И повторю: это при том, что я не экономила вообще, задачи такой не было. Опыта тем более.
Смешная история, правда?
Ну и еще я одно поняла: если что, могу работать буфетчицей. И даже вырваться в передовики производства. Запросто! С моим-то нынешним опытом! Но не пришлось.
* * *
Однажды я купила переизданную книгу Елены Молоховец, толстенную, тяжеленную, в темно-зеленом переплете. И наконец ее открыла. Ох, как же интересно мне было ее читать! Как увлекательно!
Теперь возле Екатерины есть люди, на которых она может полагаться в любом деле. В первую очередь это – братья Орловы, Григорий, Алексей, Иван, Федор и Владимир. Григорий – давно уже любовник Екатерины, но суть не в том. Им просто нечего терять. Имение отца они продали, денежки давным-давно прокутили, в кредит им больше не дает ни одна собака, и спасает лишь карточная игра. Сущие пролетарии, право. Терять им нечего, кроме своих цепей, а вот приобрести они могут при удаче… Ну, не весь мир, но достаточно!
В книге великой хозяйки были не только рецепты, но и многочисленные советы – как экономно вести хозяйство, как чистить медную и серебряную посуду, как мыть хрустальную. Как крахмалить белье, как штопать его же. Как выбирать на базаре мясо, а как овощи. И как отбелить пожелтевшее белье, и как ставить заплатки. Как вести книги учета, чтобы ни-ни, ни крошки не пропало, ни нитки. И что не стоит доверять прислуге, а за всем следить самой.
Григория Екатерина посредством хитрых маневров продвинула в цальмейстеры – казначеи артиллерийского ведомства. Отныне в его руках – немаленькие казенные суммы, из которых он прикармливает гвардию. Он уже обработал два батальона Измайловского полка, чей командир Кирилл Разумовский уже на стороне заговорщиков. Этого вроде бы мало, но, в конце концов, Елизавете хватило трехсот штыков, а Миниху – и вовсе восьмидесяти гренадер…
Как я поняла, книга эта была написана для людей скромного достатка, мещан и небогатых купцов. Разве станут заботить богатую барыню цены на телятину или творог и то, как приготовить из вчерашнего супового мяса закуску или фарш для пирога? Нет, кого-то, наверное, станут. Не зря русские пословицы гласят: «Копейка рубль бережет», «У кого много остатку, тот не боится недостатку», «Лучше скуповато, чем мотовато». Или вот: «Запасливый и опасливый два века живет». Хотя, знаете, я не согласна: запасливая и экономная из меня, как из козы барабанщик. Да и вообще – зачем жить два века, устанешь.
Они готовы ко всему!
По жизненному опыту знаю – все дело в характере. Если ты человек щедрый, будешь щедрым на последний рубль. А если уж жадина, то, какие бы ни были у тебя миллионы…
Господин капитан
Зачастую такие люди жалеют и на себя. Мне таких очень жалко, честное слово.
Отклонившись от главной темы, рассмотрим подробно жизнь и ухищрения Андрея Тимофеевича Болотова, описанные им самим. Возможно, кто-то потом и скажет, что этого трусишку и прохвоста никак нельзя считать типичным представителем офицерства того времени. И будет, наверное, прав. Но все равно, других столь подробных и обширных офицерских мемуаров тех лет в нашем распоряжении попросту нет…
Но мы отвлеклись от разумной Елены.
Так вот, то, что Болотов писал о якобы «неожиданном» для него известии о перевороте в Петербурге – брехня чистой воды! Все он прекрасно знал заранее. Оттого и смылся из северной столицы…
Кажется, в этой книге было все – как высаживать по весне цветы, как под зиму сажать чеснок, как сушить и вялить, морозить и солить. Как хранить в погребе – как без погреба в те времена? Как и на чем можно сэкономить, когда принимаешь гостей – причем в этой главе были подразделы: гости особой важности, например начальство мужа или богатая родня, и гости попроще. Ну и столы, разумеется, попроще и подешевле.
В Санкт-Петербурге Болотов был адъютантом при генерале Корфе. Это не просто генерал – генерал-полицмейстер, глава столичной полиции, располагавший многочисленной агентурой. К нему задолго до мятежа стекалась обстоятельная и подробная информация о том, что затевается. Как ни изворачивается Болотов, как ни старается подробно описывать «ропот на государя» и якобы «негодование всенародное» по поводу всех дел и поступков Петра, сегодня, анализируя его долгий, подробный рассказ о последних неделях перед бунтом, ясно: Болотов был прекрасно знаком с донесениями, а не абстрактным «ропотом». Он и его сослуживцы начинают задумываться о своем будущем.
И про вина там было, и про водку, и про шампанское.
«Все вместе говаривали и рассуждали мы о своих тогдашних обстоятельствах и начинали опасаться, чтоб не сделалось вскоре бунта и возмущения, а особливо от огорченной до крайности гвардии. Мысли о сем тем более всех нас тревожили, смущали и озабочивали, что мы опасались, чтоб нам при таком случае не претерпеть бы и самим чего-нибудь. „Сохрани бог, ежели что действительно произойдет, – говаривали мы не один раз между собою, – то генералу нашему трудно будет тогда уцелеть. Все почитают его любимцем государевым, хотя он и далеко не в такой милости у него, как другие; но разбирают ли при таких случаях? И боже сохрани, ежели сделается с ним что-нибудь дурное, то берегись и мы все, при нем живущие! Сочтут и нас во всем соучастниками, и чтоб не пострадать нам всем тогда ни за Христа, ни за Богородицу и не погибнуть бы невозвратно“.
Между прочим, эти унылые беседы ведут не дворцовые пажи, а офицеры столичной полиции, в чьи обязанности как раз и входит, в том числе, противодействовать любым мятежам! Но озабочены они в первую очередь своим драгоценным будущим.
И, конечно, рецепты: зимние и летние закуски, пироги и пирожки, секреты пышного теста, разумеется, куличи и пасхи, домашние наливки и вина, супы и горячее, десерты и варенья. Какие корешки идут в первое, а какие в жаркое.
А вот как они, по Болотову, относятся к своему непосредственному начальнику генералу Корфу: «Поканчивали обыкновенно разговор свой общим гореванием о том, что живем в такие сумнительные времена и находимся при таком генерале, от которого, кроме беды, впрочем, никакого добра ожидать не можно, ибо в непохвальбу ему можно сказать, что, несмотря на все свое великое богатство и обстоятельство, что ему, как бездетному, совсем некому было прочить, был он в рассуждении нас до чрезвычайности скуп и никогда даже и не помышлял о том, чтоб чем-нибудь нас облагодетельствовать или возблагодарить нас за всю нашу к нему ревность, труды и услуги чем-нибудь существительным. Никто из нас не видал от него во всю нашу бытность при нем ни малейшего себе подарка или какого благодеяния особливого. А все состояло только в том, что мы едали за столом его, но к сему обязывала его и должность, а потому с сей стороны мы ему не весьма благодарны».
Запомнилось – ни в коем случае не выкидывать сухой хлеб, а натереть его для панировочных сухарей.
Очаровательно! Генерал, изволите ли видеть, плох, потому что не делится с подчиненными своим «великим богатством», которое ему по бездетности все равно некому оставить. Эх, господа офицеры… Офицеры вы, или уже где?
И так далее.
А впрочем, генерал Корф не лучше…
«Генерал наш, будучи хитрым придворным человеком и предусматривая, может быть, чем все это кончится, и начиная опасаться, чтобы в случае бунта и возмущения или важного во всем переворота не претерпеть и ему самому чего-нибудь, яко любимцу государеву, при таковом случае уже некоторым образом и не рад был тому, что государь его отменно жаловал, и потому, соображаясь с обстоятельствами, начал уже стараться понемногу себя от государя сколько-нибудь уже и удалить, а напротив того, тайным и неприметным образом прилепляться к государыне императрице и от времени до времени бывать на ее половине и ей всем, чем только мог, прислуживаться и подольщаться, что после действительно и спасло его от бедствия и несчастия и при последовавшей потом революции…»
Никакого занудства, если читаешь из интереса, для общего ознакомления. Но если штудировать этот фолиант ежедневно, если изо всех сил стараться соблюдать строгие правила мадам Молоховец, мне кажется, можно сдвинуться по фазе.
Хороши, что подчиненные, что начальник. Миниха бы на его место, Железного Дровосека! Уж он-то не участвовал бы в «общем горевании» и не бегал бы задними дворами к Екатерине, притворяясь, будто верно служит Петру… Он бы и без Тайной канцелярии размазал всех по углам.
А ведь Миних здесь, в Петербурге. Но Петр, вернув его из ссылки, возвратив все чины и имения, так и не поручил никакого реального дела. И в этом – его роковая ошибка. Он не мог не проиграть, если безопасностью ведали флюгера вроде Корфа, у которых в подчинении пребывали трусливые бездельники вроде Болотова…
Ну вот, например: лежать ночью без сна и подсчитывать расходы. Лишняя шляпка или кисея на ночную сорочку – расход? А выброшенная заплесневелая булка? Как я позволила довести до такого? А лишняя бутылка хереса для вчерашних гостей? Ну и ворочайся, мучайся, что не послушала Елену Молоховец, нарушила ее строгие правила.
Тем временем положение Болотова усложняется еще более! К нему вдруг начал липнуть старый друг по Кёнигсбергу Григорий Орлов – так и примазывается, так и зазывает в гости, так и зовет сесть за чарочку да потолковать по душам!
Что касается рецептов, ничего я оттуда не вынесла. Короче говоря, любопытно, рекомендую к прочтению и ознакомлению, но опыт тех лет пригодится вам вряд ли.
Из мемуаров Болотова совершенно ясно, что он, будучи правой рукой Корфа, уже тогда прекрасно понимал, что к чему, хотя он и склонен изображать дурачка… Активному участнику заговора Орлову просто необходимо иметь своего человека в канцелярии генерал-полицмейстера – а кто подходит на эту роль лучше, чем адъютант Болотов?
Угодило зернышко меж двух жерновов… От мемуаров Болотова веет липким, тоскливым страхом: и мятеж вот-вот грянет (и еще неизвестно, как обернется, кто верх одержит!), и Орлов прицепился, как репей, и в заграничный поход, того и гляди, сдернут!
* * *
Воспользовавшись указом «О вольности дворянской» и подсуетившись как следует, Болотов начинает рваться в отставку. Мысль одна: только бы не опоздать, уехать до того, как грянет! «Во все сие время не оставлял я всякий день ходить в военную коллегию и горел, как на огне, желая получить свой абшид (отставку – А.Б.). Пуще всего меня тревожило то, что обстоятельства в то время в Петербурге становились час от часу сумнительнейшими… и я трепетал духом и боялся…»
В августе девяносто первого мы поехали с друзьями в небольшое путешествие. Четыреста километров от Москвы, в Тверскую область. Деревня называлась Железное. Откуда такое название, никому не известно.
И вот она, в кармане, желанная бумага, вмиг сделавшая капитана штатским человеком. Бежит он бегом с Васильевского острова, держась за карман, денежки раздает всем встречным нищим, заскочил в церковь, молебен велел отслужить… Это не я додумываю, это он сам вспоминает. Не поленитесь, найдите болотовские «Записки» и одолейте вдумчиво. Уверен, не пожалеете…
А, в общем, какое мы имеем право упрекать человека, жившего два с половиной столетия назад и оказавшегося перед нелегким жизненным выбором? Быть может, в нем не было особенной трусости – он просто-напросто не хотел во всем этом участвовать ни в каком качестве. И выбрал третий путь: лошади запряжены, подорожная в кармане, так подальше же от опасного и переменчивого Петербурга…
Была она глухая и заброшенная. Домов десять, из них половина пустые. Темные бревна давно не крашенных срубов, черные крыши, покосившиеся заборы, поросшая бурьяном улочка и пустые дворы. Грустное зрелище.
Господин капитан Андрей Болотов ускакал из града Петрова за шесть дней до переворота!
Сто восемьдесят седьмой день
Молодежь давно уехала, старики постепенно покидали этот мир, осталось несколько старушек да старый дремучий дед, «жаних», как его называли. Но старушки держались! Ого-го, как держались! Помогали друг другу, собирались на вечерние чаи и отмечали праздники.
«Негодование скоро овладело гвардейскими полками, истинными располагателями престола», – это вспоминает очевидец событий Клод де Рюльер, историк, писатель и поэт, секретарь французского посланника в России.
Меня поразило – туалет был в доме, в сенях, сделанный по принципу уличного, но все-таки теплый.
Началось!
3ажигают измайловцы, но все проходит не так уж гладко. Преображенские офицеры Воронцов, Измайлов и Войеков пытаются удержать своих солдат. Только когда их арестуют, удастся вывести преображенцев и семеновцев. Генерал-поручик Михаил Измайлов, ярый враг Екатерины, с несколькими кирасирами, стоптав караул, вырывается из Петербурга и скачет в Петергоф, где находится император. Войск при нем почти нет, только небольшой отряд голштинской гвардии, но в свите – Миних!
Дом этот строил прадед матери нашего друга, и, надо сказать, несмотря на внешне непрезентабельный вид, был он еще вполне крепок – и печка исправно работала, и крыша не протекала.
Железный Дровосек, как всегда, не знает ни колебаний, ни растерянности. Он рычит:
Крупную скотину не держали – тяжело. А вот с козами, курами и утками справлялись. И картошку сажали, и морковку, и лук, и капусту. За ягодами – черникой, клюквой, брусникой, малиной – ходили в лес и на болото. Ну и, конечно, собирали грибы – леса там были дремучие, нехоженые, заблудиться раз плюнуть.
– Действовать! И немедленно!
Ох, как обрадовалась нашим подаркам хозяйка! И сухой колбасе, и сыру, и тортикам, и конфетам, и растворимому кофе, и чаю с тремя слонами!
Еще ничего не потеряно. Миних моментально предлагает два варианта. Можно немедленно отправляться водой в Кронштадт, где стоит сильный гарнизон и сосредоточен военный флот. Корабли входят в Неву, для острастки бьют картечью направо и налево, высаживают десант, щедро потчеванный водкою… Можно представить, сколько одуревшей гвардии накрошил бы при этом обороте дел Миних, никогда не боявшийся ни своих потерь, ни лишней крови!
Второй вариант столь же реалистичен и способен принести успех: немедленно отправляться в Нарву, где собрано восемьдесят тысяч штыков под командованием Румянцева – обстрелянные, боевые полки, которым просто не способна сопротивляться не имеющая ни военного опыта, ни простой выучки гвардия…
Раз в неделю в Железное приезжала продуктовая лавка. Что там было? Да почти ничего. Но главное, был хлеб. И старушки во главе с «жанихом» им запасались. В мешках и наволочках, закинутых за сгорбленные спины, кряхтя и охая, тащили они по десять буханок. А это, скажу вам, приличный вес.
Это не просто шанс – это реальный расклад для победы.
Были в лавке мука и дешевое крошащееся печенье, слипшиеся карамельки, каменная соль, сахар, ржавая селедка, иногда маргарин, иногда – крайне редко – колбасный сыр, и это был праздник. Ну и консервы – бычки в томате или килька.
Но Петр, к превеликому сожалению, не решился. И дело тут наверняка не в «обычной», житейской трусости. Думается мне, Петр попросту не умел действовать в таких условиях. Это была не его ситуация. В его системе жизненных ценностей с самого начала не предусматривалось таких событий. Он был слишком уж европеец, а Екатерина, даром что немка, проявила блестящую, безукоризненную азиатчину.
В общем, нехитрый набор, но все равно разнообразие и радость. А уж когда наша хозяйка поделилась с подружками гостинцами! Без слез на это было больно смотреть.
Петр ничего не делает. Ничего… Проходят часы, уходит драгоценное время, а он бездействует. Окружающие понемногу начинают его покидать. Даже Измайлов, уж на что терпеть не мог Екатерину, но, видя, что каши тут не сваришь, потихоньку возвращается в Петербург и идет кланяться новой власти. Петр посылает в столицу офицера с письмом к Сенату, но тот везет депешу прямиком Екатерине…
Спать нас уложили в сенях на матрасах, набитых сеном. Над кроватями марлевые пологи от комаров. Так сладко я давно не спала. А как вкусно пахло сеном!
А в Петербурге тем временем вовсю распространяют самые дурацкие слухи, прилежно записанные для потомства секретарем датского посольства Шумахером: якобы Петр велел вызвать из своей Голштинии множество лютеранских попов и передать им православные церкви, якобы хочет «ввести масонство». Уверяют даже, что по приказу Петра генерал Апраксин в битве у Гросс-Егерсдорфа велел подмешать к пороху песок, отчего русские ружья не могли стрелять. Шумахер констатирует: «И чем больше было таких наивных и таких дурацких россказней, тем охотнее принимало их простонародье, поскольку не нашлось настолько смелых людей, чтобы их опровергать». Сие нам знакомо и по нашему времени…
Но шутки в сторону – мы приехали за ягодами, за черникой и малиной. И, разумеется, за грибами.
Мало того, в городе все упорнее твердят, что императора уже нет в живых – спьяну упал с лошади и расшибся насмерть. А чуть погодя по питерским улицам проходит роскошнейшая траурная процессия, везут гроб, солдаты в траурных нарядах несут факелы… Уже в первый день людей готовят к смерти императора! На все расспросы по поводу этой загадочной процессии княгиня Дашкова впоследствии отвечала с загадочной улыбкой:
– Мы хорошо приняли свои меры…
Хмурое прохладное утро. Чашка кофе, свитера, куртки, резиновые сапоги, банки для ягод – и вперед.
В конце концов, Петр отправляется в Кронштадт, но время упущено. В Кронштадт уже прибыл от имени императрицы адмирал Талызин. Его можно было арестовать в два счета, но комендант крепости Нуммерс потерял себя и не решался ничего предпринять. Талызин, человек гораздо более решительный, с ухмылочкой говорит:
Черники действительно было море – кустами был покрыт весь лес. И ягоды были крупными, как голубика. «Ну, – подумали мы, – ерунда, за пару часов соберем трехлитровые банки – и домой, жарить шашлыки!» Но не тут-то было. Как же, за пару часов и трехлитровые банки. Ага!
– Ну, сударь мой, если у вас нет духа меня арестовать, так я вас сам арестую…
Кронштадт потерян. Петр в Ораниенбауме. Миних вновь предлагает скакать к войскам в Нарву – время еще есть, дорога свободна, при императоре двести конных гусар и драгун, на всем пути, на почтовом тракте приготовлены сменные лошади для собравшегося туда герцога Голштинского…
Во-первых, долго сидеть на корточках нам, непривыкшим, невыносимо, и в какой-то момент пришлось встать на колени. Конечно, тут же промокли. А еще колючки на кустиках. А комары вдобавок к мокрым штанам?
– Восемьдесят тысяч штыков! – рычит Миних.
Бесполезно. Император сломался…
Сидим мы с приятельницей, клюем ягодки и собираем. Переговариваемся.
К Ораниенбауму движутся войска Екатерины. Но и это еще не конец. Неугомонный, несломленный Миних предлагает последнее, что еще осталось…
Ее муж бродит по лесу, ищет грибы. Понятно, ягоды дело бабское, а вот грибы – вполне себе мужское. А мой муж… Мой муж сидит на просеке в машине и слушает музыку – еще чего, комаров кормить!
– Это ребенку, для зрения! – злобно шиплю я. – А ты сачок!
Слово Шумахеру: «Миних же, лучше кого бы то ни было знавший, что собой представляют революции в России, внушал императору, что гвардейские полки наверняка обмануты ложью либо о его смерти, либо об отсутствии. Прошло уже 24 часа – было много времени как следует подумать, так что из тех, кто сейчас действовал вынужденно, наверняка немало найдется таких, что в мгновенье ока примут решение перейти на сторону императора, стоит лишь ему покинуть своих голштинцев и вместе с одним лишь Минихом явиться навстречу приближающейся гвардии. Тогда он, фельдмаршал, надеется внушить гвардейцам необходимое и изменить их настроение… В любом случае так умереть славнее, чем позволить себя позорно взять в плен… Исход мог быть и счастливым, поскольку между Преображенским и Измайловским полками уже царило сильное соперничество. Многие стали говорить о примирении, а что касается армейских полков, то они во всем этом деле играли пассивную роль…»
Устали мы быстро. Руки болят, синие, как их отмыть? Колени тоже болят, спины ломит. А ягод… У меня еле-еле литровая банка! И что это? Да ничего, пшик! Сваришь – останется пол-литровая. Вот тебе и забота о сыне.
Трудно сказать, что из всего этого могло получиться. Даже тогда оставались некоторые шансы на успех. Вопреки тому, что обычно пишут, у голштинского отряда имелись пушки с боекомплектом. Говорить с солдатами Миних умел. Екатерининские части были измотаны многочасовым переходом, и в их рядах, как верно замечает Шумахер, не наблюдалось монолитного единства. Наверняка хватало и колеблющихся, и вовлеченных в события только потому, что «все пошли», а император для многих еще оставался помазанником Божьим…
А мой отдохнувший муж издевается:
– Девки, да бросьте! Завтра поеду на рынок и привезу вам ведро! А захотите – два, на каждую!
Гадать бессмысленно. Петр запретил Миниху драться – и сдался. Под руководством генерала Суворова (отца будущего генералиссимуса) и голштинцев, и свиту основательно пограбили – от полковой казны до часов, колец, табакерок и всего, что нашлось в карманах. Свергнутого императора увезли в Ропшу.
Километрах в пятнадцати был городок, и наверняка там имелся рынок. Но я, как всегда, надеялась на себя. И это было ошибкой.
Живым он оттуда уже не выйдет…
В общем, измученные и недовольные, мы вернулись домой. Хозяйка лишь посмеялась над нами.
А в Петербурге – пьяное веселье! Без малейшей идеологической подкладки, всем попросту дали гульнуть. «Войскам были открыты все питейные заведения, солдаты и солдатки в бешеном восторге тащили и сливали в ушаты, бочонки, во что ни попало водку, пиво, мед и шампанское» – это вспоминал Державин. Его дополняет очевидец Шумахер: «Они взяли штурмом не только все кабаки, но также и винные погреба иностранцев, да и своих; а те бутылки, что не смогли опустошить – разбили, забрали себе все, что понравилось, и только подошедшие сильные патрули с трудом смогли их разогнать».
«Солдатами и всякого звания людьми безденежно роспито питий и растащено денег и посуды» на кругленькую сумму в двадцать две тысячи шестьсот девяносто семь рублей – это в течение одного дня 28-го июня. Причем учтены только потери кабатчиков, а частные винные погреба русских и иностранцев в реестр не вошли.
– Завтра за малиной, – решительно сказала я. – Там хоть не надо ползать по земле. Стой себе на солнышке и срывай ягоду!
Пусть пьют, решил кое-кто, лишь бы не думали…
– Ты думаешь? – усмехнулась хозяйка. – Ну-ну, посмотрю я на вас!
Мы с приятельницей недоуменно переглянулись – и в чем подвох? Назавтра мы поняли.
Поздно вечером стряслось досадное приключение. Некий пьяный гусар проскакал по слободам Измайловского полка, вопя, что в Петербург незнамо откуда нагрянули тридцать тысяч пруссаков, которые хотят похитить «матушку». Те из измайловцев, кто еще был способен занять вертикальное положение и кое-как передвигаться, пусть зигзагом, хлынули, несмотря на полночь, к императрице. Ну, что тут было делать? Пришлось «матушке» срочно одеваться и ехать утихомиривать своих орлов – положение ее пока что было неустойчивое, приходилось спрятать гордыню подальше и мило улыбаться, не воротя носик от густого перегара…
Собирать лесную малину то еще удовольствие – попробуй-ка, продерись сквозь густые колючие заросли. Обдерешь все ноги и руки, да и остальные части тела. Конечно, лесная малина не чета садовой – то есть наоборот. Садовая крупная, красивая, да и собирать ее несложно. Лесная же мелкая, часто червивая, но запах и сладость не идут ни в какое сравнение с культивированной.
Народишко пить-то продолжал, но ведь попутно болтал по извечному русскому обычаю и даже ухитрялся думать пьяной головой – иные думы и разговоры были опасными…
Де Рюльер: «Солдаты удивлялись своему поступку и не понимали, какое очарование руководило их к тому, что они лишили престола внука Петра Великого и возложили его корону на немку. Большая часть без цели и мысли была увлечена движением других и когда всякий вошел в себя и удовольствие располагать короною миновало, то почувствовали угрызения. Матросы, которым не льстили ничем во время бунта, упрекали публично в кабаках гвардейцев, что те за пиво продали своего императора, и сострадание, которое оправдывает и самых величайших злодеев, говорило в сердце каждого…»
В общем, мы снова намыкались, и снова результат наших мытарств был плачевен.
Что ж, это очень по-русски. Мы действительно таковы: сначала наворотим спьяну невесть чего, потом начинаем думать, осмысливать и каяться…
К тому же ягоду в рот – а как удержаться? – ягоду в банку. Вот и вспомнилось, что крепостных девушек заставляли петь песни во время сбора и переборки ягод, чтобы не ели.
А ведь император-то был еще жив! И слишком многие, должно быть, начали вспоминать, что он все-таки родной внук Петра Великого, а его супруга – приблудная немка… Тут могло возникнуть столько интересных коллизий – от раскаяния до попыток ухватить за хвост свою Фортуну освобождением законного самодержца… И Миних – вот он, никуда не делся, а главное – столько вокруг обделенных, от которых ушатом вина не отделаешься…
Ну и вернулись мы поцарапанные, вспотевшие, злые. Ладно, завтра по грибы! Вот здесь-то я вам покажу!
Де Рюльер точно подметил: «Пока жизнь императора подавала повод к мятежу, тут думали, что нельзя ожидать спокойствия». Его гармонично дополняет граф де Дюма, хотя и не очевидец событий, но долго пробывший при Потемкине на русской службе и, надо полагать, ситуацию знавший: «Следует помнить, что она (т.е. Екатерина – А.Б.) неизбежно должна была погибнуть и подвергнуться той же участи, если бы это убийство не совершилось».
Живой Петр был бы для Екатерины вечной угрозой. Он просто не имел права оставаться живым. Но он, еще не представляя, что за ходячий компьютер достался ему в супруги, писал дружелюбные письма, наивно прося отпустить его за границу с близкими людьми, обещая никогда не возвращаться…
Утром, проснувшись, я увидела, что мужа нет рядом. И куда его понесло в такую-то рань? На часах было семь.
Идеалист! Он был приговорен в тот миг, когда Екатерина выехала к гвардии на белом коне…
Вот манифест Екатерины о восшествии на престол.
Мы в отпуске, зачем так рано вставать? Решил прогуляться? Ну-ну. Только чтобы медведь, не дай бог, не повстречался. Говорят, они здесь водятся. Муж появился довольно скоро. В руках по ведру: одно здоровенное, полное черники. Второе поменьше, с малиной.
«Всем прямым сынам Отечества Российского явно оказалось, какая опасность всему Российскому государству начиналась самым делом. А именно, Закон наш православный Греческой перво всего восчувствовал свое потрясение и истребление своих преданий церковных, так, что церковь Наша Греческая крайне уже подвержена оставалась последней своей опасности переменою древнего в России православия и принятием иноверного закона. Второе, слава Российская, возведенная на высокую степень своим победоносным оружием, чрез многое свое кровопролитие заключением нового мира с самым ее злодеем отдана уже действительно в совершенное порабощение; а между тем внутренние порядки, составляющие целость всего Нашего Отечества, совсем ниспровержены. Того ради убеждены будучи всех Наших верноподданных таковою опасностью, принуждены были, приняв Бога и Его правосудие себе в помощь, а особливо видев к тому желание всех Наших верноподданных явное и нелицемерное, вступили на престол Наш Всероссийский самодержавный, в чем и все Наши верноподданные присягу Нам торжественную учинили».
– Эх, девки, – гордо сказал мой добытчик, – и чего вы убивались, руки-ноги корябали? Говорил вам – есть рынок. А там все копейки! Не Москва же, понятное дело.
Вы всерьез полагаете, что издавшая этот манифест особа и в самом деле хотела сохранить жизнь свергнутому супругу? Что его убийство пьяными офицерами для нее явилось совершеннейшей неожиданностью? Что сама она, боже упаси, никаких таких намеков не высказывала? Ну-ну, блажен, кто верует…
Вот так. И правильно. Нечего лезть туда, где ты полный профан – ни опыта, ни навыков. Твоя ягода на рынке.
Конечно, она не писала приказа: «Сим повелеваю с получением сего немедленно лишить живота мужа моего, об исполнении донести». А что, это обязательно – такие вот приказы? Мы же не дети малые.
Народ, между прочим, безмолвствовал – но так, что это не внушало Екатерине оптимизма. Она быстренько сбавила налоги на соль, что должно было улестить главным образом простонародье. Но вместо восторженных криков радости, коих ожидала императрица, мещане и горожане перекрестились и разошлись молча. Императрица, стоя у окна, не выдержала и сказала во всеуслышание: «Какое тупоумие!»
С улучшенным настроением мы пошли за грибами.
Да нет, это не тупоумие… Вот Москва. Губернатор оглашает манифест Екатерины о восшествии на престол – тот самый, который мы только что прочли. Потом выкрикивает здравицу в честь новой государыни.
Вечером нам предстояло переработать ягоды.
В ответ – всеобщее молчание, угрюмое, многозначительное и жуткое. Губернатор провозглашает здравицу вторично – и вновь молчание. Только в третий раз «Ура Екатерине!» подхватывает несколько голосов – это кричат стоящие рядом с губернатором офицеры, которым он злым шепотом приказывает немедленно изобразить «глас народа». А тем временем в солдатских рядах слышится глухой ропот: «Гвардия располагает престолом по своей воле…»
Приятель предупредил:
И это – никак не тупоумие! Это мнение!
– В лесу могут быть кабаны. Настоящие дикие кабаны. И, кстати, очень опасные! Правда, они пугливы и человека чувствуют за версту. И все-таки.
А идеи, как метко выразился Ленин, только тогда становятся реальной силой, когда овладевают массами…
Подписанное Петром отречение и опубликованный через две недели так называемый Обстоятельный манифест о восшествии ее императорского величества на российский престол – документы крайне загадочные. Иные историки полагают, что отречение записано за Петра, а не им самим, другие – что он его и не подписывал вовсе. Есть версии, что Екатерина все же обещала отпустить Петра за границу – не всерьез, только для того, чтобы он подписал…
Что «и все-таки», я так и не поняла. А если столкнемся? Что делать? Бежать сломя голову, замереть, пройти мимо? А может, залезть на дерево? Очень смешно…
Кабанов мы не встретили, а вот следы видели. Зато промелькнул заяц и, кажется, лисица. А может, и не лисица, а другой дикий зверь.
Но в принципе какая разница во второстепенных деталях? Главное – убить мужа велела Екатерина. По крайней мере, именно так полагал очевидец мятежа Шумахер. Именно он подметил, что придворный хирург Паульсен, отправленный Екатериной в Ропшу еще до убийства, поехал туда не с лекарствами… а с инструментами, необходимыми для вскрытия и бальзамирования! И Шумахер, и Рюльер пишут, что перед удушением была предпринята попытка отравить императора неким «питьем». Они основывались определенно на каких-то бытовавших в то время разговорах. Слишком много народу пришлось привлечь к убийству, там были не только офицеры, но и солдаты конвойной команды, кто-то обязательно начал бы болтать, так обычно и случается…
В письме к Понятовскому, между прочим, императрица выдвигает сразу две версии смерти Петра: «Его унесло воспаление кишок и апоплексический удар. Так уж несчастливо сложилось, понимаете ли – в один день и воспаление кишок случилось, и апоплексический удар присовокупился…»
Грибов было немного, не грибной год. Так, собрали, что называется, на жареху. Но тут бежит мой ну очень довольный муж. Заглядывает в мою корзину и морщится:
Встретив как-то князя Федора Барятинского, одного из участников пьяной расправы, граф Воронцов спросил:
– Тоже мне, знаменитый грибник! А вот у меня! – И торжественно снимает с корзины листы папоротника.
– Как ты мог совершить такое дело?
Прикрыл. Хотел сделать сюрприз. Ну-ну, посмотрим.
На что Барятинский, пожимая плечами, непринужденно ответил:
Ну и посмотрели. Корзинка действительно полная – просто доверху. Доверху поганок, одна к одной. Собрал все, кроме мухоморов, с ними он был знаком.
– Что тут поделаешь, мой милый, у меня накопилось так много долгов…
Как же мы смеялись!
Хуже всего, что это было не просто быдло – а быдло мелкое…
А бедолага мой чуть не плачет – неужели все? Ни одного съедобного? Вообще ни одного?
Прощай, император!
– Вообще, – жестко припечатала я. – Ни единого.
В России нельзя быть европейцем…
Вечером, поев жаренных с картошкой грибов, мы занялись ягодами. Вот теперь ехать домой было не стыдно.
Никаких виртуальностей я рассматривать не буду. Можно было бы, конечно, пофантазировать на тему о возможном будущем Петра и России в том случае, если он все же послушал бы с самого начала несгибаемого Железного Дровосека. Занимательная была бы история: как Миних, использовав то ли кронштадтский гарнизон, то ли армию Румянцева, в два счета занял опамятовавшийся, перетрухнувший Петербург; как Екатерина быстренько померла бы в одночасье, скажем, от воспаления желудка и апоплексического удара одновременно (вы полагаете, у Миниха было бы иначе?!); как воспрянувший Петр продолжал бы свои реформы, понемногу избавляясь от наиболее одиозных крепостнических пережитков; как Россия еще в XVIII столетии излечилась бы от тех недостатков и недугов, что мешали ей развиваться вровень с европейскими странами; как ширились бы наши владения в Америке, а наш флаг реял бы в Киле…
Решили соврать: «Да, все сами, а то!»
Но это была бы как раз фантазия, а никакая не виртуальность. О виртуальности имеет смысл говорить всерьез лишь тогда, когда история меняет свое течение в результате случайности. Вот, скажем, чистой случайностью была гибель Александра II при взрыве бомбы. Его могли и не подпустить к террористу, умчать во дворец, мог и не сработать взрыватель, похожее бывало… Случайностью было, что Гитлер остался жив при взрыве бомбы в 1944 году. И так далее, примеров можно подобрать предостаточно.
Наутро включили радио – странное дело, сплошная классическая музыка, никаких новостей и какое-то тревожное и гнетущее чувство. Или показалось?
А вот проигрыш Петра как раз был не случайностью, а следствием его характера – настроенного не на лихие баталии с узурпаторами, а на спокойное, в рамках законов и обычаев правление европейского образца. Увы, он не мог не проиграть…
Телевизоров в Железном не было, мобильных, как понимаете, в те годы тоже. Ладно, вечером выдвигаемся домой. Но впереди еще одно дело – мой муж заказал барана! Ну как же без барана-то, господи? Съездил мой благоверный на соседний хутор и заказал.
На улице жарковато, путь неблизкий, довезем ли?
Вот с Гавриилой Романовичем Державиным приключился чистой воды случай. Молодого солдата-преображенца что-то слишком уж долго обходили капральским чином, и он, разобидевшись, стал искать Фортуну на стороне. Его знакомый по Казани пастор Гельтергоф был вхож к императору, знал немало придворных и всерьез обещал молодому Гаврииле через свои немаленькие связи устроить его в ряды голштинской гвардии, где и русских хватало. И сорвалось это предприятие только потому, что грянул мятеж. А если бы он произошел на пару-тройку недель спустя, то Гавриила Романыч встретил бы его голштинским офицером в Ораниенбауме (именно в офицеры собирался его протолкнуть пастор). Он, конечно, остался бы жив, но карьера его бесповоротно погибла бы. А оставаясь рядовым преображенцем, Державин нежданно для себя оказался в рядах триумфаторов…
Местные подсказали – тушу надо обернуть крапивой.
Матерь Отечества
Так и сделали, сверху завернули в простыню и привязали на верхний багажник, чтобы баран продувался.
О царствовании Екатерины написано столько, что нет нужды его касаться. Наша тема довольно узка – гвардия и перевороты.
Что выслушал от меня муж, можно догадываться. Много чего я тогда сказала, не постеснялась и ни в чем себе не отказала.
Я лишь упомяну – не без некоторого злорадства, каюсь – что Екатерина по некоему закону исторического возмездия сама оказалась жертвой изрядного количества сплетен, подчас довольно грязных (после того, как сама выплеснула на супруга немало брехливой грязи). В свое время упорно твердили втихомолку, что она на самом деле – дочь Ивана Ивановича Бецкого, незаконного сына князя Трубецкого, прославленного в осьмнадцатом столетии неисчислимыми романами и множеством бастардов. Якобы Бецкой, известный проказник насчет дамских сердечек, будучи в Париже при русском посольстве, сделал амор с княгиней Ангальт-Цербстской, тоже не монашкой. И получилась, мол, Екатерина, не зря же она как две капли воды на Бецкого похожа…
В общем, с бараном на крыше мы двинули в сторону дома. По радио та же музыка и никаких новостей. Нет, точно что-то не так, что-то случилось. Скорее всего, кто-то умер. Но кто? Горбачев? Ой, вряд ли. Он еще бодр и не стар.
Дело это темное. Бецкой, уверяют современники, и в самом деле числился в свое время в амантах ветреной княгини, но достоверно насчет Екатерины, разумеется, неизвестно…
В ближайшем городке у здания почты остановились и заказали разговор с Москвой. Звоню подруге, мое семейство на даче. И слышу:
– Ребята, мы сами ничего не понимаем, стоит гул, дрожит асфальт, по Ленинскому проспекту идут колонны военной техники. Танки идут по Москве, короче. Вроде государственный переворот…
Болтали и похуже: что императрице в спальню для известных целей приводили жеребца – не двуногого, в переносном смысле, а настоящего, на четырех копытах и с хвостом. Болтали, что Екатерина порывалась совратить на лесбийский манер дочку А.В. Суворова. Эти сплетни оказались стойкими и дотянули до нашего времени…
Ну мы и втопили. С бараном на крыше. Ей-богу, нам было совсем не до смеха.
Но не будем тратить на них время. Итак, перевороты и заговоры…
В молчании въехали в город. Гнетущая атмосфера. В центре военные, на улице Горького танки. О господи… Что происходит?
С момента восшествия на краденый престол Екатерина оказалась в крайне щекотливом положении. С одной стороны, в гвардии хватало прожектеров, склонных лихо планировать самые неожиданные предприятия. С другой – многие считали, что с вступлением в совершеннолетие великого князя Павла Петровича Екатерине следует, деликатно выражаясь, на цыпочках удалиться в темный уголок и более к трону не приближаться. И опасность усугублялась тем, что среди сторонников этой точки зрения хватало знатнейших бар, высоких господ, которых Екатерина не могла укоротить на голову – времена стояли уже не бомбардирские, даже не елизаветинские. Русский, выражаясь современным языком, истеблишмент возомнил кое-что о своих правах и крайне неодобрительно отнесся бы к попыткам даже не отправить на плаху кого-то из них, а хотя бы сослать в Сибирь. За все свое царствование Екатерина так и не наказала всерьез никого из знатных своих недоброжелателей, самое большее – удалила от себя, прекрасно понимая, где кончаются границы ее вроде бы византийской власти… Всю жизнь она отыгрывалась на мелкоте…
У меня в голове одно – срочно ехать на дачу, чтобы забрать сына. Что бы ни случилось, он должен быть с нами.
Едем на дачу. Баран с нами. Но кто думает о баране? Мы о нем просто забыли.
И я отмечу – опять-таки не без злорадства – что заговоров, изрядно попортивших ей крови, на веку Екатерины хватало. Было их столько, что хоть в пучки вяжи и дюжинами считай…
Забираем сына, едем обратно. Еле живые вваливаемся в квартиру. Сил нет вообще. Банки с вареньем заберем из машины завтра, что с ними сделается.
Даже ближайшие сподвижники, чувствуя свое значение, откровенно выдрючивались. Незадолго после успеха дела Григорий Орлов посреди многолюдного застолья начал громко похваляться: дескать, он с братишками имеет такое влияние на гвардию, что ежели б мы захотели, мы б и тебя, матушка, свергли б через месяц…
Укладываем ребенка, я чуть выдыхаю – мы вместе, а значит, уже не так страшно.
Ситуацию чуточку разрядил гетман Разумовский, сказавший резонно:
Среди ночи муж вспоминает про барана.
– Месяц, говоришь, Гришенька? Так мы, не дожидаясь, когда месяц протечет, тебя б уже через неделю повесили трошки…
– Да черт с ним, давно уже стух, утром снесешь его на помойку – ворчу я.
Легко представить, что чувствовала Екатерина, вынужденная это смирнехонько выслушивать. Уж если подобным образом выпендривался ее любовник и ближайший соратник, то какие мысли должны были бродить в головах у тех, кто, пыжась от собственного значения, считал, что ему недодали? Ох, как ей было неуютно, и как ее знобило по ночам…
Как же, уговорила! Муж идет к машине. Приносит. Разворачиваем. Цел и ничем таким не пахнет. Вполне себе свежее мясо.
Что делать? До рассвета пытаемся его расчленить, чтобы засунуть в морозилку.
1762 год. Буквально через несколько недель после переворота в том самом Измайловском полку, что бежал зигзагом ночью спасать «матушку» от похитителей-пруссаков, произошла какая-то загадочная история, до сих пор не проясненная. Осталось лишь донесение английского дипломата Кейта своему правительству: «Со времени переворота меж гвардейцами поселился скрытый дух вражды и недовольства. Настроение это, усиленное постепенным брожением, достигло таких размеров, что ночью на прошлой неделе оно разразилось почти открытым мятежом. Солдаты Измайловского полка в полночь взялись за оружие и с большим трудом сдались на увещевания офицеров. Волнения обнаруживались, хотя в меньшем размере, две ночи подряд, что сильно озаботило правительство; однако с помощью отчасти явных, отчасти тайных арестов многих офицеров и солдат выслали из столицы, через что порядок восстановлен, в настоящую минуту опасность не предвидится».
И вот что интересно – баран наш пошел на ура. Что уж из него приготовили, я, конечно, не помню. Но помню, что многострадальный наш путешественник был мягок и ароматен.
Правда, нам было так тревожно и страшно, что никакой баран не мог скрасить те дни – тяжелые и тревожные дни первого путча.
Это никак не похоже на искаженный молвой и дошедший до англичанина через третьи руки рассказ о достопамятном измайловском визите в гости к Екатерине. Тут определенно что-то другое, серьезнее…
* * *
1762 год. Дело Гурьева и Хрущева. Под их предводительством составилась партия, собиравшаяся возвести на престол Иоанна Антоновича. Ходили слухи, что настоящие ее предводители – князь Голицын и граф Н.И. Панин, в рядах более тысячи человек. Что есть и другая партия, собирающаяся короновать уже Павла…
В девяностые годы появились так называемые стихийные рынки. И у метро «Юго-Западная» тоже был такой рыночек. В основном торговали бабульки: зеленушка со своего огорода, яблочки и сливы в ведерках, картошка в целлофановых пакетах, пачки припасенной соды, стирального порошка или зубной пасты, носки и постельное белье, полотенца и косметика, домашнее варенье и все еще дефицитный майонез.
Биограф Екатерины XIX столетия Брикнер называет все это «нелепой болтовней среди немногих офицеров». Однако реакция Екатерины и ее приближенных на эту историю была скорая и жесткая. Гурьева и Хрущева быстренько обезглавили, еще нескольких офицеров отправили на каторгу. Причем главарей на допросах не пытали – быть может, из гуманизма, а может, и для того, чтобы не копать слишком глубоко, мало ли какие имена могли всплыть…
Было там и мясо. Редко, но было. И однажды моя сестра, конечно же, от отчаяния, купила там кусок. Но дома, когда развернула бумагу, ее что-то смутило. Решили дать попробовать коту – коты ерунду есть не будут, это вам не собаки.
1762 год. Заговор Рославлева, Ласунского и Хитрово. Это – обделенные, считающие, что за участие в перевороте получили слишком мало. Детали толком неизвестны, но с троицей обошлись мягко, всего лишь устроили крепкую словесную взбучку. Екатерина не без цинизма письменно велела одному из своих приближенных передать означенным нытикам, что денег им требовать стыдно, коли уж они помогали ей взойти на престол ради благородной цели, «для поправления недостатков в отечестве своем». Казна, одним словом, не резиновая, и на всех не напасешься, мало ли вас таких тогда орало на улицах…
Василий осторожно подошел к миске, опасливо понюхал, скривил мордочку и посмотрел на хозяйку с укоризной и даже с обидой – что это ты мне, родная, дала? Что попыталась подсунуть? Вроде бы мы с тобой не ссорились – зачем так со мной? Сестра поняла, что деньги на ветер. Но отдала кусок злополучного мяса в лабораторию, где работала ее знакомая.
1763 год, весна. Троица все же не унялась – на сей раз она возмущена устойчивыми слухами о намерении Екатерины обвенчаться с Григорием Орловым. Пошли разговоры, что среди гвардии ведется агитация в пользу двух братьев Иоанна Антоновича, что в заговор замешаны опять-таки Панин и вездесущая княгиня Дашкова…
Через какое-то время пришел ответ: «предоставленный материал не является мясом домашнего животного». Что это было – кошка, собака, лиса? Никто не узнал.
И на сей раз поступили достаточно мягко. Камер-юнкера Хитрово выслали в его имение, а капитанов Измайловского полка (снова этот полк!) Ласунского и Рославлева турнули в отставку…
Но спасибо коту Василию! Иначе бы… Кто знает?
1764 год. Самый знаменитый заговор екатерининского времени – «дело Мировича». Поручик Мирович пытается освободить Иоанна Антоновича, но того успевает убить согласно инструкции стража. Ясности в этой истории нет до сих пор. Давным-давно некоторые историки, приводя довольно убедительные доказательства, уверяли, что все это было задумано самой Екатериной и осуществлено ее агентами, сыгравшими с Мировичем «втемную». Его перед казнью опять-таки не пытали, что противоречило нравам того времени и привычкам Тайной канцелярии…
* * *
1767 год. Заговора нет, но долго ходили слухи, что во время поездки Екатерины в Москву на нее было совершено покушение.
Одно время у нас был домик в деревне.
1767 год. Капитан кавалергардского полка Панов и еще несколько гвардейских офицеров начинают толковать меж собой, что великий князь Павел Петрович уже вошел в совершеннолетие, а потому пора бы матушку свергнуть…
Тогда возникла такая мода – иметь дом далеко, желательно в глухом месте, окруженном лесом. Тишина, грибы, ягоды – короче, полный кайф.
Все сосланы в Сибирь и на Камчатку.
Так все и было. Почти.
1769 год. Восемнадцатилетний офицер из Нарвы Опочинин начал рассказывать, что он – сын Елизаветы и «аглицкого короля», а потому следует Екатерину захватить и посадить в крепость, а Орловых перебить без жалости.
Дом мы купили по объявлению в газете: даже не посмотрев другие варианты, поехали и сразу отдали за него деньги. Такие вот мы решительные люди. Нас не смутила ужасная дорога, приличное расстояние от Москвы и немного странное окружение.
Его и его сообщника корнета Батюшкова поначалу суд приговаривает к смертной казни, но Екатерина заменяет плаху Батюшкову пятилетней каторгой, а Опочинину (сыну не аглицкого короля, а русского генерал-майора) – ссылкой в Иртышский гарнизон.
Это была настоящая деревня – центральная, она же единственная, улица, дома вдоль дороги, позади огромное поле и вокруг густой лес. Красота! Но на подъезде к деревне стоял поселок с барачными двухэтажными строениями.
1772 год. Накануне восемнадцатилетия Павла. Гвардейский солдат Исаков рассказал солдату Жихареву, что Павла Петровича хотят извести. Жихарев поделился новостью с солдатом Карповым. Тот – с капралом Оловенниковым. Оловенников был, видимо, самым деловым из всех, потому что не просто пересказал все подпоручику Селехову, а предложил ему и солдатам возвести на трон Павла, пока его не извели. Те не увидели в этой идее ничего особенно невероятного и стали составлять планы, уже всерьез. Планов было громадье: если Павел Петрович, чего доброго, не согласится царствовать после того, как господа гвардейцы прикончат его матушку, убить и его, а народу объявить, что сына убила Екатерина, которую в отмщение, разумеется, пришлось тут же предать смерти. А в цари выбрать, кого солдаты захотят. Впрочем, Оловенников, не надеясь на народное волеизъявление, в самодержцы предлагал себя, сообщнику, рядовому Подгорневу, великодушно предлагал занять при его особе пост фельдцейхмейстера, брату его – генерал-прокурора, солдату Карпову – генерал-адъютанта. Однако Подгорнев с таким раскладом не согласился и выдвигал в цари себя, заявляя Оловенникову, в общем, логично: «Коли тебе можно царем быть, отчего мне нельзя?» Потом все-таки подумали как следует и решили, что замахнулись не по чину – порешили выбрать царем герольдмейстера князя Щербатова, как человека умного, доброго и честного.
В поселке были магазин и почта, небольшая больница в десять коек, чему мы, дураки, очень обрадовались – цивилизация!
Самому старшему из этой компании было двадцать два года. Всех изобличили, драли кнутом и сослали в Сибирь…
В магазин за продуктами, на почту позвонить, в больницу… Ой, не дай бог! Но все-таки мы, знаете ли, оставались с тремя детьми, мужья приезжали на выходные.
Кто-то может сказать, что Опочинин, Оловенников и многие другие – попросту безответственные болтуны, а их затея – блажь сопляков. Не спорю. Гораздо интереснее тут другое: психология господ гвардейцев. Не то что капитаны и поручики, а даже рядовые не видят ничего необычного в том, чтобы, сойдясь кучкой, рассуждать, как бы им половчее свергнуть императрицу и возвести на трон кого-нибудь другого… Они ведь чувствуют себя вправе именно такие планы строить! Вот что примечательно! Они свято верят, что гвардии такое позволено! Вот она, психология Гвардейского Столетия в действии и полной наглядности! А сколько им лет, и пьяны они при этом или трезвы – дело десятое…
В общем, полный восторг. Дом крепкий, настоящий пятистенок, работающая печка, в доме недавно сделан ремонт, чисто и экологично, обито вагонкой. И главное – большущая, метров в тридцать, терраса. Общая комната. Семья у нас большая, мы, две сестры, наши мужья, трое детей и мама.
Ох уж этот совершеннолетний Павел, матушкина непроходящая головная боль…
Не учли мы одного – поселок этот был из тех, куда выселяли так называемых нежелательных элементов, пьющих и сидевших граждан, и мужчин, и женщин. Хорошо так пьющих, со знанием дела. Сто первый километр, помните? Нет, был народ и работящий, и трезвый, который держал скот, сажал огород и жил человеческой жизнью.
Павел, между прочим, уже женат, жена его – опять-таки немецкая принцесса. История, знаете ли, имеет тенденцию повторяться, и необязательно в виде фарса…
Но основная масса, так сказать, населения…
Из «Записок» М.А. Фонвизина: «Мой покойный отец рассказывал мне, что в 1773 или 1774 году, когда цесаревич Павел достиг совершеннолетия и женился на дармштадтской принцессе, названной Натальей Алексеевной, граф Н.И. Панин, брат его фельдмаршал П.И. Панин, княгиня Е.Р. Дашкова, князь Н.В. Репнин, кто-то из архиереев, чуть ли не митрополит Гавриил, и многие из тогдашних вельмож и гвардейских офицеров вступили в заговор с целью свергнуть с престола царствующую без права Екатерину II и вместо нее возвести совершеннолетнего ее сына. Павел Петрович знал об этом, согласился принять предложенную ему Паниным конституцию, утвердил ее своей подписью и дал присягу в том, что, воцарившись, не нарушит этого коренного государственного закона, ограничивающего самодержавие. Душою заговора была супруга Павла, в.к. Наталья Алексеевна, тогда беременная. При графе Панине были доверенными секретарями Д.И. Фонвизин и Бакунин (Петр Васильевич), оба участники в заговоре. Бакунин из честолюбивых, своекорыстных видов решился быть предателем. Он открыл любовнику императрицы Г.Г. Орлову все обстоятельства заговора и всех участников – стало быть, это сделалось известным и Екатерине. Она позвала к себе сына и гневно упрекала ему его участие в замыслах против нее. Павел испугался, принес матери повинную и список заговорщиков. Она сидела у камина и, взяв список, не взглянув на него, бросила бумагу в камин и сказала: „Я не хочу и знать, кто эти несчастные“. Она знала всех по доносу изменника Бакунина. Единственною жертвою заговора была великая княгиня. Полагали, что ее отравили или извели другим образом. Из заговорщиков никто не погиб. Екатерина никого из них не преследовала. Граф Панин был удален от Павла с благоволительным рескриптом… Брат его фельдмаршал и княгиня Дашкова оставили двор и переселились в Москву. Князь Репнин уехал в свое наместничество в Смоленск; а над прочими заговорщиками учинили тайный надзор…
И вот заезжают новые жители, москвичи. Богатые, у каждого по машине – это про нас.
Если это правда – то здесь уже не болтовня безусых корнетов, все гораздо серьезнее… А собственно, почему бы этой истории и не быть правдой? Ничего невероятного в ней нет, наоборот, по меркам того столетия она буднична, тривиальна, скучна даже. И оттого вполне может оказаться правдой.
А кроме заговоров, у Екатерины была еще одна головная боль – муженек Петр Федорович.
И спустя некоторое время – к нам, видите ли, присматривались – какой-то алкаш предложил нам корзину грибов. Мы обрадовались и, нисколько не задумываясь о последствиях, грибы купили. Радостный мужичонка со свежим бланшем под глазом так рванул, что только пятки сверкали – еще бы! В магазине его ждала главная и самая вкусная сладость – портвейн.
Покойник оказался очень беспокойным и ни за что не желал смирнехонько лежать в роскошной гробнице. Он бродил по стране, что ни год раздваиваясь, растраиваясь, размножаясь в вовсе уж невероятных количествах…
Началось все на следующий день. Причем с самого раннего утра. У забора, периодически взывая и истошно крича, терлась местная публика.
Я так и не выяснил, сколько же было всего Петров Федоровичей, объявлявшихся на просторах Российской империи. Бегло перелистав три-четыре книги по истории, с маху отыскал их десятка два в России и двоих на Балканах (это помимо Степана Малого и Лжестепана-Лжепетра). И махнул рукой. Петров Федоровичей было множество. Время от времени среди этой оравы промелькивали Иоанны Антоновичи и даже Алексей Петрович с Петром II.
– Хозяйк, – увидев меня на крыльце оживились они, – выйди, а, хозяйк?
Разумеется, большинство из них так и остались простыми болтунами, вроде пропившегося капитана Оренбургского гарнизона, заявлявшего честно: «Хочу сказаться государем Петром Федоровичем, может, какой дурак и поверит». Другие были чуточку посерьезнее – им удавалось собрать ватагу человек в сто, а то и триста. Все они никакой опасности для трона не представляли. Кроме одного-единственного, которого вроде бы звали на самом деле Емельяном Ивановичем…
– Позже приходите, – рявкает злобная, невыспавшаяся хозяйка. – У меня не горит!
– У нас горит, – жалостно скулят они. – Пожалей, а?
Некто Емельян
И начинается шантаж:
События, известные как «Пугачевский бунт», до сих пор таят множество загадок.
– Не возьмешь – другим отдадим. Товар отличный, грибки отборные!
Сам размах этого предприятия уникален – ничего подобного на Руси прежде не бывало. Смута – другое дело, она была настоящей гражданской войной, а не мятежом. Между тем против Пугачева, по признанию самой Екатерины, была «наряжена такая армия, что едва ли не страшна соседям была». Лишь спешно заключив мир с Турцией и сняв с фронта регулярные части, удалось подавить мятеж… Впрочем, называть события «мятежом» как раз неправильно. Перед нами – что-то другое. В отличие от разинского бунта, представлявшего собой всего лишь буйство разросшейся до гигантских размеров разбойничьей шайки, не озабоченной ни в малейшей степени административными делами (да и не способной на таковые), войско Пугачева было строжайше организовано. Оно управлялось не «советом атаманов», а самой настоящей Военной коллегией, своего рода аналогом екатерининского военного министерства в миниатюре, обладавшей также судебными правами. При Пугачеве находилось довольно много якобы пленных офицеров – в том числе столь примечательные личности, как родственник старинного недруга братьев Орловых Шванвича и Тимофей Падуров, бывший депутат созванного Екатериной народного собрания, в чем-то аналога старых Земских соборов. Официально это собрание
[4] именовалось Комиссией Законоуложения и сыграло довольно важную роль в выработке российских законов.
Да черт с вами, все равно разбудили. Иду к калитке. В публике оживляж и предвкушение.
– Тебя как зовут-то? – добродушно спрашивает один.
Интересно, что пугачевская артиллерия была… лучше той, которой располагали правительственные войска! Генерал Кар, самонадеянно решивший в одночасье разнести по кочкам «толпу мужичья» и сам этой «толпой» моментально разбитый (а ведь у него была тысяча триста опытных солдат!), доносил Военной коллегии: «Артиллериею своею чрезвычайно вредят, отбивать же ее атакою пехоты весьма трудно, да почти и нельзя, потому что они всегда стреляют из нее, имея для отводу готовых лошадей, и как скоро приближаться пехота станет, то они, отвезя ее лошадьми дальше на другую гору, опять стрелять начинают, что весьма проворно делают и стреляют не так, как бы от мужиков ожидать должно было». Принято считать, что у пушек стояли опытные в стрельбе мастеровые уральских заводов, но это лишь половина разгадки. Заводские мастеровые вряд ли были обучены умелому маневрированию орудиями на поле боя… Во время осады Оренбурга пугачевцы навесным огнем, что опять-таки требует немалого мастерства, громили дома в центре города, и по сохранившимся подробным описаниям историки делают вывод, что действовали опытные артиллеристы.
– Какая разница, – буркаю я.
Екатерина уверяла Вольтера в письмах, будто бы Пугачев предавал смерти всех офицеров и солдат, которые к нему попадались. Истине это нисколько не соответствует. Не только местные гарнизоны, но и присылавшиеся из Центральной России полки были ненадежны. Прибывший из Петербурга Владимирский гренадерский полк пришлось подвергнуть бдительному тайному надзору, открывшему, «что действительно меж рядовыми солдатами существует заговор положить во время сражения перед бунтовщиками ружья».
– Ну хоть примерно!
И это «хоть примерно» становится хитом деревенского лета.
Но если бы только солдаты… Участвовавший в боевых действиях (и чудом избежавший однажды плена) Державин, как и генерал Бибиков, постарался опустить в своих воспоминаниях кое-какие щекотливые моменты. Но в том самом Саратове, откуда Державин спасся от пугачевцев только благодаря резвости хорошей лошади, при известии о приближении «Петра Федоровича» ему навстречу вышли со знаменами и местный пехотный гарнизон, и артиллерийская команда во главе со всеми офицерами и самим начальником гарнизона, секунд-майором – чин немалый. Именно эти артиллеристы потом отличились во время битвы под Царицыном с Михельсоном. А еще раньше, на Урале, Михельсон принял однажды издали пугачевцев за идущие к нему на соединение правительственные войска – настолько хороши были выправка и строй «мятежной толпы»…
Отдельный разговор – о духовенстве. После подавления восстания в Петербурге сгоряча решили расстричь всех священников, примкнувших к самозванцу, но против этого вынужден был возразить даже усмиритель восстания П.И. Панин, писавший императрице, что «в тех здесь местах, где злодей сам проходил и в который входили большие его отряды, не было из оного (духовенства) почти ни одного человека… который бы не встречал злодея с крестами и не делал бы служения с произношением самозванца». Поэтому, чтобы не оставить без священников целые губернии, пришлось ограничиться наказанием только самых уж активных, причем рядовых священнослужителей. А ведь во главе крестных ходов к Пугачеву выходили и архимандриты крупных монастырей. Против казанского архиепископа Вениамина существовали серьезные и обширные улики, изобличавшие его в сношениях с Пугачевым, но дело решили замять…
Тащили они все, что могли утащить: грибы, ягоды, горох с совхозного поля, кочаны капусты, молодую картошку. Воровали и у государства, и у соседей. Как-то принесли гуся. Ох, сколько же жарился этот злосчастный гусь, а мягким так и не стал.
И вот наступает день Х.
Любопытно, что майор Рунич, один из подавлявших, член особой следственной комиссии, отчего-то связывал в своих мемуарах (написанных уже в двадцатые годы XIX столетия) яицкий мятеж с «известиями о ссылке в Сибирь некоторых лейб-гвардии офицеров».
У ворот знакомая парочка, сожители, настоящие «синяки». Увидев их, мой трехлетний племянник поинтересовался:
Дело тут, конечно, не в «революционном настрое» господ офицеров, в немалом количестве встававших под знамена Пугачева. Прекрасно объяснил их мотивы М.Н. Покровский: «Дворцовые перевороты как раз более сметливых должны были приучить к тому, чтобы не разбираться чересчур долго в правах различных претендентов на престол, а, не теряя времени, присоединяться к тому, кто сильнее. Если что задерживало в этом случае, так, скорее, неизбежность конкурировать с пугачевскими „полковниками и „генералами“ из казаков да острое социальное недоверие, которое чувствовали восставшие…“
– А почему у них рожи на лица не похожи?
Парочка эта не просыхала. Возраст их определить было невозможно. Нам казалось, не больше тридцати. Но боже мой, что это было за зрелище!
Вспоминая подробный рассказ Болотова об умонастроениях тогдашнего офицерства, не видишь ничего удивительного в том, что они уходили к новоявленному «Петру III» – перед ними просто-напросто был очередной претендент на трон, причем с большими шансами на успех. В 1917 году история повторится – к большевикам быстренько переметнется столбовой дворянин Тухачевский, едва изучивший азы военного образования, зато одержимый патологической страстью сделать карьеру…
Итак, стоит эта сладкая парочка, а рядом мешок. Огромный такой мешочище, здоровенный, в средний мужской рост. Суетливо объясняют, что в мешке теленок. Нервничают – а вдруг мы откажемся? Скорее всего, убиенный был украден. Откуда у этой публики скотина? Днями шастают по деревне, а напившись, спят под кустами, рядом со свиньями.
Кроме того, в штабе Пугачева были польские офицеры, какие-то загадочные французы, а в его войсках – отряды, сформированные из поволжских немцев-колонистов. Менее всего пугачевская армия, обучаемая и руководимая профессионалами, управляемая Военной коллегией, походила на разинскую банду или казацкую вольницу. И если бы Пугачев не потратил столько сил на бесплодную осаду Оренбурга, эта армия могла дойти и до Москвы, где способных оказать ей сопротивление войск попросту не было…
– Откуда дровишки? – строго интересуюсь я. – Сперли небось? А у меня потом неприятности?
Во все времена и во всех странах хватало «народных самородков», однако в истории Емельяна Пугачева все складывается очень уж гладко, подозрительно гладко. Две жизни Пугачева – казака и вождя – определенно не стыкуются. До некоторого момента перед нами – заурядный человек, ничем особенным себя не проявивший, на войне не поднявшийся выше хорунжего, а после то срывавшийся в бродяжничество, то устраивавший глупые авантюры. Совершенно бесцветная личность.
Клянутся и божатся, что нет, не сперли. Позаимствовали у мамаши, та попросила продать. Верилось в это не очень. Но и жизнь несчастному животному не вернешь.
И вдруг все меняется – в считанные недели этот бродяга сумел обаять не столь уж доверчивых казацких старшин, подозрительно легко разбить довольно крупные воинские соединения, обрасти пленными офицерами, ссыльными иностранцами, немцами-волонтерами, создать эффективные органы управления вроде Военной коллегии…
Иду советоваться со своими.
Случаются, конечно, чудеса – но не до такой же степени? Человек, действовавший в одиночку, сам по себе, ни за что не добился бы подобного, даже десятой доли. Самозванцев на Руси хватало и до Пугачева, но мало-мальски серьезных результатов добивались только те, за которыми кто-то стоял.
Во-первых, зачем нам весь теленок? Целиком? С головой, ногами и внутренностями? Во-вторых, куда мы его денем? Холодильники на даче старые, морозилки маленькие, и те подтекают.
Кто же стоял за Пугачевым и был мозгом предприятия? Те самые казацкие старшины? Но и им вряд ли было бы по плечу такое дело, требовавшее не просто ума и воли, а определенных знаний и навыков. Версия о «самородках» выглядит чересчур наивной.
Тогда?
Но просят за все копейки, повторяют слово «оптом». Но опт нам не нужен, а нужно нормальное мясо – на суп, второе и шашлык.
До сих пор в точности неизвестно, что делал Пугачев во время своего не столь уж короткого пребывания в Жечи Посполитой. Известно лишь, что он поддерживал связи с раскольниками, обитавшими во множестве в местности под названием Ветка на территории Литвы. По некоторым данным, именно староверы смогли похитить в Петербурге и переслать Пугачеву одно из четырех знамен, когда-то принадлежавших голштинской гвардии Петра III.
В общем, мы уступили. Решили, то, что будет не нужно, раздадим по деревне. И бабушек порадуем, и нам хорошо.
Любопытно, что первые манифесты «государя императора Петра Федоровича» отнюдь не предусматривали поголовного истребления дворянства. Пугачев обещал лишь отобрать у крепостников земли и крестьян, а взамен платить им «большое жалованье». Лишь позже, во времена крупных неудач, Пугачев призывает вырезать дворян поголовно…
Расплатившись, задумались – где разделывать? Туша-то здоровенная!
Какое бы то ни было тщательное расследование осложняется тем, что материалы по Пугачевскому бунту до сих пор, мягко говоря, малодоступны, а обширных работ, основанных на документах, в пределах досягаемости попросту нет. Трудно даже прочитать пушкинскую «Историю Пугачевского бунта». Что таят архивы, остается лишь догадываться – вместо публикации документов историки до сих пор отделываются байками об особенно удачных каламбурах плененного Пугачева и тому подобных мелочах.
Вынесли на улицу стол, постелили клеенку и принялись за дело. Два мясника, я и сестра. Два мясника с тупыми ножами.