, плохо пахнут, но зато очень вкусные. Ледяной морс, налитый из термоса в красные пластиковые кружечки.

Вспоминается и другое. Мои ноги в серых школьных носках и стоптанных туфлях. Мама стоит у меня за спиной, заплетает мне косы и напевает. Мне снился кошмар, и она особенно нежно прикасается к моим волосам, успокаивая: «Все будет хорошо, детка. Это был всего лишь сон. Все хорошо…»

– Раньше я жил здесь, Элис. В этой квартире. Со своей бабушкой.