– Отвечу на твой предыдущий вопрос, – сказала Брижит, прерывая молчание, – я хочу детей. Мы с Давидом давно уже пытаемся, но ничего не выходит. Наш врач не может понять, что со мной или с ним не так. Тем временем мои друзья планируют второго или третьего, а у кого-то дети уже выросли.

Голос Брижит звучал жестко, хотя она пыталась говорить беспечным тоном. Она отвернулась. В профиль она выглядела гораздо моложе, длинные волосы в вечернем свете делали ее более юной.

– Моей матери потребовалось много времени, чтобы забеременеть, – сказала я. – Она даже не думала, что это возможно.

– Но она была моложе меня.

– Я не знаю.

– Мне тридцать девять.

– Ей было столько же.

Брижит медленно кивнула.

– Я знаю, что сейчас это не так уж и страшно, женщины рожают, когда им за сорок, – но должны ли на это уходить годы? С нами наверняка что-то не так. Мы начали слишком поздно.

Я задумалась, как утешить ее. Что ей сказать? Я вспомнила одну подробность, которой недавно поделилась со мной Анук.

– Врач моей матери решил, что у нее менопауза, когда она сказала ему, что беременна. Он ей не поверил. Я считаю, что взрослая мать лучше и мудрее.

Брижит засмеялась и встряхнула волосами. Я восхитилась ее плоским животом. Даже когда она заправляла в джинсы рубашку, они сидели на талии свободно. Она закрыла блокнот и убрала диктофон.

– Думаю, на сегодня мы поработали достаточно, – сказала она. – Пошли есть.

3

Возможно, все началось с фильмов, которые мы смотрели все чаще. После разговоров о папе и Анук, когда Брижит наседала на меня, пока я не дам ответ, хотя это было нелегко и у меня иногда сжималось горло, нам нравилось делать перерывы на еду или на просмотр фильмов. Вскоре я выяснила, что Брижит предпочитает фильмы ужасов, но не хочет смотреть их в одиночку.

Она любила обостренное восприятие, которое давали эти фильмы, а особенно – всплеск адреналина. Любила представлять, как острый кончик ножа приподнимает штору в ванной. Как чужая рука хватает ее за ногу во сне. Как к ней приближается залитое кровью лицо.

Мы смотрели фильмы ужасов вдвоем, и совместное переживание страха сблизило нас. Мы сидели на диване и хватали друг друга за руки во время самых страшных сцен.

Больше всего она любила “Что ни день, то неприятности” – единственный фильм ужасов, снятый Клэр Дени. Сюжет был простым. Американец едет в Париж, чтобы провести там медовый месяц с женой. Но у этой поездки есть и зловещая подоплека: он ищет врача, который вылечил бы его от болезни. В состоянии возбуждения он жаждет человеческой плоти. Это желание доводит его до каннибализма. Он находит женщину, которая страдает той же болезнью. Она охотится на незнакомцев и поедает водителей грузовиков на обочине шоссе. Ее муж, тот самый врач, не смог ее вылечить и держит взаперти дома. В одном из самых жутких эпизодов она пожирает лицо мужчины, разрывая зубами его рот сразу после поцелуя.

На меня эти сцены действовали не так сильно, как на Брижит, которая отворачивалась, затыкала уши и просила сказать ей, когда все закончится. Фильм заставил меня по-новому взглянуть на кожу – тончайшую мембрану, которая предохраняет наши жизненно важные органы от чужих острых зубов.

Брижит считала поразительной способность этой полупрозрачной оболочки удерживать в человеке такой объем жидкости. Она показала на вены на внутренней стороне моих рук.

– Как хорошо видны эти оросительные каналы, – сказала она.

– Я бы остановилась после первого же укуса, – сказала я. Мне не нравился металлический привкус крови. Я даже стейк тартар есть не могла.

Брижит была не так категорична. А вдруг ей бы понравился вкус? Разве не все мы с чего-то начинали, пробуя разную еду в детстве и потом решая, нравится нам или нет? Может быть, не случайно младенцев не кормят сырым мясом? Лучше не знать своих маний. Ей нравятся стейки с кровью, почти лиловые в середине.

– Но с человеком сложнее, – согласилась она. – В нем не просто мясо. В нем еще жир, сухожилия, кости, да и волосы к тому же.

Такое утрирование меня насмешило, хотя было в ее голосе и нечто искреннее – страх потерять контроль. Она как будто жаждала возможности выпутаться из тугого клубка своего мира и получить прощение за чудовищный поступок.

Это было вполне в ее духе, учитывая ее амбициозность, пугавшую меня. Я умела погружаться в учебу с головой, но ее усердие было совсем другим. Энергия кипела у нее внутри и била фонтаном из-под ног. Она работала дольше меня, расшифровывала интервью до ночи, отправляла мне электронные письма, когда я уже давно спала.

Я не могла забыть некоторые вещи, которые Брижит рассказала о своей матери. “Ты растолстеешь, если будешь много есть”, – говорила ее мать и давала ей проглотить ватные шарики, смоченные в теплой воде, чтобы ее не мучил голод. Каждое утро перед завтраком она заставляла дочь взвешиваться. Брижит с детства учили, что красота и стройность для женщины – единственный путь к успеху. А ноющая боль, когда внутренности от голода переваривают сами себя, – это хорошо.

Как бы я ни жаловалась на Анук, с такой жестокостью с ее стороны я никогда не сталкивалась. Мне повезло больше. Но я узнавала себя в Брижит в той мере, в какой она не хотела быть похожей на мать.

Однажды она спросила, думала ли я когда-нибудь о мадам Лапьер.

– Как, по-твоему, она приняла новость об отношениях твоего отца с другой женщиной?

Мне было стыдно признаться, что об этом я не думала.

– Летом, увидев мадам Лапьер, я ее даже не узнала, – начала я, – потому что понятия не имела, как она выглядит. Позже Анук рассказала, кто она такая, и это было потрясением. Эта женщина кардинально отличалась от моей матери. Мой отец выбрал две противоположности. В течение долгого времени я была так поглощена ее внешностью, что не задумывалась о ее эмоциональном состоянии, о том, что она знала и как это могло повлиять на нее. Я сказала отцу, что видела ее, и спросила, знает ли она о нас. Он сказал, что нет, но я не совсем ему поверила. Это было нелогично: как она может оставаться в неведении, когда мы знали о них всю жизнь? Наверное, поэтому я решила, что она не так наивна, как кажется.

– Я слышала, что она ничего не знала о тебе и твоей матери, – сказала Брижит.

– От кого?

– Ты читала интервью с ней в “Мадам Фигаро”?

Я покачала головой. После похорон я перестала читать новости.

– Она сказала, что никогда не подозревала о существовании другой женщины.

– Ты ей веришь?

– Я помню, она говорила, что чувствовала себя глубоко униженной, когда появились статьи. Никто ее не предупредил, и одно дело узнать, что ее муж провел последние двадцать лет с другой женщиной, но еще и ребенок? Это была катастрофа.

Брижит не отрывала глаз от журнального столика. Потом взглянула на меня, словно ждала ответа.

– Ты так говоришь, будто это наша вина.

– Нет, я просто говорю, что вы не должны забывать, что пострадали и другие.

Брижит перекинула волосы вперед. Они обволокли ее плечо, как длинное безликое существо. Я почувствовала, что по щекам текут слезы, которые я не успела сдержать. Обычно мне удавалось не показывать слез на публике, глотать их опухшим горлом, но на этот раз они прорвались наружу. Брижит по-прежнему сидела напротив меня, и я закрыла лицо руками.

Через некоторое время она заговорила мягче.

– Я знаю, что ты не хотела причинять им боль. – Она протянула мне салфетку, и я вытерла глаза. – Трудно разобраться, кто виноват. То ли отец, которого ты очень любила, то ли мать, которая выбрала его и осталась с ним.

– Ты все не так поняла, – сказала я. – Это он решил остаться с моей матерью, а не наоборот.

– А твоя мать ушла бы от него?

Я молчала. Я уже ни в чем не была уверена. Может, Брижит и права.

– Почему бы тебе не остаться на ужин?

Мы часто перекусывали на кухне. Чай или кофе, если время было раннее. Ломтики сыра с поджаренным хлебом. Миндаль и курага. Иногда по дороге я покупала булочки. Брижит нарезала их небольшими кусочками и подавала с домашним грушевым или сливовым вареньем. Но я всегда уходила до ужина, не желая быть назойливой. Вернувшись домой, я часто ела в одиночестве – то покупной суп из пакета, то консервированные сардины или скумбрию. Я заставляла себя съесть банку целиком, разжевывая косточки и вымазывая масло хлебом. Меня тошнило, но я не хотела выбрасывать остатки, зная, что они будут вонять.

В тот вечер Брижит готовила на их маленькой кухне. Я сидела за столом и смотрела, как она кипятит воду для спагетти. Она тонко нарезала лук и приготовила соус с карамелизированным луком и кусочками бекона. Открыла бутылку белого вина и плеснула немного на сковородку. Вино почти сразу испарилось. Пока паста готовилась, она сделала салат из редиски и зелени.

“Как я должна все это съесть?” – с беспокойством думала я. Брижит смешала спагетти с соусом и добавила несколько столовых ложек сливок. Когда она поставила тарелки на стол, я почувствовала спазмы в желудке. Голод.

Я ела медленно, неторопливо накручивая спагетти на вилку. На десерт она подала кусочки горького шоколада, достала красное вино.

Мы выпили уже полбутылки, когда с работы вернулся Давид. Я оглядела его в ярком свете кухни. Несмотря на то что я проводила в их квартире много времени, с ним мы встречались редко, а переписывались в последний раз еще перед интервью. И вот он передо мной – густые волосы, волна тепла, исходящая от него, когда он наливает вино в бокал, и резкий запах пота, когда он проходит мимо.

– Давай что-нибудь посмотрим, – сказала Брижит, допивая свое вино. – Ты сможешь остаться, Марго?

– Мне только надо предупредить Анук.

Я достала телефон и написала ей, что я у Жюльет.

– Что будем смотреть? – спросил Давид.

Мы переместились в гостиную, чтобы выбрать фильм. Давид устроился на диване, а Брижит стала перебирать диски в коробочках и без них. Я поставила бокал на журнальный столик и села рядом с Давидом.

– Ты заняла место Брижит, – прошептал Давид мне на ухо. – Она любит сидеть здесь. Уж не обменял ли я свою жену на женщину помоложе?

Он говорил непринужденно и свел брови, явно намекая, что это шутка, но мне стало неловко, и я отодвинулась на другой край дивана.

Брижит обернулась с торжествующим видом, держа в руке диск.

– “Презрение” Годара, – сказала она.

Ее глаза скользнули по мне.

– Ты похудела? – спросила она.

Не успела я ответить, как она сказала, что мне идет. Я положила руки на живот.

– Не верится даже, что я раньше этого не замечала, – прибавила она, – но ты похожа на молодую Брижит Бардо.

– Нет, куда там, – пробормотала я, польщенная. – Я даже не блондинка.

– Сначала она была брюнеткой. А потом покрасилась и уже не меняла цвет.

– Как она выглядела?

Брижит стала искать фотографию в телефоне. Нашла черно-белый снимок, на котором Бардо позировала на пляже в Каннах. Ей было от силы шестнадцать. Тонкая талия, длинные ноги танцовщицы.

– Я знаю эту фотографию, – сказал Давид, заглядывая мне через плечо. – У тебя такой же рот.

– Это из-за зубов? – спросила я. – Я похожа на осла? На Бальтазара?

– “Наудачу, Бальтазар”! – воскликнул Давид. – Брижит любит этот фильм, правда же?

– Это ты его любишь, – поправила его она и повернулась ко мне. – Нет, это губы. Они у тебя такие же, как у матери.

– Я же тебе говорил, – сказал Давид негромко, так что Брижит его, наверное, не слышала. Он взял пульт и нажал на кнопку. Экран ожил. Брижит вставила диск и подошла к дивану.

– Встань-ка на минутку, – сказала она мне.

Я поднялась и встала перед ней. Она обхватила мою талию и надавила на живот. Сквозь тонкую ткань платья я чувствовала твердость ее пальцев, впившихся в меня неожиданно сильно. Я вспомнила о матери Брижит, которая требовала, чтобы дочь не ела ради красоты. Она убрала руки.

– Такая прекрасная талия, – сказала она. – Я носила похожие платья, когда была в твоем возрасте.

– Ты до сих пор можешь их носить.

– Я была бы похожа на старую ведьму. У одной моей подруги очень красивые волосы без единой седой прядки и невероятно подтянутая фигура. Сейчас ей почти шестьдесят, но люди всегда думают, что она намного моложе, особенно если видят ее издалека или сзади. Однажды на улице ей начал свистеть парень не старше тебя. Когда она повернулась, он увидел ее лицо, извинился и убежал. Я бы ни за что не хотела быть похожей на нее. Очень неловкая ситуация.

Окна гостиной были открыты, и в квартиру задувал легкий вечерний ветер, который приносил с собой запах еды с соседской кухни. Для декабря было совсем не холодно, но сыро. Мы смотрели фильм молча. Цвета на экране телевизора были по-средиземноморски яркими и теплыми, особенно вилла Малапарте – эффектное оранжевое здание с пологой крышей-лестницей. Папа когда-то давно показывал мне его на фотографиях. Я вспомнила, что этот дом принадлежал итальянскому писателю Курцио Малапарте.

Брижит сидела между Давидом и мной. Он обнимал ее за плечи. Повернув голову, я увидела, что его пальцы поглаживают ее шею. Они как будто сливались друг с другом, настолько удобно им было существовать в одном пространстве. Вот так и должен ощущаться брак изнутри.

Позже вечером, когда мы допили вино, я повернулась на живот, подняла пятки и поболтала ими в воздухе. Мои ноги действительно выглядели длинными и изящными. Мы смеялись над первой сценой, где обнаженная Бардо лежит на кровати и ее золотистая кожа сияет, как у русалки.

Брижит подзадоривала меня. Она была немного пьяна.

– Et mes cuisses? Tu les aimes? Mes genoux, tu les aimes? – спросила я, подражая голосу Бардо.

– Да, мне нравятся твои бедра и колени, – ответила Брижит, подыгрывая мне и изображая низкий мужской голос.

Я чувствовала, что мы стали намного ближе друг к другу.

Метро уже закрылось, и Давид предложил вызвать мне такси, но Брижит настояла на том, чтобы я осталась на ночь. Опять начался дождь, и в такое позднее время ждать такси пришлось бы долго.

– Можешь спать на диване в кабинете Давида, – сказала она.

Она достала из шкафа подушку и два одеяла. Мы постелили на диван простыню и подоткнули ее по бокам. Она дала мне старую ночную рубашку, выношенную до прозрачности, и пожелала спокойной ночи.

– Чувствуй себя как дома, – сказала она. – В ванной можешь пользоваться всем, чем захочешь, а если что-нибудь понадобится, просто постучись к нам.

Я переоделась в ночную рубашку, от которой пахло мылом. Хлопок мягко касался голой кожи. Некоторое время я сидела на импровизированной кровати и думала о вечере, который мы провели вместе. Я слушала, как Давид и Брижит моют посуду на кухне и ходят по квартире, готовясь ко сну. Я думала о ее черных глазах, устремленных на экран телевизора, о руках, стискивающих мою талию, о ногтях в форме идеальных полумесяцев. Я почувствовала вину, вспомнив о Жюльет, которая сидела у себя дома одна. Она спросила, есть ли у меня планы на выходные, и я соврала, что обещала провести время с Анук. “А, ну ладно, – ответила она. – Мне нужно работать над фильмом”.

Когда в квартире стало тихо, я вышла из кабинета и двинулась по коридору в ванную. Из-под двери их комнаты пробивалась полоска света. Она манила меня. Я остановилась и прислушалась к приглушенным голосам, но они говорили слишком тихо, чтобы разобрать слова. Возможно, если ненадолго задержать дыхание, я их услышу. Я понимала, что надо идти в ванную, но вместо этого опустилась на колени у двери, прижалась к полу щекой и заглянула в щелку.

Сначала я увидела их ноги, сновавшие туда-сюда. Под Давидом скрипел пол, он был тяжелее Брижит. Я слегка переместилась, чтобы лучше видеть их икры и колени. Когда они легли в кровать, я потеряла их из виду. Я ждала, что сейчас погаснет свет, но он по-прежнему горел.

Я слышала, как они откидывают одеяло, как шуршит хлопковая ткань, когда они забираются в кровать, с каким тихим посасыванием они целуются. Я представила, как встречаются их языки, как прижимаются друг к другу их тела, как его рука ныряет под одеяло, чтобы нащупать ее руку. Как часто они занимались сексом? Кровать заскрипела, ударяясь о стену. До меня доносились стоны, все громче и громче, и я почти чувствовала винный запах их дыхания, почти слышала влажное хлюпанье. Мысль о том, что они заметят под дверью мой силуэт, парализовала меня. Кровать перестала качаться, и их ноги опустились на пол. Желудок резко дернулся вверх, как будто меня столкнули в пропасть. Я приготовилась к тому, что меня сейчас обнаружат.

Но они стояли у кровати, ни на что не обращая внимания. Теперь мне были видны их ноги, даже волоски на щиколотках Давида и блестящий красный лак на ногтях Брижит. Ее стопы повернулись носками к кровати. Давид встал у нее за спиной, и, когда он поднялся на цыпочки, мускулы на его икрах напряглись. Он согнул колени, а она оперлась на кровать. Выше их бедер я ничего не видела. Их дыхание становилось все более резким и хриплым, он продолжал толкаться в нее, раздавались шлепки тела о тело, и наконец я почувствовала этот запах – запах их смешавшегося пота. Она заговорила довольно громко, и я услышала ее слова. “Ты этого хочешь?” – спросила она. У нее был женственный и нежный голос. А потом она сказала что-то еще так тихо, что я не смогла разобрать. Ноги Давида прижались к ее ногам.

Я закрыла глаза, пытаясь представить себя на месте Брижит, и меня охватила эйфория. Только что я так боялась, что они меня обнаружат. Теперь это меня почти не волновало. Я сидела, стиснув руки между бедер, и долго не решалась пошевелиться. Мое собственное дыхание участилось, капли пота стекали по ушам и шее. Я подождала, пока они выключат свет, потом вернулась в кабинет и заснула глубоким сном.

На следующее утро я долго не могла сообразить, где я. Ступни упирались в жесткую боковину дивана, сквозь щели между ставнями сочился голубоватый свет. Я сложила постельное белье и разгладила обивку, стирая вмятину от своего тела. Выглянув в окно, я увидела во дворе старика, собиравшего листья в полиэтиленовый пакет.

4

Что ты можешь рассказать о своем отце такого, чего никто не знает?



Моя мать всегда будет повторять, что он не был создан для политической карьеры. Тоже мне секрет. Поразительно, каких высот он достиг – министр культуры! Даже стать преподавателем – это уже был для него большой успех. Анук скажет, что ему не хватало навыков, необходимых для политической деятельности. Он был негибким, его представление о том, что хорошо, а что плохо, – черно-белым, его понимание справедливости – бескомпромиссным. Тут можно усмотреть иронию, учитывая, с какой легкостью он отказывался от этих принципов в личной жизни. Но в профессиональной сфере он проявлял неуступчивость, которая рано или поздно стоила бы ему карьеры.

Представь это вот как. Группа из тридцати человек садится на небольшой корабль. Капитан знает, что один из пассажиров – грабитель и убийца, который без колебаний прикончит и обворует всех остальных. Капитан может либо пустить его на корабль, либо сбросить за борт. Умный капитан, не колеблясь, избавится от вора, даже если ему придется поступиться общими представлениями о том, что хорошо, а что плохо.

Вот этой изворотливости у папы не было. Он был умен и трудолюбив, но когда речь шла об отношениях между людьми, совершенно не понимал, что движет окружающими. Он не умел сопереживать другим настолько, чтобы их обезоружить, и не знал, как выкрутиться из положения, как выбрать меньшее из двух зол. В таких ситуациях он оказывался парализован. Наверное, ему стоило больше опираться на собственный опыт жизни на две семьи.



Она не думает, что он мог бы баллотироваться в президенты, несмотря на свою популярность среди правоцентристов?



Нет, хотя, возможно, это потому, что она всегда надеялась перетянуть его на сторону левых.



Как думаешь, что было причиной этой его слабости?



Его семья. Маленький городок, где он вырос, ощущение собственной ничтожности, которое так и не прошло до конца, даже когда он приобрел богатство и статус. Анук однажды видела его на мероприятии с каким-то буржуа до мозга костей, выросшим в шестнадцатом округе, где папа жил со своей женой. Позже она рассказывала, как папа съеживался в его присутствии. Его собеседник ничего не замечал, да ему это было и неважно, но Анук видела, как краснеют папины щеки, как меняется его поза, выражая одновременно покорность и негодование. Что-то сказанное этим человеком вызвало такую реакцию. Папа надулся как индюк. Обычно он подавлял ощущение собственной ничтожности, но во время подобных разговоров его неуверенность мгновенно обострялась.



Как ты воспринимала его в пространстве вашего дома?



Его слабость состояла в том, что он придавал значение и статусность красивым вещам. Он не был бережливым. Даже наоборот – он видел в своей щедрости доказательство того, что он достиг больших высот. Он хотел показать другим, что живет в комфорте и может сделать их жизнь комфортной. “Я заплачу!” – радостно говорил он и поспешно хватал счет. Думаю, больше всего он ненавидел покупать в супермаркете товары неизвестных марок. Он считал, что они неизбежно окажутся второсортными. Он был идеальным потребителем – шла ли речь о покупке горчицы “Май”, стирального порошка “Ариэль” или губок “Спонтекс”. Ему даже не нужно было смотреть рекламу. Он уже усвоил представление о том, что настоящие бренды – это знак качества, и, следовательно, покупая их, ты показываешь, что можешь (и не можешь) себе позволить.

То же самое и с другими вещами. Дорогие часы его не интересовали, но ему нужны были лучшая обувь и лучший парикмахер, который стрижет только политиков, актеров, знаменитостей. Как только он смог купить машину в Париже, он предпочитал ездить на ней. Шикарной машины у него никогда не было, только надежные и долговечные марки, обычно “сааб”, но ему нравилось, что он может позволить себе роскошь отказаться от метро.

Когда мы ездили на его машине по магазинам, он рассказывал мне о своей бабушке, которая прибиралась в барах по ночам, когда ей было сильно за шестьдесят. О блевотине и моче, которые она смывала с пола в туалетах, о тяжелых мешках с мусором, которые она таскала в уличные контейнеры. Он никем больше так не восхищался. Она не жаловалась на свою работу и баловала его, когда он жил у нее. Каждое утро она готовила ему горячий шоколад и покупала его любимые журналы.

Я помню, как папа однажды повел меня в брассери “Липп”. Мы почти никуда не ходили вместе, но его жена и сыновья были в отъезде, и это было в те далекие годы, когда он меньше боялся встретить кого-нибудь из знакомых. Он любил такие рестораны – традиционные, неподвластные времени, где клиента всегда уважают. Он заказал лук-порей под салатной заправкой, sole meunière[29], эндивий, gratin dauphinois[30]. Возможно, в брассери “Липп” он чувствовал себя комфортно, потому что это место гарантировало анонимность – вас уважали просто за то, что вы там ужинали, – и все же посещение подобных заведений символизировало некий путь наверх. Он знал меню наизусть.



А что насчет матери?



Когда мне хочется думать о ней с любовью, я пытаюсь представить, какой она была лет в двадцать с небольшим, до встречи с папой. Были ли мы похожи? Могли бы мы стать друзьями?

Детство она провела в Ле-Везине. Это богатый город к западу от Парижа, прямая противоположность того места, где вырос папа. У ее родителей была квартира-студия в соседнем Сен-Жермен-ан-Ле, и, повзрослев, она туда переехала. Позволить себе квартиру в Париже она еще не могла. Мне нравится представлять, как она живет в этой маленькой студии с единственной комнатой размером с нашу нынешнюю гостиную и каждый вечер раскладывает диван-кровать. Недалеко от ее дома был парк. Она возила меня туда в прошлом году. Это красивый парк, спроектированный тем же самым архитектором, который придумал сады Версаля, и с его длинной террасы открывается вид на Париж. Я помню, с каким восторгом она провела меня через железные ворота, мимо старшеклассников, которые в кружок сидели на лужайках, сложив в центр рюкзаки, чтобы их не украли. Мы остановились у парапета. Она показала мне Эйфелеву башню и Дефанс. Она сказала, что именно сюда приходила развеяться после прослушиваний. Именно здесь она гуляла часами, когда узнала, что беременна. Она раздумывала, оставлять меня или нет, как изменится ее жизнь, как будут развиваться ее отношения с женатым человеком, как им устроить жизнь своего ребенка.

Она смотрела на очертания Парижа не с жадностью и не с опасением, а с волнением человека, который уже завладел этим городом, которому не терпится поселиться там и влиться в его ритм.

А вот чего ты можешь не знать о моем отце, так это того, что он никогда не брал отгулов – ни ради жены и сыновей, ни ради нас. Он придавал работе большое значение. Даже во время отдыха он не выпускал телефон из рук и просматривал документы, когда все ложились спать. Дело в том, что он чувствовал свою огромную ответственность, необходимость заботиться о нас. Он боялся. Вдруг мы попросим его о чем-то, а он не сможет нам это дать? Это было бы величайшим позором. Не выполнить просьбу? Я думаю, он бы не отказал нам, пока не залез бы в долги или не продал самые дорогие туфли. И еще он любил работать, любил находить выход из сложных ситуаций. Ему нравилось сохранять спокойствие в эпицентре бури.



Так чем, в конце концов, твоя мать так уж отличается от мадам Лапьер? Разве они обе не происходят из состоятельных семей?



Как ты знаешь, отец Анук был врачом. У него была собственная практика в Ле-Везине, и одни и те же пациенты ходили к нему десятки лет. Ее мать вышла на пенсию в шестьдесят с лишним. Анук росла бунтаркой, поэтому ее на несколько лет отправили в школу-пансион. В частной католической школе она училась не слишком хорошо. Она конфликтовала с учителями, отказывалась ходить на занятия по катехизису. Она не была блестящей ученицей, потому что никогда особенно не старалась. Ей не нужны были лучшие оценки, она просто хотела сдать выпускные экзамены. Да, мои бабушка с дедушкой богаты. Они живут в трехэтажном доме в Бургундии и несколько раз в год путешествуют по городам Европы, останавливаясь в пятизвездочных отелях. Но они не такие утонченные интеллектуалы, как родственники мадам Лапьер. Они не знамениты. Не то что Ален Робер, отец мадам Лапьер. Я готова поспорить, что его семейство уже составило некролог, который опубликуют сразу после его смерти. И Анук не вписывалась в заданные рамки, как мадам Лапьер. Анук стремилась обрести собственную идентичность вопреки воспитанию, быть творческой личностью. Она никогда не хотела ни замуж, не говоря уже о венчании, ни крестить детей, если они у нее будут. Она хотела сделать все иначе, чем мой отец и его жена.



А она понимает, какую роль ее родители сыграли в том, что она добилась успеха как актриса? Благополучное детство, квартира в Сен-Жермен-ан-Ле, чеки, которые они годами высылали ей каждую неделю, – все это вселило в нее уверенность, необходимую, чтобы преуспеть в профессии. Родители по-своему поддерживали дочь.



Она все понимает и ненавидит это.

5

В течение недели мы с Анук почти не пересекались. Она продолжала преподавать по вечерам и предпочитала репетировать в студии. Возвращалась она поздно, иногда последним поездом, а когда я выходила из дома в полвосьмого утра, она еще спала. Три раза в неделю я бывала у Брижит и Давида, а в оставшиеся два дня встречалась с Жюльет. По выходным я слонялась по пустой квартире, иногда делала уборку, но чаще просто сидела на диване и смотрела на балкон. Деревья и кусты теряли листья, пока не остались одни длинные, тонкие, потемневшие ветки.

Однажды утром я проснулась от будильника Анук. Я ждала, когда она его выключит, но чем дольше я ждала, тем громче он надрывался, пока я не выскочила, спотыкаясь, из комнаты, думая, что с ней ночью что-нибудь случилось. Эта нехорошая мысль так и вспыхнула у меня в голове. Я выключила будильник и нашарила взглядом в кровати ее долговязую фигуру.

– Я думала, ты умерла, – сказала я, тряхнув ее за плечо. – Почему ты не проснулась? Ты оглохла?

– Дай поспать.

Она произнесла мое имя с явным раздражением, закрыла глаза и отвернулась.

Поколебавшись, я вернулась к себе и легла. Успокоиться не получалось, сон не шел. Я надавила ладонями на живот, где было только колышущееся переплетение кишок. Потом опустила руки ниже, вспоминая Брижит с Давидом.

Приближалась дата, на которую был назначен спектакль Анук, и вскоре наступил вечер премьеры. Тео и Матильда заняли для нас места во втором ряду. Анук всегда была против того, чтобы мы сидели впереди, – вдруг мы будем ее отвлекать. Я предлагала сходить на предпремьерный показ, но для нее, по-видимому, разницы не было.

На протяжении двух часов видеть в Анук женщину, которая меня не рожала, было сокрушительным впечатлением. Она скользила по сцене и окидывала нас взглядом, не узнавая. Я хотела, чтобы она хоть раз посмотрела в мою сторону и заметила мое присутствие. Я начала следить за игрой остальных. Актриса, которая спала с режиссером, стала для меня открытием. Анук оказалась права: она была талантлива и умела сразу втянуть зрителей в свою орбиту.

Жара в театре стояла невыносимая, и мы в теплой одежде обливались потом. Матильда без конца вытирала верхнюю губу, а Тео обмахивал нас программкой. Но кожа Анук не блестела. Она существовала в другом измерении. Жюльет, сидевшая рядом со мной, широко улыбалась ей. Я попыталась увидеть свою мать ее глазами, зажмурилась и только вслушивалась в звучание голоса.

После спектакля мы пошли ужинать в ближайшую брассери, известную своими стейками с картошкой фри и устрицами. Мы отщипывали кусочки хлеба и ждали, когда принесут наш заказ. Анук начала рассказывать о конференции, в которой она принимала участие неделю назад. Мероприятие было организовано для женщин, занимающихся искусством. Сначала доклад, потом беседа с кинорежиссером, актрисой, завершившей карьеру, и преподавателем из Ля Фемис. Утро было долгим и утомительным, и разговор затянулся до двух часов. Когда наконец наступил перерыв на обед, все уже проголодались.

Женщин пригласили в другую комнату, где ждал великолепный стол: бесконечные ряды сэндвичей с сыром, ветчиной, яйцами вкрутую и помидорами. Анук была занята беседой с преподавателем. Она увидела, как участницы окружают стол и кладут на одноразовые тарелки как минимум по два сэндвича, хотя каждый был размером с полбагета. Неужели не хватило бы одного? Так дико было видеть, как они охотятся за едой, боясь, что им не достанется.

Изумленно наблюдая за ними, Анук продолжала говорить с преподавателем. В конце концов толпа рассеялась. Стол опустел. Те, кто был в туалете или ненадолго выходил на улицу, остались без обеда. А те, кто успел вовремя, рассыпались по углам. Они оживленно болтали, прижимая второй сэндвич к груди, и умолкали только для того, чтобы откусить еще кусочек.

– Разве вы не были страшно голодны? – спросила Жюльет.

Анук покачала головой.

– У меня в считаные минуты пропал аппетит. Если бы ты слышала, как они жуют, он пропал бы и у тебя. Я прямо чувствовала, как у меня сжимается желудок, когда эти звуки стали громче. Но я ждала, мне хотелось узнать, все ли доедят до конца. Большинство не осилило даже один сэндвич, настолько они были большими. Я ушла, как только увидела, что люди ставят тарелки с недоеденными сэндвичами на место.

Принесли наш заказ. Анук отрезала кусок стейка, положила в рот и причмокнула от удовольствия.

– Прекрасно, – сказала она.

Мы с Жюльет посмотрели на нашу картошку фри.

– А преподаватель заметил? – спросила я. – Он видел, что тебе ничего не досталось?

– Нет, он и бровью не повел. Но эти женщины не были так уж и не правы. Когда ты голоден, медлить нельзя. Может, я и сама поступила бы так же. Мы с ними не были подружками, когда пришли в этот конференц-зал. Чем мы были обязаны друг другу?



Несколько дней спустя Жюльет отвела меня в сторону после уроков и сказала, что рассказ Анук ее вдохновил.

– Я постоянно думаю об этих женщинах и об их голоде, – сказала она. – Все время представляю, как они, сгрудившись вокруг стола, кладут себе на тарелки сэндвичи размером с целый багет и даже не думают о тех, кто не успел вовремя.

Мы двинулись по коридору, открыли тяжелые двери и вышли на улицу. Ветер был таким холодным, словно нес с собой льдинки.

– На самом деле все, наверное, было не так зрелищно, – сказала я. – Ты же знаешь, что Анук любит преувеличивать. Может, ей и самой достался сэндвич. Нужно спросить у кого-нибудь еще, кто там был.

– Про нее я все знаю, – сказала Жюльет. – Как бы то ни было, эта сцена произвела на меня впечатление. Я говорила тебе, что давно хочу снять фильм ужасов, но пока твоя мать не рассказала об этом обеде, ничего хорошего не придумывалось.

Мы перешли дорогу и открыли дверь “Шез Альбер”. Наш столик в углу был свободен. Мы разделись и заказали два кофе и наше любимое блюдо – панини с начинкой из ветчины, сыра и картошки фри с майонезом. Мы старались есть его не чаще раза в неделю.

– Расскажи про свой фильм.

Жюльет потерла руки.

– Женщину пожирают другие женщины.

Я засмеялась и в два глотка выпила кофе, пока он был еще обжигающе горячим, – так всегда делал папа.

– Давай поподробнее, – сказала я.

Принесли панини. Я разломила его на две части и положила каждой из нас по половинке. Жюльет придвинула стул поближе и начала говорить о фильме. Она записала свою идею в форме рассказа и теперь воспроизводила его в деталях, чтобы я могла лучше представить себе сцены и персонажей.



Действие фильма разворачивалось в уединенном провинциальном городе, где зимы очень суровы. Насколько горожане помнили, их мэром всегда была женщина. У них существовала традиция избирать нового мэра каждые десять лет, но не голосованием, а при помощи старинного ритуала. Раз в десять лет в ратуше собирались все жительницы города в возрасте от восемнадцати до сорока. Проводили ритуал несколько пожилых женщин. Они не давали мужчинам войти в здание и записывали каждую подробность, чтобы потом рассказывать об этом событии.

Наступил день очередных выборов. Ратуша наполнилась возбужденным гулом. Кандидатки сгорали от нетерпения; большинство не спали ночью, и теперь они стояли у стен, нервничая, заламывая руки и перешептываясь. У многих были красные лица, потому что они растерли щеки, чтобы скрыть темные круги под глазами. Волосы у них были собраны в тугие пучки, а выбившиеся пряди приглажены гелем.

Действующий мэр была женщиной проницательной. Ее выбрали, когда ей было тридцать девять – почти максимально допустимый возраст, – и за десять лет правления она узнала различные грани человеческой натуры. Она смотрела на молодых женщин с доброжелательной улыбкой – даже сорокалетние казались ей совсем юными. Она тоже чувствовала их волнение. Оно было так заразительно, что по ее коже бежали мурашки. Голова у нее кружилась, потому что она не ела пятнадцать часов. Утром она в последний раз опорожнила кишечник. Тело должно быть чистым. Окна в ратуше были высокими, и солнце, поднимаясь все выше, наполнило зал ярким белым светом. Пора было начинать.

Мэр встала и вышла на середину зала. Одна из пожилых женщин начала описывать ритуал. Слушая ее, мэр почувствовала нарастающее волнение – первый признак ужаса. Она знала, что будет страшно, но не ожидала ни того, что время будет одновременно замедляться и ускоряться, как неровное биение ее собственного сердца, ни этой внезапной беззащитности. Она была одета, но сама себе казалась обнаженной, и это напомнило ей о том, как она впервые разделась для любимого человека.

Кандидатки должны были выстроиться в цепочку и по очереди кусать мэра. Той, чей укус ее убьет, предстояло стать новым мэром. Рвать плоть можно было только зубами и губами. Некоторым женщинам этот ритуал был знаком. Они тренировались до поздней ночи, сначала на апельсинах, потом на молодом скоте – лучше всего подходили поросята и телята. Более упорные тренировались на коровах. Они знали, что важно набраться терпения и откусывать понемногу. Когда снова подойдет их очередь, будет больше шансов нанести смертельный укус. Но еще все зависело от того, как поведут себя другие. Ритуал обычно тянулся долго, поскольку каждой в свой черед разрешалось сделать только один укус.

Одна женщина выбрала ту часть тела мэра, где мясо было слишком плотным, и от ее укуса только выступили капли крови. Волосы другой кандидатки распустились, окутав ее лицо, и всякий раз, когда она наклоняла голову, было трудно разглядеть, что происходит. Самая молодая женщина – ей как раз в тот день исполнилось восемнадцать – оторвала кусок от бедра мэра, и ее сразу вырвало.

А что же мэр?

Сначала она стояла. Потом опустилась на колени, будто молилась. Она старалась, чтобы к ее конечностям было легче подобраться. Раньше она сама была на месте этих женщин, и ей не хотелось позорить их, вынуждая подталкивать ее руки и ноги губами. Это было бы слишком вульгарно. В конце концов она упала на бок и свернулась полумесяцем.

Пожилые женщины хвалили ее, и им было грустно наблюдать за ее уходом. Она с большим изяществом изгибала шею и ласково смотрела на каждую выступавшую вперед кандидатку. Двадцать лет назад случилось фиаско. Тогдашний мэр кричала и брыкалась, и пришлось связать ее цепями. Постыдное зрелище. Но нынешний мэр молчала и держалась с достоинством, даже когда по ее груди струилась кровь. Несведущие гадали, не действие ли это наркотиков. Но нет, ее ум был ясным. Она знала, что делать, как будто это было для нее не впервые.

Умерла она почти в полдень. Иногда бывало трудно понять, кто именно прикончил мэра. Она просто истекала кровью, сочившейся из всех ран.

Искусанное тело в отяжелевшей и сырой одежде вынесли на улицу. Дети еще не один день будут чувствовать в воздухе резкий запах железа. Новый мэр вытерла губы и лоб. Через месяц ей исполнится двадцать четыре. Последний вздох прежнего мэра, хрипящий в ослабевших легких, будет долго преследовать ее. Она провела языком по окровавленным зубам и улыбнулась толпе.



Сюжет напомнил мне “Что ни день, то неприятности”, но я не стала говорить об этом Жюльет. Раньше мы почти всегда смотрели кино вместе, и она бы захотела узнать, почему я не рассказала ей об этом фильме и с кем я его смотрела, а кончилось бы все миллионом вопросов про Брижит. Я подумала, до чего противно нашей природе рвать зубами человеческую плоть, нападать на других, вооружившись только самой острой частью собственного тела.

– Я хочу, чтобы ты сыграла обоих мэров, – сказала Жюльет, прерывая мои размышления.

Ее просьба меня поразила. Она мимоходом упоминала об этом, но я не поверила, что она серьезно. Когда меня спрашивали, стану ли я актрисой, как мать, я всегда отвечала, что нет. Жюльет знала, что это последнее, чем мне бы хотелось заниматься, и что меня никогда не привлекали ни сцена, ни экран.

– Я подумала, ты могла бы сделать мне одолжение, – продолжала она, заметив мои колебания. – Не представляю, кого еще попросить.

– Но как я должна сыграть двух персонажей одновременно? – осторожно спросила я.

– Я буду показывать только части тела прежнего мэра. Достаточно будет снять твою руку и крупный план раны. Мне это нужно для портфолио, чтобы увеличить шансы на поступление.

Жюльет придвинула ко мне остаток панини. К плавленому сыру прилипли листья орегано, несколько долек картошки фри высыпались на тарелку. Я засмеялась и сжала ее ладонь.

– Тогда идет.

Прежняя Марго принялась бы упираться, но мне пришло в голову, что этот проект может нас сблизить, а то я так часто избегала общества Жюльет, что становилось уже неловко. Когда Жюльет спрашивала, куда я иду или почему я такая рассеянная, я запиналась и краснела. А кроме того, что делать, если книгу, над которой мы работаем с Брижит, опубликуют? Но я выбросила эти мысли из головы, пока они не обрели четкость. Все это казалось далеким, у меня еще было время. Ее фильм станет долгожданной возможностью отвлечься. Я доела панини и отдала Жюльет последние картофельные ломтики. Они остыли, но были еще мягкими.

Мы вышли из “Шез Альбер” рука об руку.

– Как по-твоему, Марго, получится фильм хорошим? – спросила Жюльет. – Понравится он людям?

В ее голосе звучала тревога. Она редко искала моего одобрения, а если это и случалось, то речь обычно шла о парне. Я же могла думать только о том, что подобная история понравилась бы Брижит.

– По-моему, он будет просто шикарным, – сказала я и стиснула ее руку.

Подойдя к мосту, мы увидели, что у перил собралась толпа. Жюльет потянула меня туда. Человек десять стояли и смотрели на Сену, указывая на что-то. Вскоре я осознала, что в воде, лежа на животе, покачивается мужчина. Даже в темноте мы видели, что его плечи торчат над поверхностью, как две лысые макушки, и черная вода лижет бледную кожу.

– Он утонул, – сказал кто-то.

Я отступила от перил и почувствовала гнетущую тяжесть в горле. Вдалеке завыла сирена “скорой”. Было ли все так же и с папой, визжала ли посреди ночи сирена, когда машина неслась по улицам? Кровь прилила к моим ногам, в груди поднялась волна холода. Разбудил ли он мадам Лапьер, было ли у врачей время, пытались ли его реанимировать, говорил ли он с ней, и если да, то какими были его последние слова, о чем он думал в тот момент?

Я посмотрела на безмятежно текущую реку по другую сторону моста. Такое случалось часто. Я забывала, что его больше нет, а потом туман на краткий миг рассеивался и я осознавала произошедшее острее, чем когда бы то ни было.

Становилось все труднее верить в то, что однажды папа позвонит, что он еще жив, просто мы не виделись дольше обычного. Со временем эта фантазия утратила свой успокаивающий эффект, как будто у меня выработалась невосприимчивость и магическое действие лекарства пропало.

6

Именно тогда, в те первые дни декабря, я узнала многое о Брижит и Давиде. Счастливее всего Брижит бывала осенью, примерно в то время, когда мы впервые встретились, и с наступлением зимы в ней еще оставались отблески этого сияния. Она часто наблюдала из окна кухни за убирающим листья стариком, которого я тогда видела во дворе. Ее успокаивали его размеренные движения, шарканье его ног. Это напоминало ей осенние дни, которые она проводила с родителями, разглядывая из окна деревья на детской площадке. Они жили в двадцатиэтажном доме с такими тонкими стенами, что по ночам она слышала, как кашляют соседи. Тот мир, слава богу, был давно похоронен. Он служил лишь напоминанием о том, чего она достигла. А еще ей нравилось, когда на улице холодало. От этого ее кожа подтягивалась, становилась упругой. Летом она чувствовала себя размякшей, как будто ее внутренности вот-вот должны расплавиться.

Кое-чем Брижит напоминала мне папу. Иногда она проявляла снобизм, отказываясь пить воду из-под крана. Она ругала Давида за то, что он покупает “Эвиан”, потому что сама предпочитала вкус “Аква Панны”. Для чая и кофе она брала минеральную воду. Довольно часто она высказывала мне замечания по поводу одежды – например, когда я надевала слишком открытое платье. Ханжой она не была, но обладала собственными представлениями о стиле.

Давид во многом был противоположностью Брижит. Он любил лето и прекрасно себя чувствовал в жару. Ему нравился даже душок от преющего на улице мусора. Брижит когда-то влюбилась в кислый запах его пота, смешавшийся с ароматом дезодоранта. До сих пор, ощутив этот слабый запах, она чувствовала возбуждение. Но если так пахло от другого человека, ее это отталкивало. Сама она принимала душ дважды в день.

Я обнаружила, что мне больше всего нравится наблюдать за тем, как она готовит. Она ничего не делала как в первый раз, в отличие от меня, я-то была новичком во многих сферах.

Однажды Брижит показала мне, как варить яйца всмятку. Налив в кастрюлю воды, она поставила ее на плиту. Зимой она хранила яйца под окном. Она вытащила из коробки две штуки и одно за другим опустила в бурлящую воду, едва не окунув туда пальцы. Уменьшила огонь до слабого кипения и помешивала тридцать секунд. Потом мы подождали еще шесть минут.

Все это она проделывала не задумываясь. Она варила яйца сотни раз, а я умела делать только яичницу-болтунью или глазунью. Пока все готовилось, она сбрызнула ломтики хлеба оливковым маслом. Мы ели яйца с морской солью, добавив немного красного винного уксуса.

Много лет назад она узнала об этом блюде от той самой женщины, шеф-повара. Во время их встречи повар рассказала, как делать полужидкие яйца с хлебом, обжаренным в масле, и Брижит потом восстановила рецепт по диктофонной записи.

Пока мы ели, Брижит рассказала, что в детстве пыталась подражать другим. Как и я, она была недовольна собственным телом, умом и всем, что дали ей родители. Она меня понимала. Но, в отличие от меня, она изо всех сил старалась перенять манеры своих одноклассниц, которые казались ей счастливыми и уверенными в себе. Она хотела больше походить на них.

Я сказала, что если бы эти девочки видели ее нынешнюю, они бы умерли от зависти.

– У меня ушли годы самодисциплины на то, чтобы стать такой, – сказала она. В ее голосе слышалось удовлетворение. – Ты и не представляешь, какого это требует труда, причем до сих пор.

В качестве примера Брижит рассказала мне о девочке по имени Элоиз, с которой они учились в средней школе. Учителя обожали Элоиз, и сама Брижит восхищалась ее светлыми кудрями и розовой кожей. Каждый день Брижит садилась рядом с ней и пыталась стать на нее похожей, тщетно накручивая свои прямые угольно-черные волосы на пальцы, чтобы они тоже завивались. Она чувствовала, что у этой девочки есть особый дар и что ей нужно научиться быть такой же.

Больше всего ей нравился почерк Элоиз. Круглые ровные буквы, идеально помещавшиеся на тонких голубых строчках разлинованных тетрадей. После школы Брижит имитировала ее почерк, пока не научилась выписывать такие же круглые буквы. Она писала и писала, пока на большом пальце не появлялась вмятина от ручки. Она гордилась своим достижением.

А потом как-то раз учительница оставила на полях тетради Брижит замечание, дескать, не следует копировать чужой почерк. Брижит была глубоко уязвлена. Она знала, что провинилась. Это было унизительно, как если бы ее уличили в списывании. Придя домой, она проплакала несколько часов. На следующий день она еле заставила себя пойти в школу. Теперь она целыми днями пыталась отучиться от почерка, которому прежде тщательно подражала, но так и не смогла полностью его изменить, и даже сейчас ее буквы хранят отпечаток манеры Элоиз. Поначалу их скругленная форма вызывала у нее отвращение, но со временем она начала считать этот почерк своим. Это стало для нее важным уроком. Брижит была по натуре человеком слабым, неспособным проявить свою индивидуальность. Она усвоила, что тех, кто подражает другим и попадается на этом, наказывают.

От рассказа Брижит у меня по спине пробежал холодок. Я представила, как девочка-подросток возвращается в темную квартиру. Как мать каждое утро заставляет ее вставать на весы. Представила, как она тайком выбрасывает исписанные страницы. Подражать нужно было незаметно и непринужденно. Или только в тех случаях, когда это приемлемо, – например, когда ты гострайтер.

Пронзительная трель телефонного звонка разнеслась по всей квартире. Брижит вскочила со стула.

– Я должна ответить, – сказала она и исчезла в коридоре.

Я осталась ждать на кухне. Сначала я убрала со стола тарелки и вымыла их, потом взяла полистать старый номер “Мари Клэр”.

Тут я услышала, как открывается входная дверь. Давид вернулся рано. Я ждала, когда его шаги станут громче и приблизятся. Он вошел на кухню и сел рядом со мной за стол.

– Она говорит по телефону, – сказала я.

Давид кивнул.

– Я видел ее.

– Еще много работы? – спросила я и посмотрела на портфель у него под ногами.

– На пару часов.

– Наверняка у тебя дедлайн. Не хочу тебя отвлекать.

– Ты вовсе меня не отвлекаешь.

– Ты не обязан сидеть со мной. Брижит скоро вернется.

Я перевела глаза на журнал.

– У меня дедлайны почти каждый день. Я привык, иногда можно и перерыв сделать. – Он положил локти на стол и улыбнулся. – Или это я мешаю тебе?

Я покраснела и закрыла журнал.

– Брижит рассказала тебе, над чем мы работаем?

– Так, в двух словах. Она очень сдержанна, когда речь идет о ее проектах. Вы ведь пишете книгу, да?

– Сомневаюсь, что это будет книга. Наверное, ничего особенного не выйдет.

Меня удивило, что Брижит толком не рассказывала ему, чем мы занимаемся вместе.

– Она правда не говорит о том, что пишет? – с любопытством спросила я. – Я думала, вы всем делитесь друг с другом.

Давид рассмеялся.

– Вот как ты нас видишь? Пожилая семейная пара, которая все друг другу рассказывает?

– Ты не пожилой.

– Я старше тебя.

– Как бы то ни было, я ничего не смыслю в отношениях. – Я вздохнула и подняла глаза к потолку. Под лампочками мельтешил целый рой маленьких черных мошек. – Знаешь, я думала, что мои родители – нормальная пара. Думала, мы сможем жить счастливо втроем. Но, наверное, все понимали, что произойдет. Ты наверняка понимал.

– Что я, по-твоему, понимал?

– Что он останется с ними. Что должно случиться, чтобы мужчина ушел от жены или женщина – от мужа? Я ничего в этом не смыслю.

Я уже давно билась над этими вопросами и хотела задать их Брижит или Давиду. Пока я прокручивала их в голове, они казались разумными, но вслух прозвучали неуклюже и напыщенно, и я пожалела, что не промолчала. Давид помедлил, прежде чем ответить, и наконец мягко заговорил:

– По тебе было видно, что ты понимаешь, чего хочешь. Я до сих пор помню твое первое письмо. Ты отличалась от других семнадцатилетних подростков, которых я встречал, ты была взрослее и мыслила трезво.

– Нас хорошо учат в школе.

– Я пытался тебя предупредить. Я сказал, что возможны негативные последствия.

Разве? Первые недели сентября казались зыбкими, как сон. Я поежилась, вспомнив о нашей переписке.

Давид возился с открывалкой для бутылок. Я посмотрела в окно на серое небо над соседними домами. Было похоже, что пойдет дождь.

– А как ты сама? – спросил он. – У тебя есть парень в школе?

– Сейчас нет.

Он улыбнулся.

– Правильно делаешь, что не тратишь время на старшеклассников.

– По-твоему, я должна остаться одна? – Я поймала себя на том, что говорю с вызовом, и попыталась смягчить тон.

– Я не указываю тебе, что делать.

– Извини. Я не хотела отвечать так резко. – Я придвинулась к столу. – Похоже, я никому в школе не интересна.

– Я в это не верю.

– Может, когда-нибудь я стану такой же умной, как вы оба, – сказала я и сразу покраснела.

– Нет, ты станешь лучше нас.

Я засмеялась и облизнула губы. Они были сухими, и я пожалела, что не догадалась дома их накрасить. Знала же, какими бледными и тусклыми они становятся зимой. Голос Брижит на кухне не был слышен, но я представила, как она, прижав телефонную трубку плечом, делает записи в блокноте на журнальном столике в гостиной.

– Твои губы, – сказал Давид.

– Что с ними? – Я провела по ним пальцами. Я была уверена: он сейчас скажет, что они у меня такие же, как у матери.

– Они немного припухшие.

– Наверное, от холода, – сказала я, – вечно воспаляются на ветру.

Давид покачал головой.

– Нет, у тебя всегда такие губы – припухшие и более полные, чем ожидаешь.



Я шла через девятый округ к Сене, раскрасневшись от слов Давида, и в голове у меня звучал голос Анук. Я трогала теплые подушечки своих губ. Эти огромные губы, доставшиеся мне от Анук, были единственной чертой, которая придавала мне сходство с ней.

В прошлом, когда она бывала недовольна папой или собственной жизнью, она часто набрасывалась на меня и обвиняла в избалованности. Она хотела внушить мне, что я должна упорно трудиться, чтобы стать хорошей. Я впитывала все ее слова. Теперь я вспомнила то, что Анук постоянно повторяла мне в детстве. “Отец тебя избаловал. Ты теперь считаешь себя пупом земли. Он потакал тебе во всем. Ты испорченная девчонка”.

Не будь я такой испорченной, я бы знала, что о нас лучше молчать. Может, я бы прислушалась к предостережениям Давида.

Она была права: меня избаловали. Что-то темное выросло во мне, распространилось, словно плесень. Я думала, что хочу открытости, но на самом деле мне нравилось хранить тайны. Это было нетрудно. Я наслаждалась тем, с какой легкостью умела скрывать правду. Я была двуличной, как и мои родители, и мне нравилось самостоятельно решать, что другие должны или не должны знать обо мне. Нужно сказать Брижит, чтобы она написала об этом, но для этого потребуется мужество. Я представила себе лица Брижит и Давида в спальне, их запрокинутые головы, дыхание Давида, от которого колышутся густые черные волосы Брижит, сияние ее лица. Мне понравилось сидеть по ту сторону двери, спрятавшись, но рядом с ними.