Формально политику невмешательства можно было бы охарактеризовать таким образом: «пусть каждая страна защищается от агрессоров, как хочет и как может, наше дело сторона, мы будем торговать и с агрессорами, и с их жертвами». На деле, однако, политика невмешательства означает попустительство агрессии, развязывание войны, — следовательно, превращение ее в мировую войну. В политике невмешательства сквозит стремление, желание — не мешать агрессорам творить свое черное дело, не мешать, скажем, Японии впутаться в войну с Китаем, а еще лучше с Советским Союзом, не мешать, скажем, Германии увязнуть в европейских делах, впутаться в войну с Советским Союзом, дать всем участникам войны увязнуть глубоко в тину войны, поощрять их в этом втихомолку, дать им ослабить и истощить друг друга, а потом, когда они достаточно ослабнут, — выступить на сцену со свежими силами, выступить, конечно, «в интересах мира», и продиктовать ослабевшим участникам войны свои условия. И дешево, и мило!

Характерен шум, который подняла англо-французская и североамериканская пресса по поводу Советской Украины. Деятели этой прессы до хрипоты кричали, что немцы идут на Советскую Украину, что они имеют теперь в руках так называемую Карпатскую Украину, насчитывающую около 700 тысяч населения, что немцы не далее как весной этого года присоединят Советскую Украину, имеющую более 30 миллионов населения, к так называемой Карпатской Украине. Похоже на то, что этот подозрительный шум имел своей целью поднять ярость Советского Союза против Германии, отравить атмосферу и спровоцировать конфликт с Германией без видимых на то оснований.

Еще более характерно, что некоторые политики и деятели прессы Европы и США, потеряв терпение в ожидании «похода на Советскую Украину», сами начинают разоблачать действительную подоплеку политики невмешательства. Они прямо говорят и пишут черным по белому, что немцы жестоко их «разочаровали», так как, вместо того, чтобы двинуться дальше на восток, против Советского Союза, они, видите ли, повернули на запад и требуют себе колоний. Можно подумать, что немцам отдали районы Чехословакии как цену за обязательство начать войну с Советским Союзом, а немцы отказываются теперь платить по векселю, посылая их куда-то подаль-ше.

Я далек от того, чтобы морализировать по поводу политики невмешательства, говорить об измене, о предательстве и т. п. Наивно читать морали людям, не признающим человеческой морали. Политика есть политика, как говорят старые, прожженные буржуазные дипломаты. Необходимо, однако, заметить, что большая и опасная политическая игра, начатая сторонниками политики невмешательства, может окончиться для них серьезным провалом.

Таково действительное лицо господствующей ныне политики невмешательства…[5]

1. МЕМОРАНДУМ СТАТС-СЕКРЕТАРЯ МИД ГЕРМАНИИ

Берлин, 17 апреля 1939 г. Статс-секретарь № 339

Русский посол — в первый раз с тех пор, как он получил здесь свой пост,[6] — посетил меня для беседы, касавшейся ряда практических вопросов. Он подробно остановился на вопросе, который, как он сказал, кажется ему особенно важным, а именно — о выполнении заводами «Шкода» определенных контрактов на поставку военных материалов.[7] Хотя сами товары, о которых идет речь, явно не представляют собой особой ценности, посол рассматривает выполнение обязательств как проверку того, действительно ли мы желаем в соответствии с недавним заявлением, сделанным ему (Мерекалову) начальником отдела министерства Вилем, поощрять и расширять наши экономические отношения с Россией. Вопрос об этих контрактовых поставках будет далее рассмотрен в другой инстанции.

В конце разговора я намекнул полпреду на то, что сообщения о русско-англо-французском военно-воздушном пакте и т. п. в настоящий момент явно не способствуют проявлению доброй воли с нашей стороны и созданию атмосферы для доставки военных материалов в Советскую Россию. Господин Мерекалов воспользовался этими словами для поднятия ряда политических вопросов. Он выспрашивал, какого мнения придерживаются здесь о настоящем положении дел в Центральной Европе. Когда я сказал ему, что, насколько мне известно, Германия является единственной страной, которая в настоящее время не бряцает оружием в Европе, он спросил меня о наших отношениях с Польшей и о якобы происходящих на германо-польской границе вооруженных столкновениях. После того как я опроверг последнее утверждение и сделал некоторые сдержанные комментарии относительно германо-польских отношений, русский посол спросил меня, что я действительно думаю о германо-русских отношениях.

Я ответил господину Мерекалову, что мы, как все знают, всегда хотели иметь с Россией торговые отношения, удовлетворяющие взаимным интересам. Мне кажется, что в последнее время русская пресса не присоединяется к антигерманскому тону американских и некоторых британских газет. Что касается германской прессы, то господин Мерекалов мог выработать свою собственную точку зрения, поскольку он конечно же следит за ней очень внимательно.

Посол в этой связи заявил примерно следующее:

Политика России всегда прямолинейна. Идеологические расхождения вряд ли влияли на русско-итальянские отношения, и они также не должны стать камнем преткновения в отношении Германии. Советская Россия не использовала против нас существующих между Германией и западными державами трений и не намерена их использовать. С точки зрения России, нет причин, могущих помешать нормальным взаимоотношениям с нами. А начиная с нормальных, отношения могут становиться все лучше и лучше.

Этим замечанием, к которому Мерекалов подвел разговор, он и закончил встречу. Через несколько дней он намерен посетить Москву.

Вейцзекер[8]

2. ГЕРМАНСКИЙ ПОВЕРЕННЫЙ В ДЕЛАХ В МОСКВЕ — В МИД ГЕРМАНИИ Телеграмма

Москва, 4 мая 1939 — 20 час. 45 мин. Получена 4 мая 1939 — 22 час. 00 мин.

Телеграмма № 61 от 4 мая

Указ Президиума Верховного Совета СССР от 3 мая о назначении Молотова наркомом иностранных дел с одновременным оставлением за ним поста председателя Совета Народных Комиссаров публикуется советской прессой под фанфары. О смещении Литвинова сообщает маленькая заметка, опубликованная на последней странице под рубрикой «Хроника». Неожиданная замена вызвала здесь большое удивление, так как Литвинов был в центре переговоров с английской делегацией, на первомайском параде еще появился на трибуне рядом со Сталиным[9] и не было никаких новейших указаний на шаткость его позиции. В советской прессе комментариев нет. Наркомат иностранных дел не дает представителям прессы никаких объяснений.

Поскольку Литвинов еще 2 мая принимал британского посла, а вчера его имя было указано прессой среди почетных гостей, присутствовавших на параде, его смещение кажется результатом неожиданного решения Сталина. Это решение, видимо, связано с тем, что в Кремле появились разногласия относительно проводимых Литвиновым переговоров. Причина разногласий предположительно лежит в глубокой подозрительности Сталина, питающего недоверие и злобу ко всему окружающему его капиталистическому миру. На последнем партийном съезде Сталин настаивал на осторожности, чтобы Советский Союз не был вовлечен в конфликт. Молотов (не еврей) считается «наиболее близким другом и ближайшим соратником» Сталина. Его назначение, несомненно, гарантирует, что внешняя политика будет проводиться в строгом соответствии с идеями Сталина.

Типпельскирх

3. МЕМОРАНДУМ МИД ГЕРМАНИИ

Сегодня днем я просил советского поверенного в делах советника посольства Астахова прийти ко мне и сообщил ему, что мы согласны, в соответствии с запросом его полпреда от 17 апреля, соблюдать советские контракты с заводами «Шкода» о поставках. Соответствующие инструкции уже были даны. Я просил его информировать об этом свое правительство.

Советник посольства Астахов был заметно удовлетворен этим заявлением и подчеркнул тот факт, что для советского правительства материальная сторона вопроса не имела такой большой важности, как принципиальная. Он допытывался, не будут ли вскоре возобновлены переговоры, прерванные в феврале. На это я ответил, что еще не могу дать какого-либо ответа, так как рассмотрение многочисленных проблем, содержащихся в последнем русском ответе,[10] еще не закончено.

Затем Астахов коснулся смещения Литвинова и попытался, не задавая прямых вопросов, узнать, приведет ли это событие к изменению нашей позиции в отношении Советского Союза. Он особенно подчеркивал большое значение личности Молотова, который ни в коем случае не является специалистом по внешней политике, но который тем не менее будет оказывать большое влияние на будущую советскую внешнюю политику.

Шнурре Берлин, 5 мая 1939 г.

4. ПАМЯТНАЯ ЗАПИСКА МИД ГЕРМАНИИ

Советский поверенный в делах советник посольства Астахов вызвал меня сегодня для того, чтобы поговорить о правовом статусе советского торгового представительства в Праге, учрежденного согласно советско-чехословацкому торговому договору 1935 года.[11] Советский Союз хочет оставить торговое представительство в Праге в качестве филиала советского торгового представительства в Берлине и просит, чтобы ему временно был дан тот же официальный статус, который существовал в соответствии с советско-чехословацким торговым договором. Господин Астахов сослался на германское заявление, согласно которому настоящие чехословацкие торговые соглашения будут продолжать действовать в отношении протектората Богемии и Моравии[12] до тех пор, пока не будут заменены новыми.

Я принял это заявление к сведению и обещал вскоре ответить. Я высказал ему свое личное мнение о том, что вряд ли предвидятся какие-либо возражения против советской просьбы.

Во время последующей беседы Астахов снова, как и две недели назад, подробно говорил о развитии германо-советских отношений. Он отметил, что тон германской прессы за последние недели совершенно изменился. Нет направленных против Советского Союза выпадов, сообщения объективны; в одной промышленной газете Рейнского района он даже видел фотографии нескольких советских сооружений. Конечно, Советы не могут судить о том, является ли это лишь временной переменой, вызванной тактическими соображениями, или нет. Но есть надежда на то, что подобное положение дел станет явлением постоянным. Астахов подробно объяснил, что в вопросах международной политики у Германии и Советской России нет противоречий и поэтому нет никаких причин для трений между двумя странами. Правдой является то, что Советский Союз ясно чувствовал угрозу со стороны Германии. Но нет никаких сомнений, что удастся подавить это ощущение угрозы и недоверие Москвы. Во время этой беседы он снова упомянул Рапалльский договор.[13] В ответе на мой случайный вопрос он коснулся англо-советских переговоров в том смысле, что при нынешних условиях желательные для Англии результаты вряд ли будут достигнуты.

В подтверждение своего мнения относительно возможности изменения советско-германских отношений Астахов неоднократно ссылался на Италию и подчеркивал, что дуче уже после образования Оси[14] высказал предположение о том, что препятствий для нормального развития политических и экономических отношений между Советским Союзом и Италией не существует.

В своих ответах я был сдержан и вызывал Астахова на разговор только путем случайных замечаний, без дальнейшего уточнения его точки зрения.

Шнурре Берлин, 17 мая 1939 г.

5. ПИСЬМО ПОСЛА ШУЛЕНБУРГА СТАТС-СЕКРЕТАРЮ МИД ГЕРМАНИИ

Москва, 5 июня 1939 г.

Дорогой господин фон Вейцзекер!

Разрешите мне поблагодарить Вас за Ваше любезное и очень интересное письмо от 27-го того месяца.[15]

Ясно, что Япония не хотела бы видеть и малейшего согласия между нами и Советским Союзом. Чем меньше становится наше давление на западные границы России, тем увереннее будет чувствовать себя Советский Союз в Восточной Азии. Итальянцы действительно должны приветствовать германо-русское соглашение, они сами всегда избегали столкновений с Москвой; и германское государство может занять более твердую позицию по отношению к Франции, если Советский Союз будет держать на прицеле Польшу, уменьшая давление на нашу восточную границу. Если итальянцы тем не менее «очаровательно сдержанны», причина, возможно, лежит в том, что в рамках Оси они недовольны усилением влияния Германии за счет улучшения германо-советских отношений, результатом чего является автоматическое укрепление нашей власти.

Мне показалось, что в Берлине создалось впечатление, что господин Молотов в беседе со мною отклонил германо-советское урегулирование. Я еще раз перечитал все свои телеграммы и сравнил их со своим письмом к Вам и с моим меморандумом. Я не могу понять, что привело Берлин к подобному выводу. На самом деле фактом является то, что господин Молотов почти что призывал нас к политическому диалогу. Наше предложение о проведении только экономических переговоров не удовлетворило его. Конечно, была и есть опасность того, что советское правительство использует германские предложения для давления на англичан и французов. Господин Молотов как-то в своей речи тактически использовал наше предложение начать экономические переговоры. Поэтому осторожность с нашей стороны была и остается необходимой, но мне кажется очевидным, что дверь не захлопнута и что путь для дальнейших переговоров открыт.

Мы слышали и читали с очень большим интересом о Вашей беседе с господином Астаховым. Совершенно случайно через несколько дней после отправления Вам моего последнего письма мне представился случай снова поговорить с господином Потемкиным о советско-германских отношениях. Я сказал ему, что я постоянно думаю о поисках позитивных шагов, которые следует предпринять для реализации предложений Молотова. Трений и спорных вопросов между Германией и Советским Союзом нет. Мы не должны решать вопросы о пограничных столкновениях или спорах. Мы ничего не просим у Советского Союза, а Советский Союз — у нас. Я спросил господина Потемкина, с которым — частным образом — я могу говорить более откровенно, может ли он сказать мне что-нибудь об имевшихся у Молотова идеях. Господин Потемкин ответил отрицательно; к сожалению, он ничего не мог добавить к заявлению Молотова, который говорил от имени советского правительства.

Мне интересно, поможет ли в этом деле Ваша беседа с Астаховым. Господин Типпельскирх, по-моему, был прав, когда обратил внимание на тот факт, что благодаря нашим пактам о ненападении с прибалтийскими государствами Россия получила от нас бесплатно большую безопасность, как бы являющуюся первым политическим взносом Германии.

Мне бы хотелось обратить внимание на тот факт, что господин Молотов упомянул в своей речи три условия, которые должны быть реализованы для создания англо-французско-советского блока. Ни в одном из этих трех пунктов не указано, что требования Советского Союза относятся только к Европе. Дальний Восток не назван, но, будьте уверены, он также и не исключен. Насколько мне известно, однако, Великобритания хочет принять на себя новые обязательства только в Европе. Если будут даны гарантии прибалтийским государствам, это может привести к новым противоречиям. Советы нам не доверяют, но они также не слишком доверяют демократическим державам. Недоверие возникает здесь очень легко, и после того, как оно возникло, преодолеть его можно только с очень большим трудом.

Примечательно, что Молотов, говоря об отношениях с Англией, не упомянул о приглашениях, сделанных британским правительством Микояну, а недавно еще и Ворошилову, вослед визиту господина Хадсона в Москву.

Мне стало известно из в общем достоверного источника, что господин Потемкин был срочно послан в Анкару для предотвращения подписания Турцией договора с англичанами. Господин Потемкин предотвратил подписание договора, но не «декларации». Советское правительство заявило, что в принципе оно не против англо-турецкого соглашения, но при этом отметило, что считает важным, чтобы Турция не забегала вперед, а действовала в то же время и тем же путем, что и Советский Союз.

Последние пограничные столкновения на монголо-маньчжурской границе, кажется, довольно серьезны. Согласно японским сообщениям, «монголы»[16] 28 мая использовали сто самолетов, сорок два из которых, по заявлению японцев, были сбиты. Они заявляют, что ранее сбили семнадцать самолетов. Я думаю, что за эти серьезные инциденты ответствен Советский Союз. Он предоставляет помощь Китаю; он удерживает японцев от перебросок их очень сильных воинских контингентов из Маньчжурии в Китай.

С самыми теплыми пожеланиями Вам остаюсь, мой дорогой господин фон Вейцзекер,

глубоко уважающий Вас Шуленбург Хайль Гитлер!

6. МЕМОРАНДУМ МИД ГЕРМАНИИ

В канцелярию министра Секретно

С связи с телеграммой графа Шуленбурга относительно беседы между Хильгером и Микояном[17] фюрер решил следующее:

Русские должны быть информированы о том, что из их позиции мы сделали вывод, что они ставят вопрос о продолжении будущих переговоров в зависимость от принятия нами основ наших с ними экономических обсуждений в том их виде, как они были сформулированы в январе. Поскольку эта основа для нас является неприемлемой, мы в настоящее время не заинтересованы в возобновлении экономических переговоров с Россией.

Фюрер согласен с тем, чтобы этот ответ был задержан на несколько дней.

Я уведомил об этом имперского министра иностранных дел по телефону и передаю этот меморандум только как руководство к встрече компетентных официальных лиц с министром.

Хевель Берхтесгаден, 29 июня 1939 г.

7. СТАТС-СЕКРЕТАРЬ МИД ГЕРМАНИИ — ПОСЛУ ШУЛЕНБУРГУ Телеграмма

Москва

Телеграмма № 134 Берлин, 30 июня 1939 г.

На Вашу телеграмму 115.[18]

Имперский министр иностранных дел взял на заметку Ваше телеграфное сообщение о беседе с Молотовым.

Он придерживается того мнения, что в политической области до получения дальнейших инструкций, можно считать, было сказано достаточно и что в данный момент мы не должны поднимать эти вопросы.

Относительно возможных экономических переговоров с русским правительством здесь еще не закончено обсуждение. В связи с этим также просим не проявлять дальнейшей инициативы, а ожидать инструкций.

Вейцзекер

8. ПОСОЛ ШУЛЕНБУРГ — В МИД ГЕРМАНИИ Телеграмма

Нардо вытаращил глаза, что случалось с ним крайне редко. Наконец-то он окончательно растерялся.

Москва, 22 июля 1939-13 час. 07 мин. Получена 22 июля 1939-13 час. 35 мин.

— Именно так. После всего, что я увидела в том море, куда ты взял меня с собой в плавание, мой капитан, я считаю, что это будет самое справедливое решение.

Срочно!

— Я не могу тебе этого позволить. Ты слишком себя скомпрометируешь.

Телеграмма № 136 от 22 июля

Вся советская пресса сегодня опубликовала следующее сообщение под заголовком «В Наркомате внешней торговли»:

— Нет, Нардо, на этот раз ты меня не понял. Попробуй меня внимательно выслушать и понять. После совершения преступления ты видел во мне врага номер один, и так оно и было, поэтому ты выдумал историю с преследованиями Роберто и его тоже убрал с дороги. А потом все изменилось, я уже говорила. Я стала твоей сообщницей, по своей воле, сначала не понимая почему. Ты подталкивал меня к своей виновности, может, отчасти бессознательно, потому что считал справедливым понести наказание за то, что совершил, при условии, что кто-то окажется способен тебя разоблачить. Таково тончайшее свойство твоей психики, которое долго от меня ускользало. Ты соединился с противником, изучил его, как только ты один умеешь, а потом снабдил его всем необходимым, чтобы тебя разоблачить. Ты раскрыл свой мир, полностью, без всяких фильтров, чтобы противник в процессе постижения смог оценить все, до самого дна. Смог понять, кто ты, что ты делаешь, как ты это делаешь и зачем. Смог бы оценить твою мужскую сущность, неустойчивую и шаткую, способную совершать ошибки, жертву зеленого поля, как и все голые обезьяны. Все это в зале суда не будет иметь никакого смысла, никакого веса. И ты никогда не стал бы доверять общественным институтам, потому что знаешь всю систему до самого дна, со всеми ее сбоями и абсурдностью. Тогда ты доверился мне, женщине из этой системы, но прежде всего — женщине, и баста. Ты доверил мне суд над тем, что совершил. Мне было очень трудно, но я, долго и тщательно все обдумывая, хотя и не могу отпустить тебе этот грех, но объявляю судебное помилование. Я полагаю превалирующим то дело, что ты делаешь, жизни, которые ты спас или избавил от тягот, часто без всякой награды, получая ранения и рискуя своей жизнью. Ты занимаешься этим в одиночку, каждый благословенный день твоей жизни, без отдыха, без остановки, не щадя себя. И занимаешься уже много лет, на высочайшем уровне, и кто знает, сколько жизней ты еще спасешь… Я не могу остановить это, не имею права.

«На днях возобновились переговоры о торговле и кредите между германской и советской сторонами. От Наркомата внешней торговли переговоры ведет зам. торгпреда в Берлине т. Бабарин, от германской стороны — г. Шнурре».[19]

Шуленбург

Нардо затаил дыхание. Для такого, как он, настолько внимательного к динамике тела, со всех точек зрения, речь шла об условии почти неповторимом. Поэтому Сабина выложила свой козырь:

9. МЕМОРАНДУМ МИД ГЕРМАНИИ

— Однако я все-таки должна тебя арестовать, и прямо сейчас, ты это прекрасно понимаешь. Если ты решишь, что делать этого не надо, я автоматически откажусь от своего мира, от своей работы, потому что не смогу больше видеть себя в зеркало в полицейской форме: я просто сойду с ума. Ты выбрал меня и доверил мне свое будущее, а я выбираю тебя и доверяю тебе свое.

Берлин, 27 июля 1939 г. Секретно

Нардо был взволнован.

Меморандум

— Ты уволишься? Бросишь полицию?

В соответствии с данными мне инструкциями я прошлым вечером пригласил советского поверенного в делах Астахова и главу советского торгового представительства здесь Бабарина на обед в Эвест. Русские пробыли до примерно половины первого ночи. Они начали говорить об интересующих нас экономических и политических проблемах в очень живой и интересной форме, поэтому стало возможным неофициальное и всестороннее обсуждение отдельных вопросов, упоминавшихся имперским министром иностранных дел. Особо интересным в разговоре было нижеследующее:

— Ради тебя? Немедленно. Завтра же. Я отдаю себе отчет, что это может показаться безумием, но я всегда считала ремесло полицейских просто работой. Я в это верила, я в это очень много вкладывала и всегда старалась делать эту работу лучше, чем позволяют мои возможности. Но жизнь состоит из приоритетов, и, помимо моей воли, моим приоритетом стал ты.

1. На замечание Астахова о тесном сотрудничестве и общности интересов внешней политики, которые ранее существовали между Германией и Россией, я ответил, что возобновление подобного сотрудничества представляется мне сейчас вполне возможным, если советское правительство находит его желательным. Я мог бы мысленно представить себе три этапа:

Он очень серьезно ответил:

Первый этап: восстановление сотрудничества в экономической области с помощью кредитного и торгового договора, который будет заключен.

— Честное слово, Сабина, я этого не заслуживаю.

Второй этап: нормализация и улучшение политических отношений. Это включает в себя, среди прочего, уважение интересов другой стороны в прессе и общественном мнении, уважение к научным и культурным мероприятиям другой стороны. Официальное участие Астахова в германском Дне искусства в Мюнхене или приглашение германской делегации на Сельскохозяйственную выставку в Москве может, как это было предложено мне статс-секретарем, быть включено сюда же.

— Я знаю, что ты действительно так думаешь, но меня это не интересует. Приоритеты я себе назначаю сама.

Третьим этапом будет восстановление хороших политических отношений: или возвращение к тому, что было раньше (Берлинский договор[20]), или же новое соглашение, которое примет во внимание жизненные политические интересы обеих сторон. Этот третий этап как мне кажется, вполне достижим, так как во всем районе от Балтийского моря до Черного моря и Дальнего Востока нет, по моему мнению, неразрешимых внешнеполитических проблем между нашими странами. В дополнение к этому, несмотря на все различия в мировоззрении, есть один общий элемент в идеологии Германии, Италии и Советского Союза: противостояние капиталистическим демократиям. Ни мы, ни Италия не имеем ничего общего с капиталистическим Западом. Поэтому нам кажется довольно противоестественным, чтобы социалистическое государство вставало на сторону западных демократий.

— Не знаю, что и сказать.

В полном согласии с Бабариным Астахов назвал путь сближения с Германией соответствующим интересам обеих стран. Однако он отметил, что, вероятно, темп должен быть медленным и постепенным. Советский Союз усматривает серьезную для себя угрозу во внешней политике национал-социализма. Мы с полным основанием говорили о нашей нынешней политической ситуации как об окружении. Именно этим словом и характеризует Советский Союз свою политическую ситуацию после известных сентябрьских событий прошлого года.[21] Астахов имел в виду Антикоминтерновский пакт,[22] наши отношения с Японией, Мюнхен, свободу рук в Восточной Европе, которую мы там получили, и политические последствия всего этого для Советского Союза. Наша теория о том, что прибалтийские госу дарства, Финляндия, а также Румыния входят в нашу сферу влияния, окончательно убедила советское прави тельство в том, что ему угрожают. Москва не совсем верит в изменение германской политики в отношении Советского Союза. Ждать можно лишь постепенного изменения.

— А тебе и не надо ничего говорить. Я ставлю тебе всего три условия.

В своем ответе я подчеркнул, что в настоящее время германская политика на Востоке берет абсолютно иной курс. С нашей стороны не может быть и речи об угрозе Советскому Союзу. Наша цель лежит в совер шенно другом направлении. Молотов сам в своей послед ней речи назвал Антикоминтерновский пакт маскировкой союза, направленного против западных демократий.

Нардо не ответил, но по его глазам было видно, что он готов слушать дальше.

Он осведомлен о данцигской проблеме и о связанном с нею польском вопросе. Я вижу в этом все что угодно, кроме столкновений интересов Германии и Советского Союза. То, что мы намерены уважать целостность прибалтийских государств и Финляндии, стало совершен но ясно благодаря нашим пактам о ненападении и нашим неагрессивным предложениям. Наши отношения с Японией строятся на основе прочной дружбы, которая, однако, не нацелена против России. Германская политика направлена против Англии. Это решающий фактор. Как я уже заявлял ранее, я вполне могу представить себе далеко идущее соглашение о соблюдении взаимных интересов вместе с рассмотрением проблем, являющихся жизненно важными для России. В данный момент, однако, этому препятствует Советский Союз, подписывающий с Англией договор, направленный против Германии. Советский Союз в этом случае сделает свой выбор и встанет, вместе с Англией, в оппозиционный Германии лагерь. Только по этой причине я возражаю против медленных поисков пути к достижению возможного взаимопонимания между Германией и Советским Союзом. Сейчас время еще дает нам возможность, которой не будет после заключения договора с Лондоном. Это должно быть принято в Москве во внимание. Что может Англия предложить России? Самое большее — участие в европейской войне, вражду с Германией, но ни одной устраивающей Россию цели. С другой стороны, что можем предложить мы? Нейтралитет и невовлечение в возможный европейский конфликт и, если Москва этого пожелает, германо-русское понимание относительно взаимных интересов, благодаря которому, как и в былые времена, обе страны получат выгоду.

— Условие первое: никогда больше не говорить об убийстве. Потому что на самом деле тем вечером вы с Гайей нашли друг друга, вот только все пошло не так. Вы поужинали, да и секс, по большому счету, был вам не особенно нужен. Ты объяснился, а она, уже давно этого ожидавшая, сдалась сразу, не раздумывая. Вернулась домой, рассказала обо всем мужу и заявила, что отпуск и все остальные проекты отменяются. А может, все было и не так: она не стала ему говорить сразу, а решила дождаться конца отпуска, чтобы подсластить пилюлю. Мы этого никогда не узнаем. Однако Карло понял, что она что-то задумала; ведь он знал ее, как игрок знает свой джойстик… Он потребовал секса, она не смогла отказаться, и соитие состоялось. Чтобы войти в нее, он воспользовался презервативом, потому что всем известно, что смазка помогает, особенно когда у женщины голова занята совсем другим. Как не раз бывало, он надавал ей пощечин, чтобы усилить взаимное наслаждение. Когда они кончили, Гайя, как обычно, сразу побежала в туалет. Потом он убедил ее принять снотворное и сам проглотил пару пилюль, чтобы назавтра выспаться перед дорогой. Она заснула, но ему не спалось. Его мучил червь сомнения, и он стал проверять телефон Гайи. И, естественно, сразу нашел свежий диалог о ваших дальнейших совместных планах. Обезумев от горя и ярости, Карло выбежал из дома и выбросил телефон. Дверь он не стал закрывать на ключ, чтобы не шуметь. То, что он задумал, должно было остаться тайной. Ему не хотелось, чтобы его родственники узнали, что Гайя снова наставила ему рога. Без нее жизнь для него утратила всякий смысл, а потому он решил умереть с ней вместе. Так ведь часто случается… А ты тем временем, как следует из дат, наслаждался жизнью в Чивитавеккья в компании одной из давнишних своих любовниц, пользуясь отсутствием мужа.

4. Во время последующей беседы Астахов снова вернулся к вопросу о прибалтийских государствах и спросил, есть ли у нас кроме планов экономического проникновения далеко идущие политические намерения. Он также очень серьезно отнесся к румынскому вопросу. Что касается Польши, то он заявил, что так или иначе Данциг будет возвращен Германскому государству и вопрос о Коридоре[23] должен быть каким-либо образом разрешен в пользу Германского государства. Он спросил, не склоняется ли также на сторону Германии население территорий, когда-то принадлежавших Австрии, в частности Галиции и украинских территорий. Описав наши торговые отношения с прибалтийскими государствами, я ограничил себя заявлением о том, что интересы Германии и России не придут в столкновение по этим вопросам. Более того, урегулирование украинского вопроса[24] показало, что мы не ставим своей целью что-либо, что может быть опасно для советских интересов.

Все остальное — только мои предположения, совпадения и домыслы полицейской, которая собирается сменить работу. А все твои дальнейшие ухищрения служили исключительно для того, чтобы сбить с толку следствие, которое могло бы раскрыть твои методы поддержки жертв домашнего преследования, а этого ты позволить не мог.

Нардо был серьезен и сосредоточен, и каждую мысль встречал легким кивком. Потом участливо спросил:

Довольно широкая дискуссия велась по вопросу о том, почему национал-социализм считает внешнюю политику Советского Союза враждебной. В Москве никогда не могли этого понять, хотя там всегда понимали противостояние национал-социализма коммунизму внутри [Германии]. Я воспользовался этим удобным случаем для подробного изложения нашего мнения от носительно изменений, происшедших в русском большевизме за последние годы. Антагонизм к национал-социализму явился естественным результатом его [на ционал-социализма] борьбы с коммунистической партией Германии, зависимой от Москвы и являвшейся лишь орудием Коминтерна. Борьба против германской коммунистической партии уже давно закончилась. Коммунизм в Германии искоренен. Коминтерн же уже заменен Политбюро, которое следует теперь совершенно другой политике, чем та, которая проводилась, когда доминировал Коминтерн. Слияние большевизма с национальной историей России, выражающееся в прославлении великих русских людей и подвигов (празднование годовщин Полтавской битвы, Петра Первого, битвы на Чудском озере, Александра Невского), изменило интернациональный характер большевизма, как нам это видится, особенно с тех пор, как Сталин отложил на неопределенный срок мировую революцию. При таком положении дел мы сегодня видим возможности, которых не видели ранее, так как удостоверились, что не делается попыток распространять в какой-либо форме коммунистическую пропаганду в Германии.

— А как же ключи от дома? А гильза?

Под конец Астахов подчеркнул, что этот разговор был для него очень важен. Он сообщит о нем в Москву, и он надеется, что все это отразится заметным образом на ходе будущих событий. Вопрос о торговле и кредитном соглашении обсуждался в деталях.

— Гильза была там, где мы ее и нашли: она прилипла к подошве одного из санитаров, может, даже к подошве Фабио или его коллеги, которые в первый раз вошли без бахил. А потом, если ты меня сейчас спросишь, где ключи от моего дома, я ответить не смогу: я теряю их в среднем раз десять за день.

После заявлений русских у меня создалось впечатление, что Москва еще не решила, что она хочет делать. Русские умолчали о состоянии переговоров о пакте с Великобританией и о шансах на его заключение. Учитывая все это, можно заключить, что в течение определенного времени Москва решила следовать как в отношении нас, так и в отношении англичан политике затягивания и отсрочек для того, чтобы отложить принятие решений, важность которых она ясно понимает. Отсюда гибкая позиция русских в ходе многочисленных бесед, такова, в частности, позиция Молотова; отсюда и затягивание экономических переговоров, на которых русские крайне сдержанны в темпе; отсюда, скорее всего, также и задержка в Москве посла Мерекалова.[25] А в общем — большое недоверие не только к нам, но и к Англии. С нашей точки зрения, можно рассматривать как заметный успех то, что Москва после месяцев переговоров с англичанами все еще неясно представляет себе, что ей следует в конце концов делать.

— Мне нравятся твои рассуждения, девочка.

Шнурре

— Потому что они спасают твою задницу, мальчик. На самом деле, никакими расследованиями по твоему поводу больше никто не занимается. Наверное, ты и сам это понял. А все эти рассуждения служат мне, прежде всего, для сохранности ментального здоровья. Не надо их разрушать — они обязательны для двух следующих условий, которые я собираюсь тебе поставить.

10. СТАТС-СЕКРЕТАРЬ МИД ГЕРМАНИИ — ПОСЛУ ШУЛЕНБУРГУ Инструкция

Нардо кивнул. Сабина набралась смелости и продолжила:

Берлин, 29 июля 1939 г.[26] Секретно!

— Первым делом ты должен дать слово, что согласен отсюда уехать. Мы сменим место, может быть, даже континент и национальность. Обеими своими работами — и официальной, и нет — ты сможешь заниматься где угодно. А вот мне остаться здесь будет очень сложно. Перспективы иногда следует менять, и теперь для этого настал момент. Все одно к одному: и тот шаг, что я собираюсь совершить, и те беды, что мы оставим позади.

Вечером 26-го этого месяца у Шнурре с Астаховым и Бабариным состоялся подробный разговор, содержание которого сообщено в приложенном меморандуме.[27]

Нардо лихорадочно соображал. Может, чтобы потянуть время, он вдруг задал совершенно не свойственный ему вопрос:

— А Фабио? А Роберто?

— «Кончится тем, что ты выйдешь замуж за Фабио». Так, кажется? Ты прав, но я не хочу. Это не решит мои проблемы, да и не решало никогда. Но Фабио был со мной в тот период, когда мне надо было во всем разобраться и все понять. Роберто меня любит, и любит глубоко. Какое-то время я отвечала ему взаимностью, но теперь мое сердце принадлежит другому. Роберто — это благородная уловка, вынужденный выход из положения. Это тот человек, с которым я могла бы жить, если б не было тебя, и ты это слишком хорошо понял. Я знаю, что он бросит ради меня жену, если я буду настаивать. Но я не понимаю, при чем тут ты. Ведь мы говорим о нас двоих, и я целиком полагаюсь на твои решения. И никто другой — и прежде всего никакая другая — меня не интересуют.

Нардо пришел в себя, но убедить его, судя по всему, не удалось. Он судорожно оглядывался по сторонам, видимо, опасаясь западни. Невиновный ни за что не согласился бы на такое предложение от руководительницы государственной службы: бросить работу и уехать с ней вместе неизвестно куда. Это было бы равносильно признанию своей вины. Поэтому он не знал, что ответить.

Сабина почувствовала, что надо настоять на своем и помочь ему, нажав еще одну клавишу, для него очень важную.

— Нардо, можешь не доверять моим чувствам, но поверь в мое предложение. Я сделала его, глядя тебе в глаза. Это не ловушка. Отбрось все колебания, все проклятые данные твоих наблюдений и просто попробуй. Отпусти себя, думай сердцем.

Сабина продолжала пользоваться теми терминами, какими обычно пользовался Нардо, но он, как ни странно, не имел ничего против. Мало того, он, видимо, чувствовал себя неловко и даже вспотел. Может, действительно колебался.

Тогда она решила, что нужный момент настал, и выдвинула свой последний, потенциально определяющий аргумент:

— Я знаю, что для тебя это очень важно, и потому говорю тебе: я хочу стать для тебя розой, которая не дает бутонов. Если ты останешься рядом, мне будет хорошо. У меня только одна жизнь, и я хочу быть счастлива. Думаю, это вполне законное желание, а о том, чтобы плодить розы, пусть заботятся другие растения, мне это неинтересно. Мне ни с кем не было так хорошо, как с тобой, и я знаю, что ты думаешь точно так же. Назови это условие как хочешь, но прими его.

Нардо, явно взволнованный, собирался что-то сказать, как вдруг мирно лежавший на столе телефон Сабины засветился. Оба инстинктивно взглянули на экран:



Входящий вызов. Коммутатор комиссариата полиции.



Сабина застыла на миг, смутившись, и взглянула Нардо в лицо, чтобы сгладить неловкость. Он приказал:

— Ответь!

— Да, я слушаю, — ответила она.

В трубке раздался густой мужской голос:

— Доктор, как дела?

Сабина бросила с деланым безразличием:

— Спасибо, все хорошо. У меня гости. Если у вас ничего срочного, то давайте созвонимся завтра…

— Хорошо, извините за беспокойство.

Сабина дрожащей рукой положила телефон. Уже несколько месяцев она работала в квестуре, и поздний звонок ее бывшего начальника в глазах Нардо не имел никакого значения, как и это нейтральное «как дела?». Кроме того, после инцидента со снотворным она убедила себя, что анонимный звонок некоего Бруче сделал сам Нардо, который, должно быть, заметил недостачу пилюль. Понимая, что может случиться, он, должно быть, неоднократно ей звонил с неизвестного номера, а не получив ответа, стал беспокоиться. Вероятно, Бруче был Брюсом Уэйном из «Бэтмена», а Бэтменом все называли Нардо. Это прозвище было последним признаком искреннего чувства к единственной женщине, способной упрятать его за решетку. Если это предположение соответствовало действительности, то Нардо, который в этот день просил, чтобы она разговаривала только с ним, не мог не узнать голос Джимонди.

Сабина помолчала и вдруг заметила, что взгляд ее собеседника утратил всякую неуверенность. Он сидел абсолютно спокойно и неподвижно, не говоря ни слова.

Она попробовала растормошить его:

— Нардо, скажи что-нибудь.

— Мне нечего сказать тебе, Сабина. Твое предложение очень приятно, но бессмысленно. Я не смогу его принять.

— Почему ты так говоришь? Хочешь кончить жизнь в тюрьме?

— Если думаешь, что конец существует, продолжай. Ты не встретишь ни малейшего сопротивления с моей стороны. Я воспользуюсь правом молчать и ограничусь тем, что вызову своего адвоката, когда ты и твои люди мне это позволите. Я буду защищаться. Пусть на это уйдут месяцы, но я выйду чистым, и мы оба это знаем.

Проигрывать эту битву Сабина не собиралась — она вложила в нее все силы, всю себя, ввязавшись в бой за мужчину, сама не веря, что способна на такое. И она упрямо продолжала настаивать:

— Нет, Нардо Баджо! Таких разговоров ты со мной, пожалуйста, не веди. Я не какой-нибудь там полицейский, который выполняет приказ об аресте. Я — Сабина, твоя дама.

— И всегда будешь ею.

— Хорошо. Но ведь мы с тобой другие, мы особенные, разве не так?

Он не ответил, только скептически поднял бровь. Она взорвалась:

— Ну уж нет, дорогой мой. Можешь строить из себя скептика сколько хочешь, только с другими. Но не со мной, потому что я-то знаю, что у нас с тобой все по-другому.

— Сабина, разве ты не помнишь, что все отношения по-своему особенны? Не помнишь «те же глаза, но другого цвета»?

— Ой, не втягивай меня в эти бесконечные разговоры, я сыта ими по горло! Слышать их больше не могу!

— Можно не слышать и желать друг другу добра на расстоянии. Ты желаешь мне добра, Сабина?

— Я тебя ЛЮБЛЮ, Нардо[25].

Он весь подобрался, затаив дыхание. А Сабина не отступала:

— Насладись этой фразой, пока можешь, потому что я не знаю, когда ты еще раз ее услышишь. Я влюблена в тебя без памяти и всегда буду влюблена, если хочешь знать, будешь ты рядом или далеко, будешь ты свободен или за решеткой.

Нардо не ответил — может быть, из уважения к страсти, которую она вложила в эти последние фразы. Он снова стал холоден: настоящий кусок льда. Сабина поняла, что все его недавние сомнения и колебания, которые она уловила, больше не вернутся. Нардо снова замкнулся в своей проклятой броне. Она почувствовала, как на глаза ей навернулись слезы, и попыталась их сдержать, но ничего не получилось, и сверкающие капли начали сливаться в потоки. Нардо отчужденно наблюдал, как они струились у нее по щекам.

Сабина была в отчаянии:

— Но я ведь знаю, ты умеешь любить, Нардо, как и все. Я видела, что ты любишь меня, хотя и сдерживался.

Он не отвечал.

— Ну признай, признай, что умеешь любить. Может быть, не меня, но ты любил. Скажи мне, что ты любил Гайю. Ну, хотя бы ее…

Нардо превратился в восковую фигуру.

— Забудь все другие условия и признай только одно это. Признай, что любовь существует, сделай это ради меня, прошу тебя, и мне этого хватит. Сейчас ты уйдешь и больше ничего обо мне не узнаешь, обещаю тебе: ни о полицейской, ни о подруге, ни о любовнице. Клянусь. Только признай, что любовь существует!

Восковая фигура снова стала человеком. Нардо Баджо снисходительно улыбнулся, потом встал и медленно подошел к Сабине. Оказавшись рядом, он протянул вперед скрещенные руки, словно они уже были в наручниках. И отчеканил, уверенно и решительно:

— Любовь — это всего лишь слово из шести букв.

Примечание автора

Преступление преследования, больше известное как «сталкинг», хотя и вошло в наше судопроизводство как автономная единица только в начале нового тысячелетия, является прямым проявлением инстинктов, которые мы унаследовали от наших предков в ходе тысяч и тысяч лет. Речь идет об импульсах, до сих пор неизбежно характеризующих наше поведение, и в особенности взаимоотношения супругов.

Любой, кто подвергался сталкингу или, что греха таить, сам его практиковал, рискует обнаружить себя на этих страницах. И в том есть несомненная польза, ибо, чем бы мы ни отграничивали подобные преступные деяния — близкими отношениями или холодной атмосферой судебного заседания, где чувства просто льются рекой, — это отнюдь не будет способствовать тому медленному процессу видимой «эволюции», которая за очень долгое время позволила нам стать менее животными и более людьми.



Рассматривая сюжет с точки зрения антропологии, я пользовался следующими текстами: «Голая обезьяна» Десмонда Морриса, «Человеческий род за шесть миллионов лет» Джанфранко Бьонди и Ольги Рикардс, «Эволюция животного под названием человек» Джареда Даймонда, «Все мы обезьяны» Франса де Вааля. Равным образом мне были весьма полезны концепции, почерпнутые из работ и докладов на научных конференциях профессора Джорджо Нардоне из Ареццо.

Повинуясь своей неуемной жажде поиска, я недавно нашел в нескольких блестящих концепциях конкретные и фактические объяснения человеческого поведения, в том числе и криминального, и мне захотелось поделиться некоторыми из них с читателями. Должен, однако, уточнить, что текст, который в результате получился, отнюдь не претендует на научность. И в диалогах персонажей, и в переплетениях сюжета я старался следить за тем, чтобы нормы повествования превалировали над нормами популяризации. Описанные полицейские процедуры по тем же соображениям не полностью соответствуют реальному судопроизводству, этому дьявольскому лабиринту, который включает в себя множество офисов, юридических институтов и профессиональных юристов всех уровней. Единственный способ по-настоящему глубоко понять, как работает итальянская пенитенциарная система, от совершения преступления до приговора, это самому побывать внутри ее, то есть побыть преступником.

Я до сих пор предпочитал такого опыта избегать.


Вито


Благодарности

Антонио, Алида, Элизабетта, Валентина, Джулия, Федерико (и все остальные сотрудники издательства) когда-то взяли меня за руку, как ребенка, и повезли смотреть одну благородную античную виллу в окрестностях Флоренции. За все годы публикаций в качестве фрилансера я даже и мечтать не мог о чем-либо подобном.

Спасибо им за то, что приняли меня в Джунти, в доме, полном очарования древности, в котором мне хотелось побывать с тех пор, как желание писать сравнялось во мне с желанием есть и пить.

В этой страсти к писательству, как и в других увлечениях, меня поддерживали и всегда были рядом со мной очень много людей. Они помогли мне вырасти как писателю, но им, по справедливости, я отвел место на последних страницах моих предыдущих романов, где и до́лжно быть тем, кому я бесконечно благодарен.

А здесь я особо должен упомянуть Маргериту (она все знает) и три моих маленьких продолжения: Элену, Челесте и Стеллу.



Для контактов: emaildivito@gmail.com

Калейдоскоп красок затуманил их зрение. Они ускорили шаги, затем побежали.

Внезапно с глаз Алана как будто упала пелена. Под ними расстилался город, а сами они стояли у подножия светоносного конуса, окутавшего башню Флэнда! Но Алан знал, что они направлялись прямо к фонтану…

В их сознании раздался чей-то тихий презрительный смех. Беззвучные слова уже начали формироваться, но, прежде чем Флэнд успел что-либо сказать, Майк издал бессвязное восклицание и протянул руку. Алан обернулся и посмотрел туда.

Образ Носителя Света по-прежнему сиял у открытых ворот Каркасиллы, но что-то было не так. Теперь там стояли две фигуры – и одна из них не была статуей!

Ослепительно темный, высокий, как столп фонтана жизни, Чужой стоял на пороге Каркасиллы.

Затем он прянул с места и помчался к ним гигантскими скачками. Он двигался с такой головокружительной скоростью, что Алан даже не пытался сфокусировать зрение на его нечеловеческом облике. Оцепенев от ужаса, они застыли на площадке, а Чужой все приближался, покрывая невероятное расстояние с каждым парящим прыжком.

В следующее мгновение невидимый саван беззвучно упал вокруг них, и темный занавес скрыл от глаз Каркасиллу.

– Думаю, это Флэнд, – спокойно произнес сэр Колин в абсолютной темноте. – Он спас нас по каким-то своим соображениям. Подождите-ка…

Колесико чиркнуло о кремень, и маленький факел терази вспыхнул в руке ученого. В колеблющемся желтоватом свете они увидели впереди стену воды, беззвучно струившейся вниз: поверхность башни Флэнда.

– Все в порядке, – сказал Алан. – Теперь Чужой не сможет добраться до нас.

– Ты уверен? – В голосе Майка слышалась легкая дрожь. Ему было бесконечно труднее признать поражение, чем остальным. Сейчас его непробиваемая самоуверенность таяла на глазах.

– Флэнд! – громко позвал Алан, повернувшись к дождевой стене.

В стене появилась узкая щель. Затем водяная вуаль медленно разошлась в стороны, и свет хлынул наружу клубящимся радужным туманом. В огромном овале посередине проема появилось лицо Флэнда. Он смотрел на них из бескрайней дали времен – молодой и старый, бесконечно усталый. Однако Алану показалось, что он видит перемену. Из-за холодной маски пробивалось что-то новое, что-то человеческое, очень похожее на…

«Страх, – подумал Алан. – Это страх».

Телепатический голос Флэнда зашелестел в их сознании как листья на ветру:

– Носитель Света не может проникнуть сюда. Вы в безопасности.

– Ты спас нас? – недоверчиво спросил Алан. – Но..

– Какого дьявола ты затащил нас сюда? И как? – раздраженно перебил Майк. Флэнд унизил его раньше, и воспоминание об этом не давало ему покоя.

Равнодушный взгляд Флэнда остановился на нем.

– Это было сделано с помощью гипноза, болван.

– Разумеется, – эхом отозвался сэр Колин. Его спутанная рыжая борода воинственно выпятилась, когда он поднял голову и заглянул Флэнду в глаза. – Вопрос в том – почему? Вы не были так дружелюбны во время нашей последней встречи.

– Здесь спрашиваю я, – холодно произнес Флэнд. – Отвечайте, Носитель Света еще не утолил свой голод?

Сэр Колин расплылся в довольной улыбке.

– Теперь все ясно. Значит, вы спасли нас, чтобы мы не стали пищей для Чужого? Интересно, очень интересно. Чужой не может причинить вред каркасиллианцам, зато может погубить вас, иначе вы не стали бы так защищаться от него. Вы прячетесь!

Алан внутренне сжался, приготовившись к карающему удару молнии, но ничего не произошло. Долгое время Флэнд смотрел на них в молчании.

– Это правда, – наконец сказал он. – Тем не менее я спас вас от Носителя Света и вправе ожидать благодарности.

– Он все еще здесь?