— Этот фрукт ищет Иветту.
Она понятия не имела, верно это или нет. Проблемы Пола зачастую вызывали дисфункцию, однако они с ним ничего не делали для ее преодоления: он бесился, а ей в итоге было не до секса. Но она знала, что говорится именно так.
— Иветту? Так ее еще вчера забрали в участок.
– Думаю, это справедливо в случае прочных отношений. Не уверен, что точно так же дело обстоит на… как бы это сказать… На свидании. Если можно считать, что у меня сейчас свидание. И у вас. У нас с вами, если вдуматься.
— В какой участок? — повернулся к нему Виктор.
– А разве нет?
— Какая вам разница? Все равно она наверняка уже в камере.
– Уже пару лет после развода я зачастую ищу близости с женщинами, которые по той или иной причине утратили веру в себя. Одну муж променял на молодую, другая давно не… Ну, то есть причин могут быть сотни, правда?
Виктор приподнял шляпу и вышел.
– У обоих партнеров, я бы сказала.
— Шляются тут всякие и ничего не покупают, — проворчал недовольно зазывала.
Ей вспомнился бедняга Тед, который искал кого-нибудь попроще.
– Да. Да. Безусловно. У обоих. Однако я ложусь в постель с партнершей – и ничего не происходит… Вы, конечно, можете сколько угодно говорить, что секс – это… это… нечто большее, и будете правы, но вы же сами видите, что…
Он прислонил велосипед к стене, присел на корточки — якобы чтобы проверить, хорошо ли прокручиваются педали, и украдкой взглянул на книжную лавку «Эльзевир». Японец только что ушел. Тип, который шлялся вчера по кварталу Доре, сидел за прилавком и читал газету. Но утром он, выйдя из дома на улице Висконти, зачем-то долго бродил по городу, и только потом отправился в лавку.
– Да. Да.
— Вам нужна помощь? — раздалось у него над ухом.
Он вздрогнул от неожиданности.
Ей просто хотелось, чтобы он оставил эту тему немедленно. Какой-то краешек ее сознания неудержимо стремился выяснить, кто же она в действительности: «так» или «этак», но основная часть, куда более обширная, требовала закончить этот вечер как можно скорее.
— Нет, благодарю, я уже сам справился.
Он не стал поднимать головы и видел только, что рядом с ним остановились высокие черные ботинки, длинный фиолетовый плащ и накидка из шотландки.
— Даже не пытайтесь меня убедить, дорогая! — громко произнес визгливый женский голос. — Это только прибавляет лишних забот!
Джозеф называл своего отца Крисом, а маму – мамой. Ему не требовался мозгоправ, чтобы объяснить такую привычку. Крис жил на той же улице, где находился кинотеатр, в котором Джозеф договорился встретиться с Джез, и он забежал к папаше на чашку чая. Навещать отца он не любил. Крис его выбешивал. Жизнь у него не задалась, и это было главной темой всех разговоров. Многие свои неурядицы создавал он сам: вот уже несколько лет перебивался случайными заработками, прикрываясь травмой плеча. Из-за этой травмы он в свое время подсел на субутекс, сильный опиат; у отца, как подозревал Джозеф, развилась наркотическая зависимость, и жизнь его теперь сводилась в основном к поиску новых врачей, которые соглашались выписывать ему рецепты. Короче, увяз не по-детски.
— Но, Рафаэль, подумайте хорошенько: еще лет шестьдесят назад наши деды и представить себе не могли, что можно разъезжать по дорогам на двух колесах. Уверяю вас, за велосипедом — будущее! Матильда, вы-то со мной согласны?
В микрорайоне Денэм у Криса была квартира на первом этаже; в окне красовался плакат: «ВЕРНЕМ СЕБЕ УПРАВЛЕНИЕ. 23 ИЮНЯ ГОЛОСУЕМ ЗА ВЫХОД!»
— Хельга права. Пешие прогулки вышли из моды. Человечество делает ставку на скорость.
Увидев эту агитку, Джозеф решил не задавать никаких вопросов. Иначе на него бы обрушился нескончаемый поток словоблудия. С какой стати отец выставил в окне такой плакат и обязан ли сам подчиняться этим требованиям, Джозеф понятия не имел. Но по опыту знал: когда на Криса находит очередная придурь, ее лучше не касаться.
Он втянул голову в плечи. Уберутся эти три синих чулка когда-нибудь или нет?
Впрочем, сегодня сразу было заметно, что это не рядовой случай. Квартира сверкала чистотой, там не воняло ни псиной, ни табаком. Крис давно бросил курить, собака давно сдохла, но въевшиеся запахи не выветривались годами. А еще Крис улыбался.
Наконец, черные ботинки удалились, за ними — фиолетовый плащ и накидка из шотландки. Он увидел, как они вплывают в книжную лавку. Приказчик поздоровался с дамами, устремился к полкам, набрал целую кипу книг, разложил на прилавке и бросился к столу, где стоял телефонный аппарат.
– Как поживаешь, сынок?
Поднес трубку к уху, тут же бросил ее на рычаг и поспешил к лестнице, ведущей наверх. Еще через минуту он спустился в обществе юной девицы, которая занялась покупательницами: приказчик тем временем натянул куртку, нахлобучил картуз и понесся к набережной Малакэ.
– Спасибо, все путем, Крис.
«Посланник» едва успел оседлать велосипед.
– Плакат в окне видал? – спросил Крис.
– Нет.
Виктор повесил трубку и посмотрел на фотографию Иветты. Жозеф должен во что бы то ни стало вызволить ее из полиции!
– «Голосуем за выход».
– Ага, ты уже озвучивал свою позицию.
Когда он вышел из бара, слова мадемуазель Прюданс еще звучали в его сознании. В Лe-Аль он сообразил, что надо раздобыть денег, чтобы Иветту выпустили под залог. Он прокладывал себе дорогу между горами картофеля, башнями из тыквы и репы и кочанами капусты, пока, наконец, не оказался в дальнем углу рынка — там жались друг к другу десятка два ребятишек, которые пришли наниматься на работу. Виктор с жалостью разглядывал их — бледных и тощих, голодными глазами смотревших на горы еды. И тут в памяти Виктора всплыла долговязая фигура Рауля Перо с черепашкой на ладони. Отличная мысль! Надо просто послать к нему Жозефа, чтобы тот, справившись о здоровье Нанетты и литературных опытах самого Перо, выцыганил надлежащим образом оформленное постановление об освобождении из-под ареста.
– Сам-то как собираешься голосовать?
Виктор взглянул на часы. В самом благоприятном случае Жозеф и Иветта появятся здесь не раньше пяти.
– Без понятия, – ответил Джозеф. – Еще не решил. А ты как поживаешь?
– Ага. Хорошо.
Он пересек двор и вошел в мастерскую Таша, где каждая мелочь, каждый предмет мебели и даже стены — всё напоминало о ней. Здесь они занимались любовью, лелеяли мечты, планировали будущее — и Таша полностью принадлежала ему. Тут стоял особенный запах: смесь скипидара и знакомых духов с оттенком ладана. Виктор вспомнил, как накануне сжимал Таша в объятиях, и улыбнулся. Даже царивший тут художественный беспорядок — и тот был ему по душе. Он прошел по следам Таша — разбросанным белью и обуви — до кровати и погладил ладонью простыни, из которых с таким сожалением выбрался несколько часов назад, когда Таша еще спала безмятежным сном младенца. Утром он всегда желал ее еще сильнее, чем вечером.
– Хорошо? – Джозеф не поверил своим ушам: Крис никогда не употреблял это слово в ответ на аналогичный или любой другой вопрос.
Он подобрал корсет и панталоны, валявшиеся на полу, расправил подушки. Под ноги ему порхнул листочек бумаги. Письмо. Виктор безотчетно пробежал взглядом по строкам, написанным уверенным квадратным почерком.
– Ага. На позитиве.
…Сгораю от желания сжать тебя в объятиях. После Берлина — такого строгого, застегнутого на все пуговицы, — я мечтаю сесть рядом с тобой за круглым маленьким столиком на веранде какого-нибудь легкомысленного кафе…
– Так это здорово. И в чем причина?
Письмо выскользнуло у него из рук и упало на кровать. Какое-то время Виктор слепо повиновался командам мозга: аккуратно свернуть кофточку, выбросить зачерствевший хлеб, помыть стаканы. Боль пришла неожиданно, застав его врасплох, и он застыл над раковиной со стаканом в руке.
– Да вот же. В этом. Я подпрягся. Листовки раздавать, то-се. – Он указывал пальцем на плакат.
Кляча медленно тащилась по многолюдной улице де Пирене, а потом и вовсе встала, пропуская стадо коров.
– Тебе-то не все равно?
— Быстрее, быстрее! — нетерпеливо крикнула Таша, высовываясь из дверцы фиакра.
Часы, проведенные в издательстве, помогли ей скоротать время, но еще больше распалили нетерпение.
– Ты совсем об этом не думал?
Фиакр свернул на улицу Партан, миновал больницу Тенон и покатил по улице де ля Шин. Здесь заканчивался Париж, спроектированный бароном Османом,
[73]и начинался Париж Эжена Сю. В лабиринте извилистых улиц с экзотическими названиями, в этих тесных двориках нищета прятала свои язвы и струпья.
– Ни разу. Мне казалось, все предпочтут остаться.
Лошаденка с трудом взобралась на пригорок и остановилась перед гостиницей с подслеповатыми окнами.
ОТЕЛЬ ДЕ ПЕКИН
Меблированные комнаты
Сдаются на месяц или на день
– Нет, дружок. У нас на районе – нет. Буквально никто не хочет оставаться. А ты с кем, например, беседовал?
Таша выпорхнула из экипажа, сунула деньги хмурому кучеру и вбежала в пропахший вареной капустой вестибюль гостиницы. Толстая угрюмая женщина с волосатым подбородком, восседавшая за столиком, даже не улыбнулась в ответ на приветливое «бонжур» и только буркнула:
Джозеф решил, что Крису не обязательно знать о Люси и других покупателях мясных продуктов.
— Там он. Сидит, как истукан, с самого утра.
– Даже не знаю. Такое сложилось впечатление.
Таша, сжав в руках сверток, взбежала на второй этаж и постучала в дверь. Та тут же открылась, и Таша очутилась в объятиях мужчины. Она прижалась к нему, чувствуя себя такой хрупкой в его сильных руках. Он ногой захлопнул дверь. Матрона за стойкой возвела очи горе:
— Совсем стыд потеряли. Еще чуть-чуть, и придется вешать табличку «Бордель».
– Неправильное.
Инспектор Жозеф Пиньо толкнул железную дверь и оказался в просторном готическом зале с колоннами под мрамор, которые поддерживали своды из обработанного камня. Напротив него за стеклянной дверью находился кабинет бригадира. Справа располагалась комната для обысков. За ней — зарешеченные камеры.
Инспектор Жозеф Пиньо решительным шагом направился дальше. Из камер на него глядели мошенники всех мастей, карманники и проститутки. Быть может, таинственный убийца, терроризирующий Париж, один из них? Но никто не соответствовал описанию, данному свидетелями…
Пожилой полицейский дремал, сидя на стуле. Он вздрогнул от неожиданности, когда Жозеф сильно потряс его за плечо…
В этот миг над его ухом прозвучал мужской голос:
– Ладно, я теперь подумаю как следует.
— Отойдите же вы в сторону!
– Тут и думать нечего. Если ты – трудящийся.
Жозеф забыл о детективной истории, которую начал мысленно сочинять, и, взволнованный тем, что находится в главном здании полицейского управления, поспешно протянул записку сухопарому жилистому старику.
— Вы, наверное, ошиблись, юноша, я здесь посетитель, — крикнул тот, приложив руку рупором ко рту.
– Ты мне постоянно твердишь, что я груши околачиваю.
— Дедушка, нам сюда! — громко позвал его молодой человек в серой блузе.
– Я знаю, ты вкалываешь, сынок. Кто не занимается монтажом строительных лесов, тот совсем не обязательно лоботряс.
— Не ори, я не глухой!
Жозеф прошел дальше, до конца мрачного коридора, к помещению с приоткрытой дверью, где суетились чиновники и солдаты муниципальной гвардии, записывая данные антропометрии на каждого задержанного и набрасывая их портреты. Жозеф застыл на месте, стараясь ничего не упустить. Но вот в комнату провели очередного заключенного, и дверь захлопнулась. Разочарованный, Жозеф присел на лавку.
У Джозефа едва не отвисла челюсть. Такое мнение отец прежде не разделял и не высказывал.
— Что там с ними делают? — обратился он к сидящей рядом женщине.
– Квартира блестит.
— Ну, их выстраивают в ряд, прямо как в армии. Записывают имя, обыскивают, дают жетон с номером. Коли это утро, то каждый получает круглый хлебец.
– Спрос рождает предложение. Если они хотят, чтобы Лондон и дальше строился, пусть платят людям по-человечески.
— А если не утро?
— Тогда только половину. Ну вот, у кого есть сорок сантимов, те могут заплатить за простыни, а коли денег нет, то терпи четыре дня, покуда получишь. Моего-то муженька это не смущает: наши простыни давненько заложены в ломбарде. Ну так вот, потом к ним приходит писарь с блокнотом, и они отвечают на вопросы: как зовут, сколько лет, где родился, как звали отца и мать. Ох, и зачем им все это знать? Не смотрите на меня так, мсье, я говорю, что думаю.
Крис передал Джозефу кружку чая. На ней едва просматривалась полустертая надпись «Отец года». Наверное, прочесть ее мог только Джозеф. Он сам давным-давно подарил Крису эту кружку. Сейчас ему хотелось ее забрать. И еще хотелось, чтобы отец купил пару новых кружек.
— Продолжайте, — прошептал Жозеф, пытаясь запомнить каждое ее слово.
– Видишь ли, какая штука: я ничего не имею против иммиграции. Мы и сами тут обосновались в результате иммиграции. Но эти-то, нынешние, не желают интегрироваться в Британию, согласен? Все эти восточноевропейцы и прочие. Это же рвачи. Им лишь бы вытеснить местных, срубить бабла и свалить восвояси. А мы между тем, осевшие в одном из самых дорогих городов мира, не можем заработать себе на жизнь.
— Ладно. Их распределением занимается специальный комитет.
— Комитет?..
– Вот-вот.
— Монахини из монастыря Марии-Иосифа. Делят их на две группы. Одних отправляют в одиночные камеры, других — в общие. А, вот и моя очередь! Я с вами не прощаюсь, месье, а то удачи не будет!
– Помнишь Келвина – мы с ним вместе работали на Кэнери-Уорф-Тауэр?
Ожидание затягивалось. Жозеф в полудреме вспоминал свой визит к Раулю Перо, крошечный кабинет с натертым паркетом, зелеными шторами и набитым книгами шкафом, подобающим скорее читальному залу, чем кабинету полицейского. Инспектор задумчиво листал «Жиль Блаз», с которым мечтал сотрудничать. Он радушно пожал Жозефу руку и стал расспрашивать его о том, выяснилось ли, что еще украдено на улице Сен-Пер.
– Не помню.
Перо не отказал Жозефу в просьбе и нацарапал записку в тюрьму предварительного заключения при префектуре, а потом перевел разговор на свою излюбленную тему — о литературе. Черепашка Нанетта у него на столе тем временем равнодушно жевала лист салата.
– Так вот, мы до сих пор общаемся. И он прикинул, что в отсутствие восточноевропейцев наниматели будут вынуждены поднять зарплату до двадцати пяти фунтов в час.
— Молодой человек, вы долго тут будете сидеть? — услышал Жозеф и очнулся от воспоминаний, от неожиданности едва не свалившись со скамьи. Он машинально протянул записку полицейскому в штатском, и тот дважды перечитал ее, прежде чем хрипло произнести:
— Ладно, сейчас приведу, раз уж она — главный свидетель.
– Ты с Грейс давно не виделся?
– Почему ты не слушаешь? Тебе неинтересно?
Через четверть часа он вернулся, ведя за руку тощую девчонку.
— Вот ваша Иветта Дьелетт. Поскольку она несовершеннолетняя, а вы не являетесь ее родственником, я обязан записать ваше имя и адрес, — он вытащил из кармана блокнот и кивнул Иветте: — Забирай свою корзинку, и чтоб я больше не видел, как ты торгуешь на улице.
– Мне интересно. Просто у меня времени в обрез, я в кино иду и хотел успеть еще кое-что обсудить.
Жозеф сжал ледяные пальчики девочки, и у него от жалости защемило сердце. Он чувствовал себя Жаном Вальжаном, только что вызволившим Козетту
[74]из беды.
– Она сюда носу не кажет.
Они зашагали к набережной Орлож.
Сестра Джозефа снимала квартиру в Южном Лондоне на паях с подругами. Работала она помощником воспитателя там же, в Бэлеме.
— Это папа вас за мной прислал? — спросила Иветта. Она щурилась от яркого света и испуганно сжимала воротник пальто.
– А ты ее приглашал?
Жозеф решил не говорить девочке о том, что ее отец так и не объявился.
– Нет.
– Могли бы где-нибудь с ней встретиться.
— Нет, мой патрон, месье Легри. Да ты его знаешь, это он тебя фотографировал.
– «Где-нибудь с ней встретиться». Где я, по-твоему, могу с ней встретиться?
— Ах, да, у него такой красивый ящик! Он хороший. Я так испугалась, когда меня схватили. Просила отпустить, потому что папа будет волноваться. Но они заставили меня залезть в повозку, а там были мужчины… страшные, и женщины… такие, как мамаша Клопорт, которая пристает к мсье на бульваре. Я ночевала в общей камере, ужасно замерзла, а одна большая девочка хотела, чтобы я легла рядом с ней, потому что так теплее. Я не хотела, так она оттаскала меня за волосы и обзывалась… Мне хотелось умереть… — Иветта коротко всхлипнула, но не позволила себе расплакаться.
В прежние времена, то есть с месяц назад, пока Крис еще не обрел свою цель в жизни, это была его излюбленная уловка: повторить высказанное собеседником предложение и тут же выдвинуть неопровержимый, с его точки зрения, аргумент в форме вопроса. Такая привычка родилась из его депрессии, но Джозефу частенько приходилось подавлять смешок, так как для снятия этого вопроса ему в большинстве случаев хватало пары слов.
Жозеф украдкой вытер глаза и пробормотал:
– В пабе? В «Макдональдсе»?
— Бедняжка… А ты ходишь в школу?
– Можно попробовать.
— Можно подумать, что если ходишь в школу, ты честный человек. Та большая девочка, которую привезли вместе со мной, обворовала своего хозяина! А я никогда не краду.
— Ты не умеешь ни читать, ни писать?
Согласись Крис на встречу с дочерью, Джозеф бы понял, что выход из Евросоюза – более мощное средство, чем любая таблетка счастья. Голосуй за выход, чтобы объединить несчастливые семьи.
— Умею читать… немножко. У папы есть книги. Я так глупо им попалась. Дама, которая заплатила за булавки, не захотела их брать, а шпик все увидел. Если б я знала, что так выйдет, не взяла бы у нее денег.
Жозеф потянул девочку к фиакру.
— Я отвезу тебя к месье Легри и мадемуазель Таша. Там ты поешь, отдохнешь, и тебе сразу станет лучше.
Джез сделала над собой усилие: она выглядела как и положено девушке, пришедшей на свидание. К леггинсам подобрала облегающую блузу в пайетках, на лицо нанесла пудру с блестками. А Джозеф явился в спортивных штанах и футболке «Найк», отчего вроде бы раскаялся, но не настолько, чтобы извиняться. Они выбрали ужастик «Мясник Сатаны». На афише был изображен мясник в окровавленном фартуке и с большим тесаком. У мясника были красные глаза.
– Надеюсь, фильм будет про мясника, который одержим Сатаной и кромсает людей, – сказал Джозеф, намереваясь пошутить. Афиша, впрочем, не допускала избытка толкований.
…Дыши глубже. Не спеши. Подумай хорошенько.
В конце концов Виктору удалось заставить себя успокоиться. Он уже не в первый раз подозревал Таша в измене, но до сих пор не видел реального соперника ни в одном из мужчин, с которыми она водила знакомство. Таша любит его, в этом он был уверен. Наверное, какой-то ее старинный друг пожаловал в Париж, и она спрятала письмо, чтобы не вызвать у него, Виктора, ревность.
– А про что ж еще? – И Джез взглянула на него как на идиота.
«Спрятала? Нет. Она бы нашла тайник получше, чем изголовье кровати, на которой мы любим друг друга».
К счастью, фильм действительно рассказывал о мяснике, который одержим Сатаной, и Джез вцеплялась Джозефу в руку всякий раз, когда на экране происходило нечто жуткое, то есть примерно каждые две минуты, если не считать последнего получаса, когда промежутков между одним жутким зверством и следующим не стало вовсе. Джозефа постоянно отвлекала профнепригодность Мясника Сатаны. Джозефу не дозволялось разделывать туши из-за отсутствия необходимой подготовки, хотя Марк, владелец магазина, спал и видел, как бы отправить его на курсы. (Повышать свою квалификацию Джозеф не хотел, дабы не увязнуть в этом ремесле, – переходить на полную ставку он не собирался.) Мясник Сатаны орудовал тесаком вместо ножа и резал вдоль волокна – полная глупость. Когда режешь вдоль волокна, мякоть получается более жесткой; Джозеф никогда не видел, чтобы стейки нарезались из человечины, но был почти уверен, что правила одинаковы для всех видов мяса. С ребрами Мясник Сатаны справлялся лучше, но полагался больше на везенье, чем на здравый смысл. Орудовал все тем же тесаком, который, в принципе, годится, но пила для таких случаев куда сподручней; к тому же этот недотепа, кажется, рассчитывал пустить ребра в продажу, невзирая на тот факт, что в концах ребер полно жира и на этот продукт по большому счету спроса не будет. (Если, конечно, допустить, что человеческие ребра в этом отношении сопоставимы с коровьими.)
Тут он сообразил, что Джез ничего не знает о его субботней халтуре.
Когда Жозеф постучал в дверь, Виктору уже удалось совладать с собой. Иветту он приветствовал радостной улыбкой.
– Я тоже мясник, – шепнул он ей, когда этот демон выкладывал стейки на прилавок в своей лавке.
— Рад новой встрече с вами, мадемуазель. Жозеф, возвращайтесь в лавку и скажите Кэндзи, что я скоро приду. Благодарю вас, вы блестяще провели эту операцию.
– Ври больше, – сказала Джез.
— Знаете, патрон, что такое наше правосудие? Бездушная слепая машина, которая давит всех подряд: бездомных, стариков, детей, воров и убийц!.. А где мадемуазель Таша?
— Она… она в Барбизоне.
– Зуб даю, – подтвердил Джозеф.
Сомнения с новой силой охватили Виктора. А если ее там нет? Если она придумала эту историю с выставкой, чтобы тайно встретиться с каким-то мужчиной? Как это выяснить? В памяти всплыло ненавистное имя. Нет, он не хочет думать о Морисе Ломье сейчас. А завтра сам с ним встретится.
– Ни разу ты не мясник.
Жозеф ушел.
– Однако же работаю в мясной лавке.
— Ты есть хочешь? — спросил Виктор у Иветты.
– Ну прямо!
— Ну… в общем, да, мсье.
– Зачем мне врать?
— Ванная вон там, направо. Тебе нужно хорошенько умыться. И причесаться.
– Затем, чтобы нагнать на меня страху – не зря же ты выбрал фильм про адского мясника.
Но Иветта, оказавшись в ванной комнате, замерла, не смея ни к чему прикоснуться.
Виктор тем временем отправился разогревать фрикасе из кролика, приготовленное Эфросиньей. Он пододвинул круглый столик поближе к печке, убрал с него кисти и краски и накрыл скатертью.
Сидевший за ними зритель подался вперед и похлопал ее по плечу. Лет сорока с лишним, коротко стриженный, он пришел в кино с женщиной. Такие субъекты всегда виделись Джозефу потенциальными скандалистами. Джез обернулась:
– Чего?
– Хочу присоединиться, – сказал мужчина. – Поскольку вы заглушаете звук, мне остается только беседовать с вами. Так о чем у нас разговор?
Джозеф невольно подумал, что это не худший способ попросить людей заткнуться.
– Не твое собачье дело, – отрезала Джез.
— До чего красиво! — воскликнула Иветта. — Как на картинке в кондитерской!
Это, конечно, прозвучало не столь изящно.
– Вот и не втягивайте меня в свое собачье дело, – сказал мужчина. – Помолчите.
— Садись.
На них стали оборачиваться. Кто-то захлопал в ладоши.
Она разозлилась.
Она присела на краешек стула, не решаясь притронуться к еде. Виктор отошел, притворившись, что перебирает эскизы, и украдкой обернулся: девочка с жадностью набросилась на еду.
– Давай кино смотреть, – сказал ей Джозеф.
Джез насупилась, но до конца сеанса не проронила больше ни звука.
— Хочешь добавки?
– Теперь куда? – спросила она, когда они выходили из зала.
— Да!
Инцидент с немолодым зрителем забылся; Джозеф узрел в этом дурной знак – свара на людях оказалась для Джез привычным делом. Про себя он задался вопросом: представится ли ему случай пойти в кино с Люси? А что, ничего невозможного в этом нет: скромные желания исполняются довольно легко, если только немного постараться. Допустим, посидеть еще пару раз с мальчишками, а потом ее пригласить. Сказать, например, так: «Люси, фильм, похоже, интересный, но никто из моих знакомых смотреть его не захочет, а в одиночку я ходить не люблю. Вы на него не собираетесь?» И она почти наверняка ответит, что, мол, да, собирается, только должна найти, с кем оставить детей. На самом-то деле он не это имел в виду, правда же? А может, именно это. Может, он просто хотел пойти в кино с женщиной, которая нипочем не рявкнет сидящему сзади зрителю: «Не твое собачье дело». Вот только он никогда не смотрел фильмы просто так: поход в кино всегда был для него частью свидания, что возвращало его на исходные позиции.
Он подарил Иветте ее фотографию.
– Заснул, что ли? – окликнула его Джез.
– Ох. Извини. Может, посидим где-нибудь, что ли?
– Да я не о том – давай к тебе завалимся или ко мне? Нет, ко мне нельзя. Там не уединиться.
— Ой, это же я! Как забавно, картинка на бумаге… Это трудно сделать?
Если честно, идея этого вечера была подсказана желанием секса. Но сейчас, когда вроде бы все складывалось как нельзя лучше, такая перспектива казалась неуместной, никак не связанной с их предыдущими отношениями. Неужели таков заведенный порядок? Они пошли на фильм о мяснике, который одержим Сатаной; она обхамила незнакомого человека, а после решила уточнить, где лучше завалиться в койку? Так, походя, можно обсуждать, куда бы приткнуть велосипед. Джозеф не искал, куда бы приткнуться для секса.
— Я тебе покажу.
– У меня – то же самое.
Теперь, когда Грейс от них съехала, он жил вдвоем с матерью, и та слова бы не сказала, приведи он кого-нибудь к себе наверх, в спальню. Пока ему было лет четырнадцать-пятнадцать, у матери имелись веские основания для беспокойства, но по достижении им того возраста, когда у него – в разумных пределах – проявилось осознание своих поступков, она расслабилась.
— Папа, наверное, обо мне беспокоится, — дрожащим голоском сказала Иветта и испуганно поглядела на Виктора.
– Ну, куда пойдем-то?
Что же ей сказать?
– Можешь зайти к нам – познакомишься с моей мамой, или давай где-нибудь посидим.
— Боюсь, он задаст мне трепку, — шепотом добавила она.
На кухонном столе была оставлена записка – мама напоминала, что теперь работает в ночную смену, а в духовке для него припасено полпирога с курицей. Мама отказывалась верить, что к пирогу он не прикоснется.
– Выходит, мы одни?
— За что? Полиция ведь…
– Да.
– Ка-а-а-айф, – протянула Джез, обнимая его сзади.
— Да нет, не поэтому! Вчера папа сортировал то, что мы собрали, и нашел что-то вроде чашки. Она лежала среди вещей, которые нам дали на улице Шарло.
– Чая хочешь?
Она разжала руки.
— Чашки? Какой чашки?
– А водки не нальешь?
– Водки?
Сердце Виктора забилось сильнее.
– Ага. Что, нельзя?
– Можно. – Он пожал плечами, но это движение почему-то свидетельствовало об обратном.
— Чашка была с бриллиантами. Я ничего плохого не сделала, только… Папа сказал: «Черт возьми, да она, должно быть, стоит уйму денег! Наверное, попала к нам по ошибке». Он велел мне отнести ее мадам Бертиль и только потом идти на Монмартр. А я… Мне так хотелось конфет! Особенно тех, розовых и зеленых карамелек, которые продают около Лe-Аль. Я подумала, что никому эта чашка не нужна, ее ведь выкинули! И я… Я ее продала.
– Я ведь не собираюсь нажираться. Просто охота – сам понимаешь… немного расслабиться. Выпьешь со мной?
Виктор, нагнувшись к девочке, впился в нее взглядом.
– Нет, мне и так хорошо.
— Комуты ее продала?
– По тебе не скажешь.
Иветта перепугалась еще больше. Кусая губы, она захныкала:
– В смысле?
— Не браните меня, пожалуйста! Если узнают, что я продала чашку, меня точно посадят в тюрьму! А я туда не хочу, не хочу!
– Ну, не знаю. Напряженный весь, «да, нет».
Виктор подавил раздражение.
— Ты молодец, что сказала мне правду. Послушай, кто-то по ошибке выкинул эту… чашку. Я уверен, что хозяин ищет ее и хочет вернуть. Никто не знает о том, что ты ее продала. Но если ты мне расскажешь, кто ее купил, я постараюсь все уладить, понимаешь?
За всю поездку в автобусе он почти ничего не сказал, а Джез все время зависала в телефоне. В какой-то миг она взметнула телефон вверх и сделала их совместное селфи. Показала снимок Джозефу. Он еще подумал, что сидит с озадаченным видом. Джез тут же куда-то запостила их фото или кому-то отправила, но Джозеф не спросил куда и кому, а она сразу вернулась в «Инстаграм».
— Правда? Вы никому не скажете? Даже папе?
Он знал, что водка в доме есть. Они с матерью пили очень мало; эту бутылку кто-то принес к рождественскому столу. Практически непочатая, она лежала в морозильнике.
— Клянусь.
– У тебя есть чем разбавить? Кока-кола?
— Я продала ее торговцу, который иногда покупает у папы всякое старье. Его зовут Клови Мартель, живет в доме сто двадцать семь на улице Муфтар. Он мне заплатил всего двадцать су, потому что он считает, что чашка — барахло.
– Нет. Мы кока-колу в доме не держим.
— Хорошо, Иветта, я сейчас позвоню кое-кому, а потом отведу тебя в магазин, где я работаю. Там о тебе позаботится моя сестра. Она очень добрая, вот увидишь. Но очень любопытная, как и ее отец. Он японец и разговаривает мало. Мы им скажем, что с твоим папой произошел несчастный случай и что он сейчас в больнице, ладно?
— Да, но… я не понимаю: если мсье японец — отец вашей сестры, то он и ваш отец, а вы вовсе не японец.
– Ну, ты приколист, – сказала Джез. – Водки ему не надо, кока-колы не надо…
Виктор закашлялся.
«Пирога с курицей не надо, секса не надо, – мысленно подхватил Джозеф. – Что ж это такое?»
— Это довольно запутанная семейная история. Погоди, я надену пальто, и пойдем.
Они вышли во двор. Виктор закурил сигару и выпустил большое облако дыма. А еще говорят, что дети простодушны. Да эти негодники соображают лучше любого взрослого. Конечно, они — легкая добыча для коварных людей. Но их болтовня способна вывести из себя. Ему вдруг привиделась Таша, кормящая грудью розовощекого младенца.
– Апельсиновый сок будешь?
«С потомством мы торопиться не будем», — пообещал он себе.
– Может, коктейль предложишь?..
Он ждал долго. Только через час из тюрьмы вышел уже знакомый ему молодой парень, служащий из книжной лавки, он вел за руку девчонку. Куда это они направляются?
Он планировал в какой-нибудь момент сказать «да», но смешивать коктейли не имел никакого желания.
Въехать в арку. Прислонить велосипед к пожарной колонке, притвориться, будто чинишь педаль.
– А я «отвертки» хлебну.
По булыжнику двора простучали каблуки. Он повернул голову налево, приметил окошко в невысоком доме со стеклянной крышей — похоже, это мастерская художника или скульптора. Две фигуры — большая и маленькая — появились на пороге.
Большая сказала:
Он достал из холодильника сок, а из морозильника – бутылку и принес пару стаканов. Джез наблюдала, как он наливает водку.
— Пойдем, Иветта.
– Маловато будет. Даже не почувствуем.
«Посланник» улыбнулся.
Мужчина и девочка направились к улице Сен-Пер. Он проводил их взглядом, оседлал велосипед и поехал следом.
В нем всегда жило… Он даже не знал, как это называется. Самоотречение? Послушание? Нечто связанное с церковью? В основном это чувство происходило из желания как можно дольше поддерживать форму. Вес его не менялся с восемнадцати лет, а фигура была для него важна. Джозеф терпеть не мог пироги с курицей, кока-колу, водку. Он даже огорчился, что не испытывает интереса к Джез. Это ведь никак не связано с фитнесом. И с церковью тоже.
– Я даже не знаю, чем ты занимаешься, – сказал он.
– В универе учусь.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
– Да? По какой специальности?
Четверг, 14 апреля, после полудня
– Туризм и гостиничный менеджмент, в Саут-Бэнке. На последнем курсе.
Айрис удобно устроилась в глубоком кресле, положив ноги на пуфик. Она вышивала скатерть, рассчитывая заслужить расположение мадам Пиньо. После долгих колебаний в качестве узора были выбраны огромные цветы — такие невозможно найти в учебнике по ботанике, зато коралловая и шафрановая пряжа на фоне белого полотна смотрелась очень нарядно.
– А что потом?
В дверь позвонили, и Айрис, отложив работу, поспешила в прихожую. Открыв дверь, она не сдержала возгласа удивления: на пороге стояли Виктор и тощая девчонка, которую он представил как дочь старьевщика, попавшего в больницу.
— У бедняжки не осталось никого на свете. Поскольку Таша в отъезде, я привел ее к вам: позаботьтесь о ней, пока ее отец не поправится.
– Откуда я знаю? В гостиницу, наверно, устроюсь. Только не здесь. Хочу из Англии уехать.
— Конечно! А где ее вещи?