– У-у, нет.

Гадость. Ладно, не больше, чем обниматься на публике.

Джейкоб, прежде чем ответить, сначала побледнел, потом позеленел.

– Правда, мужик? Это моя сестра, – с отвращением произнес он и большими шагами отправился на поиски елки. Я еще слышала, как он ворчит уже в двух рядах от нас.

– Не мне судить, – просипел старик и пошаркал прочь.

В течение недель, если не месяцев, никто не мог произнести вслух это страшное слово: умер. Ни у кого язык не поворачивался.

Ни у Тома, ни у Беверли. Даже у Лорен, самой практичной и несентиментальной из Маккларенов. Грубому лобовому слову-приговору – умер – она предпочитала более мягкое ушел.

Не зная, блевать или смеяться, я потащилась за Джейкобом в поисках идеального дерева, которому нужен дом. То-то родители удивятся.

Она даже еще смягчала: ушел во сне.

Спустя час мы въезжали обратно во двор с наименее жалким деревом, привязанным к крыше машины Джейкоба, и мешком рождественских гирлянд.

(Это так? Уайти действительно умер во сне? Строго говоря, да. Ведь он несколько часов не приходил в сознание. Его иммунная система была так сильно поражена инфекцией, что он впал в коматозное состояние, сделался «невосприимчивым».)

Для Софии тема смерти была сразу закрыта. Если ей кто-то звонил, она слушала вполуха. В доме на Олд-Фарм-роуд она хранила молчание, а сестры говорили не умолкая. Пока они вместе с матерью готовили на кухне, Беверли и Лорен не сходили с этой темы, словно считая, что если вслух не скорбеть, то это не скорбь. И как только Джессалин их выносит! Нелюбовь к старшим сестрам вспыхнула в Софии с новой силой.

– Что ты собираешься сказать маме с папой по поводу елки? – спросила я.

– Хватит уже об этом! Вы всех достали.

Вместе с Джейкобом мы развязывали веревки, которыми примотали елку к крыше.

От такого выпада сестры онемели. Смотреть на мать она не решалась.

– В смысле, если они спросят?

– Мама устала от этих ваших разговоров, не видите, что ли? Хоть бы один вечер помолчали.

– Тоже верно.

Она убежала к себе на второй этаж.

Скорее всего, родителям будет все равно. Отчасти я надеялась, что не будет. Даже если это заставит их что-то почувствовать, даже если это их опечалит или даже если заставит плеваться от ярости. Что угодно лучше, чем постоянное ничего.



Джейкоб легко вскинул елку на плечо. Я несла мешок с гирляндами, игнорируя неотвязное чувство, что за мной следят. Постоянно следят.

В момент смерти отца Вирджил находился не пойми где (на то он и Вирджил). Но на следующий день он уже был вместе с семьей и, видя рассеянную материнскую улыбку, сразу понял: до нее еще ничего не дошло.

Украшение елки заняло все утро и большую часть дня. Джейкоб продолжал натиск весельем. Он был жизнерадостным и громким, поставил фоном рождественскую музыку, словно изучил пособие «как создать праздничное настроение». Он поддерживал постоянный поток принужденной беседы и банальных вопросов, которые вели к бездумным запутанным обсуждениям. Он ни на секунду не давал моему мозгу шанса задуматься о моих проблемах. Чего он, однако, не учел, так это воспоминаний, нахлынувших на нас обоих, когда мы рылись в игрушках. Десять забытых лет ударили нас в грудь с силой отбойного молотка. Мы не были готовы рассматривать елочные игрушки из другой жизни. Когда мы закончили, у обоих в глазах стояли слезы.

Он боялся матери и боялся за нее.

Вскоре елка преобразилась. Джейкоб нагнулся и подключил гирлянды к сети. Перед тем как сделать это, он преувеличенно изобразил губами барабанную дробь. Мы отступили назад, дабы оценить результат наших трудов. Брат был определенно прав, елка была яркой – она освещала половину комнаты. Вот только этого все равно было недостаточно, и мы оба это понимали. Может быть, достаточно не будет никогда. Темнота, которую Джейкоб так старался заставить меня забыть, по-прежнему поджидала меня в тенях.

Беверли буквально стиснула его в объятьях. Шея намокла от ее слез. Он сделал над собой усилие, чтобы не отшатнуться от этих мягких грудей… что-то вроде поролона… о господи.

Лорен, слава богу, не стала его обнимать. Только сжала локоть – жест соболезнования, быстрый, твердый, а в глазах стоят слезы скорби и отчаяния. Кошмар. Этого никто не ждал.

14. Лея

Лорен – жесткая и бесполая, как репа. Даже Вирджил, ничего не смыслящий в женской моде, понимал, что ее брючные костюмы – позапрошлый век и какого-то грязно-оливкового цвета.

Вспыхнул свет и обжег мне глаза. Я поглубже зарылась лицом в одеяло, но щит получился так себе. Свет был безжалостен. Я так о нем мечтала, лежа во мраке целыми днями. Теперь свет затопил комнату, отчего у меня кружилась голова. Я не могла вспомнить, с чего я решила, что соскучилась по нему.

Волосы (невероятно для директора школы) выбриты, короткая щетина, как у морского пехотинца. Суровое лицо словно вырезано ножом, небольшой рот поблескивает ярко-красной помадой… чтобы сразу тебя окоротить.

Когда Вирджил был маленьким, она порой защищала его от большого заносчивого брата. Но бывало, цеплялась к нему не хуже Тома, доводя до слез.

Мои чувства, столь резко отключенные, испытывали перегрузку. Звук шагов на лестнице грохотал, словно ходили по моей голове. Если бы ослабевший голос повиновался мне, я бы умоляла прекратить шум. Я свернулась в тугой клубок в своем коконе. Простила меня Матушка или нет, уже не имело значения. Я больше не хотела жить.

Со временем он понял, что им нельзя доверять. Ни старшему брату, ни сестрам.

После той злосчастной ночи на семейной кухне Вирджил и Том друг друга избегали. После смерти отца Вирджил разглядел в глазах Тома едва скрываемое бешенство… почему-то именно по отношению к нему.

Сквозь гул в голове я слышала голос Матушки. Она пела мне, как пела раньше, когда я только стала жить с ней. Много лет назад ее воркование утешало меня; теперь оно вливалось в уши ядом. Я была пустым сосудом.

Наблюдая, как тот поглощает отцовский виски, он понял, что его старший брат выпивоха.

Том начал попивать еще в школе. Дружки-спортсмены выпендривались друг перед другом. А позже – в Университете Колгейт, в большом мужском братстве, названном загадочным греческим именем, которое Вирджилу даже вспоминать не хотелось из презрения и неодобрения. Лорен называла их «свиньями и сексистами», на что Том огрызался: Ты ни хрена не понимаешь. Декесы классные парни.

Она подергала меня за руку, но я и не шевельнулась в ответ. Браслет на запястье разомкнулся и полетел на пол. Рука безвольно упала на кровать.

Вирджил давно перестал удивляться тому, что старший брат его не выносит. А вот нелюбовь отца его озадачивала. Только в конце жизни, уже в больнице, где Вирджил играл ему на флейте, в глазах отца появилось что-то похожее на нежность.

– Моя бедная деточка так ослабла, – причитала Матушка, проводя ладонью по лбу. Голова перекатилась набок, равнодушная к ее ласке.

Хрш. Мн нр.

– Все хорошо. Матушка позаботится о тебе. Сначала мне надо тебя помыть. Не волнуйся. Я не сержусь, что ты запачкала одежду. Ты же болела.

Вирджил наклонялся, чтобы получше расслышать. Что отец с таким трудом пытался ему сказать?

Глаза мои оставались закрыты и не реагировали. Я не поморщилась. Не шевельнулась. Я умирала. Матушка должна была это знать. Опечалится ли она, когда я уйду? Мысли мои мешались. Я только что проснулась, однако по-прежнему чувствовала, что готова уплыть в глубокую дрему.

В отличие от него, Джессалин и София обычно расшифровывали эти нечленораздельные звуки.

Журчание воды резко выдернуло меня из небытия. Сколько времени прошло? Я понятия не имела. Реальность и грезы слились в одно.

В ту ночь Вирджил держался от всей родни подальше. Он испытывал… не то болезненную грусть и ошарашенность от потери, не то (вот уж неожиданно) воздушность, полетность.

– Пей, – сказала Матушка, появляясь сбоку от меня с чашкой воды.

Больше никогда он не увидит отца. Этот прищур с ухмылочкой, эту (почти ощутимую) заминку перед приветствием: Вирджил, как дела?

Будь я сильнее, может, отшатнулась бы, но рефлексы у меня были так же слабы, как и остальное тело.

Он тогда спрятался в отцовском кабинете. Ребенком он здесь почти не бывал, только когда изредка приглашали. Здесь вам, ребятки, нечего делать. Дверь закрыта, стало быть, от ворот поворот.

Прохладная чашка коснулась моих губ, но они отказывались раскрываться. Мое тело больше не испытывало жажды. Как она этого не замечала? Я ушла.

Сюрприз: большой письменный стол и рядом стол поменьше очищены от бумаг. Отец привел их в идеальный порядок, как будто знал, что не вернется.

– Если не станешь пить, мне придется поставить тебе капельницу.

На письменном столе ультрасовременный компьютер с темным экраном. Интересно, подумал Вирджил, какой у отца был пароль для входа.

Я мрачно смотрела на нее, не отвечая.

Влезть в чужой комп – задача для него непосильная. У Вирджила нет компьютерных навыков. Сабина и та соображает лучше.

Она вздохнула и подняла меня с кровати.

Да и желания нет влезать в чужую частную жизнь. Если у отца были какие-то секреты, лучше о них не знать.

– Отлично. Придется по-жесткому. Я не позволю тебе умереть, потому что ты отказываешься пить. Ты моя. И я не намерена тебя отпускать.

И свои секреты Вирджил предпочитает оставить при себе.

Ее слова плывут в воздухе между нами, их значение поражает меня, как удар молнии. Гул в голове усиливается, заглушая звук ее шагов, когда она поднимается по лестнице. Она не права. Мое тело уже сдалось. Мое сознание страстно мечтало о покое. Она не может забрать его у меня.

До него почти не долетают голоса в другом конце дома.

Усилием воли я заставила себя двигаться. Конечности протестовали, но я принудила их к сотрудничеству. Я поднялась на хлипких, как вареные макаронины, ногах, сражаясь с головокружением от того, что впервые за несколько дней приняла вертикальное положение. Привалилась к стене, тяжело дыша. Главное – время. Опираясь на стенку, я заставила ноги шевелиться. Шаги выходили шаркающие, очень сильно хотелось остановиться. Я не обращала внимания. Вот доберусь до цели, тогда пускай сдаются.

Они далеко, а значит, никогда не узнают…

Каким-то образом я доползла до лестницы. Я намерена была подняться по ней, но высота ступенек пугала. Мне не забраться наверх до ее возвращения. Я понимала это без тени сомнения. Прятаться было некуда. Я ухватилась за единственную надежду, которая у меня была. Рука моя нерешительно сомкнулась вокруг нее. У меня не хватит сил сделать это. Матушка не позволит.

Вирджил украдкой приближается. Двадцать с лишним лет он мечтал о таком, и вот случилось. Уайти уже не узнает.

Послышались ее шаги. Еще не поздно вернуться в кровать. Мое тело желало осесть на пол, нерешительность заполнила голову. Она спускалась по ступеням. Топ. Топ. Топ. Я вцепилась крепче, опасаясь падения. Ее нога достигла последней ступени.

Он выдвигает ящики письменного стола.

Я видела ее удивленное лицо, когда она обошла дверь, и как оно сменилось потрясением, когда я замахнулась ремнем. Тем самым ремнем, что терзал мое тело столько лет. Тяжелая, обитая медью пряжка на конце толстого кожаного ремня прилетела Матушке прямо в висок. Мне следовало бы испытывать раскаянье, когда она осела на пол. Я совершила немыслимое, и однако, перешагивая через ее тело, я не чувствовала ничего.

Вроде ничего интересного: документы, папки, конверты, марки.

Скоро все кончится.

В нижнем ящике – банковские счета, чековые книжки, распечатки фондовых акций.

Надо только подняться по лестнице.

Будь у него побольше времени, он бы, возможно, поизучал документы. Хотя ему не так уж интересно, сколько денег скопил его отец. Есть в этом что-то отталкивающее. Ни к чему все это ворошить.

Каждая ступенька казалась выше предыдущей. Я изо всех сил цеплялась за перила, вкладывая всю силу в свои движения. Открытая дверь была впереди, но она так далеко. Дверь всегда оставалась закрытой – и вот она открыта и дразнит меня. Матушка была уверена, что я слишком слаба, чтобы покинуть комнату. Как же мало она знала обо мне. Просто надо добраться до верха. Ноги дрожали от напряжения, но продолжали работать, позволяя мне преодолеть очередную ступеньку. Я услышала первые звуки движения внизу. Надо торопиться. Последнюю ступеньку я одолела со второй попытки.

Узнав о смерти Уайти, он в тот момент подумал: Наверняка он не упомянул меня в своем завещании.

Я слышала шаги Матушки. Она была в ярости. Если она поймает меня, наказание будет суровым. Это не имеет значения. Я бросилась вперед, в кухню, которую видела только раз. Комната ничем не напоминала тюрьму, в которой я провела последние десять лет. Залитая солнцем, она дала мне надежду, что я сумею увидеть солнце – один последний раз. Радость заполнила мое сердце, накачивая адреналином. Теперь я не могла остановиться. Матушка отставала от меня на несколько секунд. Воспользовавшись внезапным приливом сил, я захлопнула дверь подвала и заперла замки, когда она взобралась на последнюю ступеньку. Всего лишь несколько секунд форы. У Матушки были ключи. Она откроет дверь и выбьет из меня остатки жизни.

Он решил не заморачиваться по этому поводу. Да плевать.

Я заковыляла к входной двери, сражаясь с безжалостным бессилием в мышцах. Я была так близко. Пальцы мои сомкнулись на дверной ручке, но когда я повернула ее, ничего не произошло.

На краю стола лежало пресс-папье. Такой тяжелый треугольный камень размером с кулак, розоватый, переливающийся. Кварц? Полевой шпат? Чей-то дар с сентиментальным подтекстом; а может, Уайти сам его приобрел, и тогда он точно имеет сентиментальный подтекст.

– Нет, пожалуйста! – взвыла я, услышав, как Матушка открывает дверь подвала.

Мои руки лихорадочно тряслись, неловко обращаясь с замком, и наконец я сумела его открыть.

Вирджил сунул камень в карман. Никто не обратит внимания на пропажу.

Солнечный свет полоснул мое лицо, полностью ослепив. Я ждала боли, в неизбежности которой была уверена. Это будет желанный конец. Я загремела по немногочисленным ступенькам и вряд ли удержала бы равновесие, если бы не перила. Я по-прежнему ничего не видела. Конец был близок. Скоро я кану во тьму раз и навсегда.



– Лея, стой! – кричала за спиной Матушка, но она опоздала.

Спотыкаясь, я вышла на дорогу, где солнечные лучи отражались от черного асфальта, словно маяк. Я была почти дома. Тело болело сильнее, чем когда-либо в жизни, и я гадала, солнце уже убивает меня или нет.

– С дедушкой случилось что-то плохое.

Внуки знали про тяжелую болезнь деда, поскольку их приводили к нему в больницу. Они с трудом узнавали избитого мужчину на больничной койке, который странно дышал и странно пахнул, а когда с ним заговаривали, он странно отвечал, так что нельзя было ничего понять.

Я услышала скрежет покрышек и грохот сталкивающихся машин. Мое тело рухнуло на тротуар, словно тряпичная кукла, но я ничего не почувствовала. Меня окружило море голосов. Гудки и сирены хлынули в уши. Звуки сливались в белый шум. Я раскинула руки, приветствуя старого друга, темноту. Голоса продолжали действовать мне на нервы, непрошеные и раздражающие. Мне хотелось отмахнуться от них, как от надоедливых насекомых, но руки налились свинцом. Затем я вспомнила о Матушке. Где она? Я чувствовала, что мое тело двигается, и открыла рот, чтобы запротестовать. Я не хотела возвращаться в подвал. Я не могла вернуться.

– Дедушка ушел…

– Все хорошо, милая. Ты у нас, – произнес незнакомый голос, когда меня подняли на кровать.

Эти туманные, уклончивые слова адресовались младшим внукам, не имевшим представления о том, что такое «смерть». Но и старшие внуки совершенно терялись, видя перед собой залитые слезами лица взрослых. Они кусали губы и ждали, когда же эта неловкая ситуация закончится.

Я чувствовала, что кровать движется подо мной, сопровождаемая пронзительным звуком сирены. Я уже проходила через это.

– Дедушка ушел… Он тебя так любил!

– Мы дадим тебе чего-нибудь обезболивающего, – произнес тот же успокаивающий голос. – Теперь ты в безопасности.

Они испытывали чувство вины. Как нашкодившие дети. Но где они нашкодили, было непонятно.

Я помотала головой. Боли не было. Я ничего не чувствовала. Что значит «в безопасности»? Она знает, что солнце навредило мне? Я не могла разобрать значения слов.

Старшие внуки знали дедушку Уайти много лет – целую жизнь!

Время утратило всякое значение. Мозг превратился в пюре. Вскоре я перестала что-либо слышать. Я достигла блаженства. Я хотела поблагодарить их, но язык распух и не слушался. Я перестала пытаться разобраться в происходящем и закрыла глаза.

Не то что карапузы, для них он был единственным «стариком», который их веселил и никогда не ругал. В чем-то он был как они: этакий командир, непредсказуемый, порой ворчливый, но почти всегда смешной. Он был совсем не похож на других дедушек, с ним было забавно.

Я внезапно очнулась, когда мне разжали веки и в глаза хлынул яркий свет. Руки оплетали трубки, а кисть пронзала знакомая игла капельницы. Все приснилось. Я так и не ударила Матушку ремнем, не выбралась наружу. Матушка была права. Я принадлежала ей.

И вот он «ушел». Не смешно, скорее страшно. В первую минуту. А потом быстро прискучило.

– Прости, Матушка, – произнесла я, гадая, какие еще неприятности мне предстоит пережить.

Что они могли сказать или сделать в ответ?

Сверху на меня пристально глядело чье-то лицо. Пожилой джентльмен в белом халате улыбнулся и похлопал меня по руке.

Он ушел – только взрослые могут разговаривать на таком языке. Дети не в состоянии в этом участвовать. И только самые маленькие задавали глупый вопрос: А куда ушел дедушка?

– Вы поправитесь, юная леди. Ваши родители уже едут.

А внуки постарше сочувственно закатывали глаза.

Родители? Я точно еще спала. Это было единственным объяснением. Я проснусь, и рядом будет Матушка. Она будет сердита, но это ничего. По крайней мере, я хоть раз ощутила тепло солнца, пусть только во сне. Как ни странно, боль исчезла. Мир вернулся в норму.

Спустя некоторое время меня снова напугал звук голосов. Я еще не полностью пришла в себя, чтобы разобрать, о чем речь, но когда голос снова заговорил, мою руку сжала прохладная ладонь. Голос был знакомым. Только я давно его не слышала. Должно быть, я все еще сплю. Пальцам хотелось, чтобы это была правда. Они крепко стиснули ладонь, лежавшую в моей. Стоит открыть глаза, иллюзия рассеется. Мне же хотелось удержать ее как можно дольше. Я слышала, как бормочет этот полный слез голос.

Для внуков вечер сразу после крем-ации (загадочное событие, на которое их не позвали и о котором им почти ничего не рассказывали) превратился в настоящее испытание. Они с трудом выдерживали режим тишины и покоя. Бегать вокруг дома им запретили. Как и бегать по лестницам. Их заставили надеть «хорошие» костюмы, отчего все тело чесалось. Ковырять в носу строжайшим образом запретили. Жуть!

Мои веки затрепетали и открылись словно по собственной воле, и я мгновенно узнала ее. Она была старше, морщин стало больше, лицо раскраснелось от слез, но улыбка была та же.

Даже не посмеяться. Везде, куда ни заглянешь, нахмуренные взрослые.

– Мама? – прохрипела я.

Как странно, столько взрослых, а дедушки Уайти нет!

– Я здесь, солнышко, – всхлипнула она, поглаживая меня по лбу.

К этому им еще предстоит привыкнуть – жизнь без него.

15. Мия

Бабушка Джессалин наготовила отличную еду, но их сразу предупредили, чтобы не лезли, как поросята, носом в салаты и не роняли жирные куски на чистую одежду.

Тьма наливалась силой. Она заволокла комнату, не пропуская и капли света. Бороться было бесполезно. С таким мне не справиться. Я сделала единственное, что казалось мне на тот момент разумным, и надела кольцо Зеленого Фонаря, уже вовсе не такое большое, и натянула одеяло на голову. Я зажмурила глаза, уговаривая себя, что здесь тьма меня не достанет. Я делала вид, что ощущение, будто меня тянут за ноги, всего лишь фантазия. Оно не могло быть реальным. Мне хотелось разбудить Джейкоба, но от ужаса я не могла даже шевельнуться. Темнота забирала меня, подобно чудовищу из самых страшных ужастиков. Почему я не послушалась Джейкоба и не рассказала маме с папой? Они бы мне помогли.

Старшие внуки сбились в кучку в конце шведского стола, где пытались поговорить о дедушке Уайти так, чтобы взрослые не слышали, особенно бабушка Джесс и тетя Беверли, которая все время шмыгала носом и сморкалась. При них они бы себя чувствовали совсем неуклюже и слова звучали бы не так.

В комнате сделалось странно холодно. Меня била неукротимая дрожь, я плотно замоталась в одеяло. За ноги дергали все сильнее, но я отказывалась смотреть туда даже одним глазом. В глубине души я понимала, что бежать и прятаться слишком поздно, но я не могла признаться в этом. Сердце бешено колотилось, словно бегущий поезд. Я гадала, может, даже надеялась, что сердце лопнет прежде, чем тьма поглотит меня.

Хотя что тут скажешь? И слезами горю не поможешь.

Дедушка Уайти уже по ту сторону оврага. Прихрамывая, уходит куда-то. Видны только спина и затылок. В больнице их напугали произошедшие с ним перемены, поэтому не хотелось вспоминать такого Уайти, можно сказать, незнакомца, лучше помнить его, каким он был до больницы.

Секунды утекали, разделенные моим ровным пульсом. Не в силах больше выносить пытку, я медленно начала стягивать одеяло с лица. Дюйм за дюймом, пока моего лба не коснулся прохладный воздух. Он поцеловал мои веки, и я стянула одеяло до кончика носа. Наконец, спустя целую вечность, мое лицо оказалось полностью открытым. Глаза оставались крепко зажмурены. Я не могла решить, что страшнее, смотреть или не смотреть.

Слово инсульт они не упоминали. Это взрослое слово, клинический термин применительно к старикам, а значит, к ним он неприменим.

Стоит мне открыть глаза, ничто уже не будет прежним. Я чувствовала это.

Все внуки были кузенами и кузинами. Старшему семнадцать, младшему шесть.

С одними дружили, с другими соперничали.

Мои веки не двигались, пока я стягивала одеяло. Вместо этого они распахнулись резко, словно я больше не владела собственным телом, мгновенно явив темноту.

Дети Беверли (отчасти) сторонились своих кузенов, зная, что их отец (дядя Том) был дедушке ближе, чем их мать, по крайней мере, она так считала и вечно ворчала по этому поводу (слова Брианны). Дядя Том был деловым партнером деда, а Беверли не имела никакого отношения к семейному бизнесу.

Страх – это чудовище. Стоит вам впустить его, он уничтожит вас изнутри.

(Значит, семья дяди Тома богаче, чем мы? Так, что ли?)

Несмотря на это страх не враг. Моим врагом было отсутствие мира. В горле поднялся крик, но так и не нашел выхода, поскольку тьма наконец забрала то, чего желала больше всего. Меня. Тьма победила.

Среди внуков постоянно возникали разные союзы. Старшие предпочитали компанию старших (даже если они друг друга недолюбливали). Скучно же иметь дело с мелкотой.

Они ходили в разные школы. Только двое – Брианна Бендер и Кевин Маккларен – учились в одной школе, но в разных классах, Брианна в десятом, а Кевин в выпускном.

16. Лея

Долговязый лохматый Кевин рассказал остальным, как на его десятый день рождения дедушка Уайти повел его в букинистический магазин в центре, где всю стену украшали комиксы в целлофановой упаковке. Уайти знал толк в комиксах и, побеседовав с хозяином, купил для внука старые издания: «Экшн-комиксы», «Флэш», «Бэтмен», «Супермен», «Человек-паук». Для Кевина было открытием, что дедушка столько всего знает про комиксы, любит их и не пожалел денег на такие редкие подарки, вот только (сам признался) он не помнит, куда их положил, то ли в ящик стола, то ли в стенной шкаф; однажды, придя из колледжа, он их обнаружит, так и не распакованные, но помятые, пожелтевшие, и испытает боль потери, как если бы получил удар ногой в живот. О, дедушка Уайти. И вытрет глаза тыльной стороной руки.

Брианна украдкой в очередной раз проверила телефон. Не пришла ли эсэмэска, которую она ждет весь день. Нет.

В голове у меня была каша. Ничего не имело смысла. Сознание то вспыхивало, то угасало под громкий писк приборов вокруг. Когда я ощущала иглу в плече, то ахала. Голоса надо мной кричали друг на друга, отчего трудно было разобрать, о чем они говорят. Временами мне казалось, что я покачиваюсь на воде. Время ничего не значило. Каждый раз, когда мне удавалось разлепить глаза, надо мной склонялось новое лицо. Я звала Матушку, но ее, похоже, там никогда не было. В нос мне засунули трубки, и внезапно стало легче дышать.

Блин.

Я спала.



Я просыпалась.

– Убери свой телефон! Как это некрасиво! – прошипела в ухо невоспитанной племяннице тетя Лорен.

Брианна, смутившись, быстро убрала телефон в карман. И как ее подловили?

Снова писк приборов. На сей раз я открыла глаза и увидела смутно знакомые лица. Губы у них шевелились, но слова привели меня в замешательство. Я снова позвала Матушку. Сердце у меня учащенно билось и безумно толкалось в груди. Слишком много голосов. Я заткнула уши и зажмурилась. Каждая косточка в теле казалась свинцовой. Я просто хотела поспать, хотела, чтобы меня оставили в покое, чтобы никто со мной не разговаривал, не тыкал в меня ничем и не трогал. Я просто хотела, чтобы они прекратили. Мне нужно было пространство. Время, чтобы все осмыслить. Всего было слишком много.

– В такое время! Твой родной дедушка ушел, а ты торчишь в своем дурацком телефоне. Постыдилась бы.

Слова не попадали на язык, остановившись где-то в легких, которые превратились в кулак, выжимавший весь доступный воздух. Я не могла дышать. Грудь ходила ходуном, толчками выдавливая каждый выдох.

У Брианны выступили слезы. Она сглотнула и вся сжалась, пристыженная.

– Дыши, милая. Просто дыши. – Рядом снова возникло знакомое лицо, на лоб легла теплая ладонь.

А Кевин успел с ней переглянуться. Хорошо, что не меня поймали!

– Где Матушка? – спросила я, пытаясь заглянуть за многочисленные фигуры в комнате. – Матушка. Не сердись.

Все внуки не любили тетю Лорен и боялись ее – она видела их насквозь, несмотря на показное хорошее поведение. Даже самые младшие не ускользали от ее всепроникающего взгляда хищника. Она терпеть не могла все эти детские секреты: ковыряют в носу, распространяют небылицы, пакостничают в туалете, по-настоящему не моют руки, оставляют всякие следы на нижнем белье и пижаме.

И тут знакомое лицо омрачилось. Только что оно сияюще улыбалось мне и вдруг посмотрело на меня так, будто я его убила. Прежде чем осмыслить, что я сделала не так, лицо исчезло из виду. Горе нахлынуло, как волна, смывающая за собой все.

– Все в порядке, солнышко, – сказала молодая медсестра, подкручивая циферблат, отчего по трубкам мне в нос пошло больше воздуха. – Просто дыши.

Свежий кислород хлынул мне в легкие. Я глубоко вдохнула, стараясь вернуть себе самообладание.

А мальчики-подростки пачкают простыни. Это вызывало у нее особое отвращение и недоумение, никакие твои улыбки при встрече с ней и бодренькие приветствия с невольным заиканием – «З-здравствуйте, тетя Лорен» – не могли расположить ее к тебе. Она все про всех знала, про девочек-подростков даже больше – как они пачкают простыни во время месячных, что от них попахивает, а слова о «болевых спазмах» – это всего лишь отговорки, чтобы пропустить физкультуру. А их юбочки как у шлюшек, вызывающая косметика, ногти, раскрашенные во все цвета радуги!

– С тобой все в порядке, – прошептал знакомый голос.

Лорен произнесла мрачно, понизив голос:

Хотя я узнала ее лицо, я колебалась дать имя. Она снова нежно гладила меня по лбу, а по щекам у нее текли слезы. У меня было столько вопросов, но веки отяжелели, и глаза закрывались сами собой. Я вырубилась прежде, чем смогла выдавить следующее слово.

– Постарайтесь хотя бы изобразить свою скорбь по дедушке… хотя бы.

Как будто им надавали шваброй по головам. Даже Кевин, с его ростом пять футов десять дюймов[9], съежился.

Каждый раз, когда я просыпалась, она была рядом, всегда молча парила на краю поля зрения. В окружении незнакомых звуков ее присутствие успокаивало, но глаза отказывались открываться дольше чем на несколько секунд зараз. В краткие мгновения бодрствования казалось, что надо мной каждый раз нависает лицо новой медсестры или врача. Мне трудно было уследить за происходящим. Столько лет моими нуждами занималась только Матушка, и мне было неуютно от того, что вокруг постоянно столько людей, гул голосов, говорящих обо мне. Но суть слов ускользала от моего понимания. Я страстно мечтала о покое моего подвала. По крайней мере, там было тише.

Взгляд тети Лорен что твой лазер. Другим взрослым легко можно навесить лапшу на уши, и это прокатит, но только не с ней. Эта видит все.

Наконец однажды ясным утром я проснулась от того, что браслет тонометра крепко сдавил мне предплечье. Я окинула взглядом палату и не обнаружила никого, кроме медсестры. Я ожидала снова увидеть женщину со знакомым лицом, но, насколько я понимала, ее поблизости не было. Мое сознание сыграло со мной шутку? Может, ее тут никогда и не было. Меня посетила мысль: а вдруг меня отправили в больницу Матушки? Я подобралась в ожидании момента, когда она войдет в дверь, наверняка сердитая за весь учиненный мной переполох.

Брианна начала заикаться: «Мы с-с-скорбим…» Она сказала это так тихо, что тетя Лорен сделала вид, будто ничего не услышала.

– А, привет, – прощебетала медсестра, измеряя мне давление и заметив, что я проснулась. Она широко улыбнулась мне. – Как ты себя чувствуешь?

Даже странно, но внуки еще помнят времена, когда тетушка была с ними доброй. В раннем детстве они ей даже нравились. Она с ними глупо сюсюкала. Покупала им «образовательные» игрушки, в основном книжки. Но стоило им пойти в школу, как она насторожилась. В этом возрасте, сказала, дети становятся обманщиками. Какая ирония судьбы: малыши Кевин и Брианна были ее любимыми племянниками, но стоило им превратиться в подростков, как они стали ей противны.

– Нормально, – прокаркала я, удивившись своему хриплому голосу.

(Связано ли это как-то с полом? – недоумевали старшие внуки. Или только с их телами, которые Лорен находила отталкивающими?)

– Вот, солнышко. У тебя серьезное обезвоживание. – Она поднесла мне чашку с водой, чтобы я могла попить через соломинку.

А сегодня все выглядело еще хуже. Тетя Лорен по-настоящему разозлилась, завелась. Ее коротко обрезанные волосы ощетинились, как перышки у сойки на грудке. Тонкогубый рот дрожал. Можно было подумать, что известие об уходе Уайти свалилось на голову директрисы хэммондской школы и она не понимала, как это встраивается в ее деловую жизнь. Словно вдруг обнаружила в публичном месте, что у нее грязные руки и их негде вымыть.

Ее жизнерадостный тон и заботливая манера обращения с больным составляли разительный контраст с поведением Матушки. Мои собственные губы изогнулись в ответной улыбке.



– Мы накачивали тебя жидкостями через капельницы, но в горле некоторое время будет очень сухо.

Вот кого они любили, так это тетушку Софию. С ней-то все о’кей.

Я жадно пила из чашки, не в силах припомнить, когда еще мне так хотелось пить.

Уже не девочка, но выглядит молоденькой. Обычно ходит в джинсах и белой рубашке навыпуск. Волосы убраны назад, лицо открытое. Никакой косметики или помады. Даже на поминки пришла ненакрашенная, с искренним выражением печали. Вот уж кто не схватит тебя в охапку и не завоет тебе прямо в лицо, наводя ужас.

– Не так быстро, – сказала она, чуть отодвигая чашку. – Мы же не хотим, чтобы тебе стало плохо.

На старших внуков производило впечатление то, как умная София (в отличие от изображавшей себя умной Лорен), настоящая ученая, говорила о серьезных вещах впроброс, как будто всем известно, что такое «митоз», «естественная селекция», «темная материя». На любой школьный вопрос, особенно по математике и точным наукам, у нее находился ответ, она объясняла тебе доходчиво, терпеливо и без всяких насмешек, а в конце могла похвалить: Отлично! Мы все усвоили.

Я выпустила соломинку из губ, как она попросила, но все равно чувствовала себя так, словно могла бы выхлебать галлон воды. «Мы» не хотим, чтобы тебе стало плохо. Вот что она только что сказала. Я не могла не понять, кто это «мы». На деле у меня в голове роился миллион вопросов. Но не успела я превратить их в слова, как в дверь постучали.

Но почему дедушка Уайти ушел? Разве он не пошел на поправку? – спросила ее тринадцатилетняя Алиса Маккларен, так как больше ей не у кого было спрашивать. И София начала объяснять: ослабленная иммунная система, смертельная стафилококковая инфекция… но тут у нее перехватило горло.

– Матушка, – прошептала я.

Она быстро отошла, и Алиса смотрела ей вслед, чувствуя себя ужасно.

Меня затрясло. Я знала, что мне придется извиняться, но еще не была готова. Меня замутило, и я пожалела, что я не одна. Яркая веселая медсестра не должна видеть моего наказания, быть свидетельницей моего позора.



– Можно войти? – спросил сочный женский голос.

Бабушка Джесс обнимала каждого со словами, как дедушка его/ее любил и как ему будет их не хватать.

Я выдохнула, проваливаясь обратно в подушки.



– Привет. Я доктор Маршалл, – произнесла женщина, открывая дверь в палату.

Конечно, это была не первая смерть за ее шестьдесят с лишним лет жизни.

Она протянула узкую ладонь с длинными пальцами и идеальным маникюром. Я долго таращилась на ее руку. Как ни странно, я ни разу в жизни не пожимала руку другому человеку. Она терпеливо улыбалась, дожидаясь, когда я буду готова. Я опасливо протянула собственную ладонь и вложила в ее. Моя выглядела бледной и мертвой.

При всей усталости она оставалась хозяйкой прекрасного дома, который весь пропах цветами.

Я внимательно смотрела, как она устраивается на стуле рядом с моей кроватью.

А обязанность хозяйки состоит в том, чтобы гости чувствовали себя как дома и им не хотелось уходить.

– Как поживаешь? – непринужденно спросила она, словно мы старые друзья.

– Не уходите, пожалуйста. Еще совсем рано.

Я молча таращилась на нее. Кажется, правильного ответа на вопрос не было. В тот момент все было очень запутанно.

Или так:

– Я говорила с твоими врачами, и они сказали мне, что ты полностью поправишься – в сложившихся обстоятельствах. – На последних словах ее взгляд мимолетно затуманился.

– Вы знаете, как Уайти любил вечеринки.

– Вы один из моих врачей? – спросила я.

Хотя какая же это вечеринка? Только семья, близкие родственники и старые друзья.

Голос у меня по-прежнему звучал хрипло, и я пожалела, что не выпила больше воды.

Подавали лучшие напитки покойного. Вино, пиво, темный немецкий эль. Некоторые гости были так убиты, что от всего отказывались.

– Я психолог при этой больнице. В случаях, подобных твоему, больница обычно привлекает таких специалистов, как я, на ранних этапах. Мы с тобой еще не раз поболтаем, если ты не против.

Ну и конечно, любимые орешки Уайти, в основном кешью, а также этот жуткий зеленый арахис, который он мог есть пригоршнями… васаби?

Я кивнула и потерла запястье. Не думаю, что Матушке это понравилось бы, но не стала об этом упоминать.

Шведский стол с его любимыми блюдами: тушеный лосось с укропом, провансальский салат с курицей и пастой, тефтельки с острой приправой, нанизанные на зубочистки. Шведские крекеры, сыры.

– Представляю, как ты обрадуешься, что тебе скоро снимут капельницу.

Я взглянула на трубочку, подсоединенную к игле у меня в руке, и рассеянно почесала это место. До того момента я особенно об этом не думала. Это было не так страшно, как наручники, приковавшие меня к кровати в подвале. Мой взгляд скользнул на другое запястье, покрытое толстой повязкой.

Этот импровизированный сбор на Олд-Фарм-роуд не был настоящей траурной церемонией (официальная церемония прощания пройдет в декабре, и на нее придут сотни людей, чтобы помянуть Джона Эрла Маккларена), а скорее поводом вспомнить ушедшего. А гости, любившие его, пришли утешить вдову и детей.

– Хоть я и связана с медициной, но всегда ненавидела капельницы, – трещала доктор Маршалл, несмотря на мое молчание. – А каково, когда тебе не могут сразу попасть иглой в вену? – Она подчеркнуто содрогнулась. – Ты тоже ненавидишь иголки?

Впрочем, Джессалин Маккларен полноценной «вдовой» еще не стала. У нее было такое лицо, будто ее сильно ударили дубинкой по голове, но ведь череп не разлетелся на кусочки и покрасневшие, слезящиеся глаза сохраняли твердый взгляд.

Я снова пожала плечами. Повертела ее вопрос в голове. Боюсь ли я шприцев? Это банальная штука, учитывая, что есть куда большие причины для страха. Матушка делала мне уколы, и я всегда знала, что надо стоять спокойно. Да, я ужасалась, когда она появлялась со шприцем в руке. Значило ли это, что я боюсь иголок?

– Уайти был бы так рад, что вы пришли! Позвольте, я вам налью…

– Матушка не позволяла мне бояться их. Я не дергалась, потому что мне так сказали, – ответила я.

Взрослые дети Маккларенов выглядят ошарашенными, растерянными. Даже Том. А Беверли вся опухшая, зареванная. Хотя, казалось бы, чему удивляться: их без малого семидесятилетний отец умер от осложнений после инсульта.

Доктор Маршалл не выказала ничего, кроме любопытства.

Так сказано в некрологе: «Умер от осложнений после инсульта».

– Матушка? – переспросила она. – Это та женщина, у которой ты жила, Джуди Лоусон? Ты называешь ее Матушкой? – уточнила она, царапая что-то в лежавшем у нее на коленях блокноте.

(По лицу Уайти сразу было видно, что у него повышенное кровяное давление. По меньшей мере тридцать фунтов лишнего веса, выпивал, ел много красного мяса и жареных луковых колечек, курил.)

– Да, – ответила я, хотя не знала, что Матушку так зовут.

(И все же это стало шоком. Такой замечательный, щедрый. Честный политик! Всегда такой живой.)

Помню, однажды я совершила ошибку, пожелав узнать имя Матушки, и получила в ответ по губам. Она настаивала, что Матушка – это все, что мне нужно знать. После этого я никогда даже не думала поднимать этот вопрос.

– Не надо так расстраиваться. Уайти вас всех очень любил…

– Это было неправильно? – спросила я, поскольку врач продолжала делать заметки.

Она улыбалась. Так надо. Пергаментные губы потрескались, и ей пришлось пойти на отчаянный шаг: накрасить губы красной помадой, которые на бледном лице светились, словно неновые огни.

Она подняла глаза от блокнота.

Волосы, никогда не казавшиеся бесцветными или сальными, она зачем-то зачесала назад, обнажив лепку лица, что сразу как-то отрезвляло и опечаливало.

– Ничего из того, что ты говоришь, не является неправильным. Я здесь только для того, чтобы помочь тебе. Сейчас ты в замешательстве. Ты можешь довериться мне, чтобы я помогла тебе?

Бедная Джессалин! Как же она будет теперь жить одна…

Мои пальцы нервно теребили одеяло. Я боялась неприятностей, которые это вызовет, и не была уверена, что доктор Маршалл это понимает, но мне хотелось доверять ей. Я снова кивнула.

Но вслух все рассыпа́лись в похвалах: как она «элегантна» в своей черной шелковой кружевной шали на плечах, в светло-серых туфлях. Два раза обернутое вокруг шеи ожерелье из розового жемчуга шевелилось в такт ее учащенному дыханию.

Она весело улыбнулась мне.

Никто не знал: за неделю она так похудела, что ей пришлось закрепить на талии булавкой черную шелковую юбку, доходящую до середины икр.

– Прекрасно. К тому моменту, когда со всем этим разберемся, мы точно подружимся.

Никто не знал: после утренней кремации, во время которой Джессалин чуть не потеряла сознание, она испытывала головокружение и тошноту, каждые полчаса бегала в туалет с ощущением, что у нее в кишечнике жарится сало…

Уайти лучше не знать такие подробности.

Я неуверенно улыбнулась.

В последнее время ему о многом в ее жизни лучше было не знать.

– У меня никогда не было настоящего друга, – сказала я.

Ничего, как-нибудь справится.

Лицо ее на кратчайшее мгновение затуманилось, и она снова засияла мне улыбкой, вот только до глаз улыбка не добралась. Ей меня не одурачить. Может, я и не понимаю множества вещей, но чтение по лицу было лучшим средством избежания наказания. Настроение Матушки можно было читать как открытую книгу.

И других утешала: я справлюсь.

– Для меня честь стать твоим первым другом.

Родня. Соседи. Школьные друзья Уайти конца шестидесятых – начала семидесятых, потрепанные, болезненные и испуганные, как дайвер на высокой доске, с которой хочешь не хочешь, а придется прыгать. Если я чем-то могу вам помочь, Джессалин, скажите мне.

Я мгновенно откликнулась на ее улыбку, чувствуя себя свободнее, чем когда-либо прежде.

Мистер Колвин, овдовевший бывший сосед, которого приглашали на все домашние посиделки – включая День благодарения и Рождество, несчастный Лео Колвин, так давно вышедший на пенсию, что его профессию уже никто не помнил, живущий в пансионате для престарелых в Восточном Хэммонде, в проеденном молью, оливкового цвета заношенном кардигане на молнии, в старых мокасинах с кисточками, был потрясен смертью Уайти и так вцепился в руку хозяйки дома, что Вирджил, весь вечер не отходивший от матери, уже готов был вмешаться.

– Однако, хотя мы непременно подружимся, думаю, нам стоит официально представиться друг другу. Привет, я доктор Александра Маршалл, – сказала она, снова протягивая руку. – Можешь звать меня Александрой.

Если я чем-то могу вам помочь, Джессалин, скажите мне.

Я не могла сдержать улыбки. Что-то в ней заставляло меня доверять ей.

Мистер Колвин приехал голодный. Он то и дело подходил к шведскому столу, и столу некуда было деться.

– Я Лея, – сказала я, профессионально пожимая ей руку.

Возле стола с выпивкой кто-то задал дерзкий вопрос: будет ли Джессалин продавать дом?

Я смотрела, как она отпустила мою руку и строчила что-то в своем блокноте. Я что-то сделала не так? Глаза ее двигались по бумаге, но она держала блокнот так, что записей было не разобрать.

Прекрасный дом времен Войны за независимость, несколько акров земли – два-три миллиона, не меньше. Конечно, сейчас не самое подходящее время обсуждать такие вещи, но если вдруг…

– Поняла. Что ж… Лея, – сказала она, сделав перед моим именем паузу. – Что ты помнишь из того дня, когда тебя спасли?

Том сухо ответил: нет, вряд ли мать станет продавать дом в ближайшее время.

– Я убежала, – просто ответила я. – Матушка сердилась, наверное, до сих пор сердится. Я знала, что солнечный свет навредит мне. Она предупреждала меня, но мне нужно было удостовериться. Это поэтому я так болела?

Ответ Беверли прозвучал агрессивнее: точно нет! А когда Джессалин примет такое решение, дом не будет «выставляться на продажу», а уйдет по-тихому.

– Джуди Лоусон говорила тебе, что от солнечного света ты заболеешь? – спросила она, проворачивая ручку в пальцах.

Если я чем-то могу вам помочь, Джессалин, скажите мне.