– Полагаю, вы говорите это, потому что пытаетесь продать вашу книгу, – бросил он.

– Постойте-постойте, – вмешалась ведущая, – оставим это для шоу.

Женщина с бирюзовыми ногтями уже делала пассы, подавая знак, что пора начинать следующий эпизод. Ведущая вынула изо рта жвачку, завернула в бумажку и передала ассистенту. Секунду спустя зажглась индикаторная лампочка, и ведущая подалась к камере, словно собираясь доверить другу какой-то секрет.

– Марбл Мартин, – произнесла она, – гуру этно-еды и автор бестселлера о традиционной еде «Кое-что настоящее» утверждает, что такой вещи, как итальянский кофе, не существует. Однако главе «Кофе топ» Ренцо Барале не нравятся эти слова. Что скажете на это, Марбл?

– Я не говорю, что нет такой вещи, как итальянская культура кофе, – ответила Марбл. – Италия знаменита купажированием кофе и техниками его заваривания. Лично я обожаю неаполитанский эспрессо. Я просто говорю, что во многих случаях нельзя игнорировать сельскохозяйственный и исторический вклад других стран и предъявлять права на стопроцентную кулинарную традицию.

– Мы не пытаемся игнорировать, как вы сказали, вклад других стран, – заявил кофейный гуру. – Наш высокосортный кофе купажируется из зерен, поступающих из десятка разных стран, и мы ценим их происхождение. Но именно мы отбираем зерна для наших купажей, именно мы изобрели техники заваривания кофе, делающие итальянский кофе лучшим в мире.

Свитер кофейного гуру, заметила Марбл, был цвета Атлантического океана.

– Я хочу сказать, – продолжила она, – что некоторые продукты питания появляются, с последующим развитием их производства, в рамках специфической географической зоны или пищевой культуры. Другие импортируются и, да, со временем находят свою нишу в новой культуре, но они не попали бы туда без дальних путешествий, коммерческого обмена и, во многих случаях, эксплуатации.

– Мы не эксплуатируем производителей кофе из других стран, – возразил Знаток Кофе. – Мы покупаем зерна, заключая соглашения о торговле на условиях взаимной выгоды.

– Я не имела в виду, что ваша компания эксплуатирует производителей кофе, а лишь указала на тот факт, что некоторые продукты, в том числе привычные ингредиенты многих европейских рецептов, производятся в других странах, где в прошлые века торговля ими зависела от рабского или весьма низкооплачиваемого труда. Например, сахарный тростник. – Марбл поняла, что кофейный гуру наконец стал слушать ее. – А это вызывает в памяти другой пример. Что скажете о классическом рождественском фруктовом торте? В Британии его часто готовят с тростниковым сахаром из тропиков. На Карибах его делают с изюмом и смородиной, импортируемыми из более холодных стран. Моя бабушка, англичанка, прожившая многие годы на Тринидаде со своими родителями-миссионерами, пекла божественный ромовый торт в карибском стиле. Она называла его черным тортом. Но разве он действительно карибский? В этой части света сахарный тростник прежде не рос. Его завезли из Африки, а туда он попал, в свою очередь, из Азии. Так скажите мне, чей это торт? – Марбл тихо засмеялась над собственной логикой. – Не всегда можно сказать, где заканчивается одна культура и начинается другая, – добавила она, – особенно в кулинарии. В моей книге рассматриваются семейные традиции, присущие одной географической зоне и культуре или, по меньшей мере, так долго привязанные к местному сельскому хозяйству и традициям, что если у этих рецептов и есть корни, то для более внимательного изучения нам придется вернуться назад более чем на тысячу лет. – Она потянулась за экземпляром своей новой книги и подняла его повыше, чтобы камера сфокусировалась на обложке. – Так что я могу рассматривать, к примеру, французский мед во французском рецепте или валлийскую соль в валлийском рагу. Для меня они отличаются от упомянутого мной ромового торта, в котором могут использоваться ром с Ямайки, портвейн из Португалии, смородина и изюм из Северной Америки или Европы, финики из Туниса и специи из Индонезии.

– Значит, вы кулинарный пурист, – заметила ведущая.

– Отнюдь, – ответила Марбл. – Диаспора еды, так же как диаспора людей, помогает в формировании многих культурных традиций. Но меня действительно восхищают аборигенные сельскохозяйственные культуры, как и местные кулинарные традиции, и об этом я написала в своей книге.

– А как насчет вашей культуры питания, Марбл Мартин? – спросила ведущая. – Какая кулинарная культура вам по-настоящему близка?

Марбл с улыбкой откинулась назад.

– Мои вкусы – это отражение меня самой, а я, как и многие другие люди, представляю собой некую сумму слагаемых. Я родилась и прожила много лет в Лондоне. Отец – с севера Англии, а бабушка по материнской линии росла в семье миссионеров в Вест-Индии. В детстве у меня были разнообразные предпочтения в еде, но мои любимые блюда – родом с Карибов.

– Например?

– По утрам в холода мама обычно готовила кукурузную кашу, как в свое время делала и ее мать, с добавлением ванили и мускатного ореха.

Для Марбл кукурузная каша была чем-то божественным. Когда горячая каша остывала, на ее поверхности образовывалась толстая корочка. Разламываешь ее ложкой – и над тарелкой поднимается струйка пара с пряным молочным ароматом.

– Но нельзя сказать, что этот рецепт появился в семье моей бабушки, – пояснила Марбл. – Ее родители переняли такую традицию, пока жили на Карибах, а потом привезли ее домой в Британию. А специи изначально импортировались из Азии. Так что, полагаю, это делает меня продуктом пищевой диаспоры. – Марбл с улыбкой повернулась к кофейному гуру. Она ощутила в его одеколоне нотку бергамота. – Итальянцы готовят что-то более густое, чем кукурузная каша. Это полента, которую можно подать с пикантными тефтелями под соусом. Конечно, кулинарная история с кукурузой началась не раньше, чем Христофор Колумб привез этот злак из Нового Света в Европу. Однако вместо вариаций на кукурузную тему в моей книге вы найдете рецепт древней поленты из конских бобов и полбы – подобное блюдо задолго до открытия Америки могли бы подать к столу у древних римлян. Есть также другой рецепт с использованием каштанов.

Знаток Кофе закивал. После шоу он попросил у Марбл визитку, вручив ей собственную, и пригласил посетить головной офис его компании, когда она снова окажется в этом городе. Она почти пообещала, что придет. И кстати, заметила, какие у него мозолистые, хотя и ухоженные, руки. При следующей встрече он объяснит, что любит заниматься садоводством и к тому же играет на гитаре. Он скажет, что хочет снова с ней увидеться, хочет узнать ее ближе.

И Марбл ответит, что эта мысль ей нравится… Правда, ей мешало растущее чувство неуверенности. Дело в том, что она точно не знала, кто она такая: да, кто эта персона, которую Знаток Кофе, если верить его словам, хочет узнать ближе? Еще несколько лет назад в «презентации для лифта»[32] Марбл описала бы себя как «искусствоведа родом из Лондона, ныне эксперта по питанию». И добавила бы, что она еще и мама. Но в данный момент Марбл просто сказала: «Я пишу о еде с сильной привязкой к месту». Потому что это было броское выражение, хотя и неточное, и потому что она не хотела в тот момент говорить о своей жизни ничего другого.

Рецепт любви

Пребывание Марбл в Италии было предсказуемо. Она приехала из Британии для изучения истории искусств и осталась из-за любви к мужчине. Но поначалу было только искусство. И еда, конечно. Однажды она рассматривала древнеримскую мозаику с изображением блюда с грибами, и ей в голову пришла мысль написать книгу историй, связанных с традиционными рецептами.

Книга начиналась как хобби, любимое дело. Позже, когда Марбл стали приглашать на телевизионные шоу и конференции, она подумала: а почему бы и нет? Разве люди постоянно не открывают себя заново? Схема Марбл была проста. Она исследует один традиционный рецепт, затем отыщет какую-нибудь забавную историю в современной семье, сообществе или ресторане, где этот рецепт был в ходу.

Помимо рельефа и климата пища зачастую отражает историю: кто кого колонизировал, кто где находился в военное время, кому и чем приходилось кормить детей в голодные годы. И конечно, кулинария также касается географии, поэтому Марбл решила сфокусировать внимание на традиционных блюдах на основе местных ингредиентов и продуктах, которые производятся в данном регионе более тысячелетия.

Марбл давно поняла одну шокирующую вещь: заработать себе на жизнь изучением искусства или археологией – задача почти невыполнимая, в то время как разговорами о питании можно сколотить целое состояние. Она смотрела телевизионные реалити-шоу, она видела заголовки книг в Интернете. Итак, у Марбл созрел план. Она заявит, что будет рассказывать о рецептах, а на самом деле поговорит об истории, культуре и всем таком прочем.

Первым шагом в плане Марбл было изменение имени. Она предприняла тщательно подготовленную кампанию, добиваясь того, чтобы в социальных медиа ее упоминали как Марбл, а не Мейбл. Потом она подала заявку на грант для изучения истории кулинарных рецептов. Старинные рецепты как действующие лица культурных нарративов и семейных хроник.

И вот так она познакомилась со своим будущим мужем. Ее пригласили рассказать богатым туристам о выращивании полбы в Умбрии, а он приехал сюда на уик-энд из Рима, чтобы попрактиковаться в английском.

Химия между людьми – странная штука. Много позже Марбл сумеет перечислить несколько моментов, позволивших установить связь между ней и мужчиной, за которого она в конечном счете выйдет замуж, но суть в том, что химия между ними возникла сразу, как ветерок, который пролетает над оливковой рощей и заставляет мириады крошечных листьев шелестеть, отливая серебром в солнечном свете. Не только секс. Химия. Последнее определяется не только первым.

Уже через минуту после знакомства она могла представить себя с ним в постели, но с той же легкостью воображала, как, взявшись за руки, они бредут по мосту, разговаривая о еде, споря о политике, просто болтая о разных пустяках. Но в то время Марбл понятия не имела, какой может быть любовь, когда она все усиливается, несмотря на возникающие культурные и личностные различия, несмотря на споры и разочарования. Тогда она еще не знала, что через несколько лет другой человек может стать частью ее ДНК.

Когда у тебя такой богатый любовник, можно с легкостью решиться на замужество. И вот они вместе – молодая англичанка и итальянец средних лет, в 1990-е путешествующий из города в город. Разумеется, Марбл понимала, о чем думают люди. Богатый бизнесмен и охотница за деньгами, вероятно готовая на крайние меры. Но когда ее замужество действительно окончилось, все произошло не так, как ожидали многие.

Однажды в субботу вечером Марбл легла спать немного навеселе после вечеринки, на которой они побывали, а на следующее утро проснулась вдовой. Ее муж мирно умер во сне – подумать только! Правда, это случилось по меньшей мере лет на сорок раньше предполагаемого срока.

Еще долгие годы Марбл будет мерещиться характерное постукивание – муж, вставляя ключ в замочную скважину, задевал портфелем о входную дверь. Марбл будет по-прежнему разбирать его половину кровати, как привыкла это делать, ожидая его позднего возвращения. Она будет воображать, как говорит маленькому сыну: «Это твой папа, милый, он пришел домой». Только ее муж умер слишком рано, так и не узнав своего ребенка.

Сахар

Марбл вызвали в кабинет исполнительного директора из-за эпизода с сахаром. Она уже несколько месяцев не была в офисе Джорджа, с тех пор как начала встречаться с кофейным магнатом. В этом не было необходимости. Она виделась с Джорджем не чаще, чем того требовали деловые отношения между главой медийной компании и одной из звезд телешоу. Во всяком случае, когда она возвращалась в Лондон, они обычно вместе обедали.

Иногда к ним присоединялась жена Джорджа Дженни. Марбл нравилось видеть их вместе. Поддразнивания, шутливые протесты, касания рук. Джордж был хорошим парнем, и Марбл переживала, что сегодня он чувствует себя неловко. Ему позвонил влиятельный зритель по поводу эпизода с сахаром. На языке Джорджа это означало, что ему на персональную линию связи в обход редакционной группы позвонил богатый рекламодатель с жалобой на шоу.

– Это было слово на букву «с»? – спросила Марбл.

– Полагаю, да, – ответил Джордж.

Марбл в той передаче напомнила публике о вещах, известных каждому, поскольку кто-то из зрителей написал в прямом эфире: почему она не описывает больше рецептов с тростниковым сахаром?

«Как знают многие мои зрители, я уделяю основное внимание традиционной, местной еде. В некоторых старых рецептах, объявленных традиционными, используется тростниковый сахар, но я предпочитаю говорить исключительно о еде на основе ингредиентов местного происхождения, о блюдах аборигенной кухни, о продуктах, производимых в данной местности по крайней мере тысячу лет. Поэтому я стараюсь не касаться рецептов с использованием тростникового сахара, если только они не происходят из Азии, где, насколько нам известно, они возникли. Тростниковый сахар проделал долгий путь из туземных территорий, его перевозили из Азии в Африку и другие части света, включая обе Америки. К началу семнадцатого столетия сахарный тростник и сладкая жидкость, отжимаемая из его стеблей, завоевали популярность в странах Карибского бассейна, превращая одних людей в королей коммерции, а других – в рабов».

Марбл гордилась этим эпизодом.

– Ну не сердись, Марбл, – говорил Джордж. – Я лишь довожу это до твоего сведения. Просто ты уже поспорила в передаче с тем итальянским кофейным магнатом на тему об эксплуатации производителей. А теперь говоришь, что любая еда, производимая в Европе с сахаром, не может считаться традиционной.

– С тростниковым сахаром.

– А?

– Тростниковым. Не сахаром из сахарной свеклы.

– Верно.

– И не просто традиционная.

– Что?

– Местная. Традиционная еда из продуктов местного происхождения.

– Правильно.

– К тому же мы не спорили с кофейным гуру, у нас просто было расхождение во взглядах. В итоге он понял мою мысль.

Фактически тогда между Знатоком Кофе и Марбл возникло лишь несколько напряженных моментов, после чего они выговорились на том шоу, через месяц поужинали вместе, засидевшись допоздна, а спустя неделю провели уик-энд в Милане и, перед тем как расстаться и разъехаться на поездах по разным городам, попрощались долгим нежным поцелуем. Но она не собиралась рассказывать об этом Джорджу. Ведь он сразу подумает о том, что ее покойный муж тоже был итальянцем. Она не хотела, чтобы Джордж жалел ее.

– Просто тебя должны воспринимать как эксперта по питанию, а не как политического комментатора.

– О чем ты говоришь, Джордж? Неужели я должна просто давать рецепты, ничего не рассказывая людям о еде, о том, откуда она появилась? Я этим не занимаюсь, я не шеф-повар. Ты же знаешь, я занимаюсь происхождением разных видов пищи. И если рассказывать о том, как еда перемещается по свету, то невозможно не затронуть стоящие за этим социальные, экономические и политические факты. Это не значит, что я даю политический комментарий.

Джордж поднялся, обошел письменный стол и сел в кресло рядом с Марбл.

– Марбл, я твой большой поклонник, и ты это знаешь. Мне так понравился тот эпизод со стручками бамии!

– Ты поклонник денег, которые я приношу, – подняв бровь, заметила Марбл.

– Денег, позволяющих тебе делать шоу на свой вкус, – парировал Джордж.

– О-о, сейчас ты просто придираешься.

– А ты ведешь себя как дива.

Оба рассмеялись.

– Но Джордж, я, право, не знаю, чего ты от меня ждешь. Ты пытаешься меня контролировать?

– Уф, я даже не знаю, чего от тебя жду. Нет, я не пытаюсь тебя контролировать, но может быть, в следующий раз тебе следует более вдумчиво выбирать выражения? Безусловно, необходимо уделять внимание истории, но мы же не хотим, чтобы наши зрители испытывали чувство вины, съев полную ложку сахара.

– А-а, – медленно кивая, выдавила Марбл.

– Тебе же известно, что наша цель – продажа дистрибьютерских прав на международные рынки.

– Мм-гм, – промычала Марбл. Поднявшись, она наклонилась к Джорджу и клюнула его в щеку. – Как там Дженни?

– Хорошо. Скучает по детям. Почему бы тебе не заглянуть к нам? Для Дженни будет проще в конце дня. Обед – это всегда напряжно.

– Обязательно. Я ей позвоню.

Марбл не сердилась на Джорджа, но телефонный звонок ее немного разозлил. Вернувшись домой и сев за письменный стол, она кликнула на веб-ссылку, открыв тот эпизод с сахаром.

«Полагаю, мы не можем в полной мере притязать на традицию, если не желаем признавать то, что на протяжении длительного времени заимствовали из других культур, хорошо это или плохо».

Сидя за столом и наблюдая за своим выступлением на экране, Марбл поняла, о чем будет ее следующая книга. Она повернет на сто восемьдесят градусов. Взяв карандаш, она написала: «САХАР».

Ванда

Она была прелестной девочкой, старательной и милой, в меру озорной и никогда не попадала в настоящие неприятности. Но много позже дочь Ванды Мартин испытала жестокие удары судьбы. После внезапной кончины мужа ей пришлось тяжко, и она с трудом доносила ребенка до положенного срока. Ванда и ее муж умоляли Мейбл остаться в Лондоне, но та настояла на возвращении в Италию с ребенком. И шестнадцать лет спустя она продолжала оставаться там, хотя ее сын бо́льшую часть года проводил в пансионе здесь, в Британии.

Слава богу, Мейбл время от времени наведывалась в Лондон по делам. Ванда испытывала счастье, когда дочь была рядом с ней. Ее радовали вполне обыденные вещи: поездка на велосипеде к дочери, совместное чаепитие в ее квартире. Пока Мейбл вглядывалась в ноутбук, Ванда осторожно поливала ее орхидеи. Еще несколько минут, и Ванда отправится домой, но сначала привалится бедром к спине дочери и прочтет несколько строчек на экране.

– Нет, мамочка, – заслоняя ладонями монитор, говорит Мейбл.

Ванде нравилось, что ее дочь, которой было уже без малого пятьдесят, продолжает называть ее мамочкой. Ей все же удалось что-то подсмотреть.

«Сахарный тростник. Растение со стеблями толщиной с бамбук, из которых получают сладкий сок, в конечном счете изменивший мир».

– Я правда не хочу, чтобы сейчас кто-то читал это, мамочка.

– Что это такое, дорогая?

Не поднимая глаз, дочь ответила:

– Хочу написать новую книгу. Это просто заметки, которые пригодятся мне, когда я вернусь домой.

Мейбл сказала «домой»? Или Ванде послышалось и она произнесла «в Рим»?[33] Нет, она не сказала «домой». Потому что ее дом здесь, в Лондоне, рядом с ними. Здесь средоточие всего того, что нужно в жизни ее дочери и внуку, разве нет? Достижению этого посвятили свою жизнь Ванда с мужем. Ибо прежде всего они были мамой и папой Мейбл.

Тогда

Потому что деньги решают все

Поскольку деньги решают все, смуглого младенца женского пола, рожденного зимой 1969 года незамужней секретаршей из Вест-Индии, не отдали на усыновление по официальным каналам, а вместо этого передали прямо в руки обеспеченной супружеской паре из Лондона, щедро заплатившей за эту привилегию приюту для матерей-одиночек. Ванда и Рональд Мартин не расценивали это как покупку младенца. Они расценивали это как ускорение процесса. Они заполнили заявку, прошли собеседование. Они ждали и ждали, не теряя надежды. Но в конце концов почти потеряли ее.

К тому времени как девочка достигла подросткового возраста, ее приемные родители, оба белые, давно уже поняли, что она, вероятнее всего, принадлежит к так называемой смешанной расе, но предпочитали этого не замечать. Во всяком случае, само понятие расы уже устарело, разве не так? Но их дочь действительно внешне сильно отличалась от них. Более смуглая, более высокая и плотная. Они сказали ей, что она похожа на одного из своих дедов. Себе они говорили, что она всегда была и остается их девочкой, их малышкой и никто никогда этого не изменит.

Рост

И только когда Мейбл Мартин расцвела, достигнув поры девичества, ее начала беспокоить непохожесть на родителей. Вскоре после того, как тот вонючий американский сопляк из школы облапал ее, назвав шоколадкой, ее стала донимать мысль о том, что она переросла парня из семьи Рэндалл – тот жил через два дома от нее, и она неожиданно и отчаянно в него влюбилась, – хотя раньше ее мало волновал собственный бюст и рост.

К своим семнадцати годам Мейбл была выше и гораздо крупнее родителей. Ее мать говорила, что дочь унаследовала свою стать, а также нос от деда с материнской стороны, которого Мейбл не знала, но который смотрел на нее с истертого, пожелтевшего снимка, стоявшего на туалетном столике матери. «Видишь?» – с улыбкой спрашивала мать. Нет, Мейбл не замечала сходства, но тоже улыбалась и кивала.

Почти тридцать пять лет спустя Мейбл, теперь Марбл, сидя под феном в салоне красоты в Риме, ощутит вибрацию своего телефона. Увидев всплывающее на экране слово «имущество», она моментально поймет: имейл от американской юридической фирмы, название которой она видит впервые, имеет какое-то отношение к тому факту, что росту в ней шесть футов и что лицо ее лишено розового оттенка, присущего коже обоих родителей. Марбл осозна́ет, что бо́льшую часть жизни ждала этого письма.

К тому времени ей будет совершенно ясно: если ее мама и папа все эти годы лгали ей относительно ее происхождения, то лишь из любви, или от страха, или от того и другого вместе. Потому что при получении письма именно эти чувства нахлынули на Марбл и заполнили каждую клеточку ее тела. Любовь к родителям, страх перед тем, что она может узнать, что может почувствовать. Да, в основном страх.

Ведь независимо оттого, что в ее жизни всегда присутствовали папа и мама, которые любили и баловали свою дочь, помогали ей осуществить мечты юности, в душе Марбл не утихал смутный ропот – он гнездился где-то глубоко и с годами звучал все громче. Внутри занозой сидело ощущение, что кто-то много лет назад мог решить, будто малышка Мейбл не стоит любви и заботы.

Когда родился ее сын и одутловатое личико новорожденного начало принимать более четкие очертания, сомнения Марбл по поводу своей родословной только усилились. Его красноватая, испещренная жилками кожа постепенно приобрела ровный темно-оливковый оттенок, и у него отросли мягкие пышные волосы.

– Твой внук ничуть не похож на тебя, правда, мама? – однажды язвительно выпалила Марбл.

– Нет, не похож, дорогая, – ответила мать. – Ты сейчас держишь на руках маленького итальянского мальчика, вот в чем дело.

Это могло бы стать весомым аргументом, не будь муж Марбл блондином с бледной кожей. Когда ее сын Джио достиг подросткового возраста, единственное, что проявилось в нем с отцовской стороны, был его веснушчатый нос.

Отправив Джио в пансион в Британии, Марбл продолжала жить за границей бо́льшую часть года. Она боялась, что, если будет проводить много времени с отцом и матерью, они заметят в ее глазах растущее сомнение. Она не раз касалась этой больной темы, замечая, что родители не расположены обсуждать возможность ее появления на свет в другой семье.

Иногда Марбл чувствовала себя глубоко обиженной. На других. Глядя, как у мамы с папой с возрастом истончаются руки и сутулятся плечи, она испытывала чувство вины. Сына она считала самым прекрасным даром в своей жизни. Наверное, родители чувствовали то же самое по отношению к ней. Должно быть, волновались, что могут потерять ее. Как будто это было возможно.

Или все же было?

Сейчас

Миссис Беннет

Б и Б, вы, наверное, думаете, что по прошествии пятидесяти лет я могла бы уже смириться с мыслью, что никогда не найду своего первого ребенка, но это не так. Точнее говоря, мне было особенно трудно жить с этим после смерти вашего отца, когда я чувствовала себя такой одинокой. Как вы знаете, мне было так плохо, что я взяла свой борд, поехала на мыс и едва не сломала себе шею. Глупо, понимаю, но не могу сказать, что бесконечно сожалею о своем поступке, – ведь, как ни странно, именно несчастный случай привел меня к вашей сестре.

Не окажись я в больнице, после чего мне назначили обследование, я вряд ли узнала бы так скоро о своей болезни. В те дни я еще чувствовала себя хорошо. Так что, если бы врачи не начали химиотерапию и я однажды не осталась бы дома, сидя перед двумя флаконами пилюль и имея силы лишь на просмотр видео на компьютере, вы могли бы не услышать мою историю целиком.

Б и Б, вы знаете, что я делаю эту запись, потому что не надеюсь прожить долго. Не буду лгать, мне тяжело уходить так рано. Но за этот краткий промежуток времени, начиная с того дня, когда у меня возникла дурацкая идея покончить с собой, мне довелось испытать счастье, которого хватило бы на всю жизнь. А теперь я хочу поделиться им с вами.

Чайот

Элинор Беннет как раз закончила заполнять свой органайзер для таблеток на неделю и сидела за ноутбуком, выискивая данные о питательной ценности различных блюд, поскольку решила, что единственный способ замедлить прогрессирование своей болезни, если таковой вообще есть, – это диета. Она чувствовала, как препараты вымывают «добро» прямо из ее семидесятилетних костей. Пока она читала статью в Интернете, на экране всплыла одна из этих надоедливых реклам с изображением чайота, мексиканского огурца. Вид его колючей зеленой кожуры напомнил Элинор о ранних годах жизни на острове.

Когда исчезла мать Кови, Перл проявила к девочке поистине материнское участие и каждый вечер перед уходом домой крепко обнимала ее. Ее объятия, отдающие тальком, дарили большое утешение покинутому ребенку все дни недели. Кроме понедельника, потому что в понедельник вечером варился особый суп. Не буйабес, не перечный суп, а говяжий с овощами, в том числе с этим ужасным чочо.

В Калифорнии Элинор научилась называть этот овощ чайотом. Она обнаружила, что чочо, местное название чайота, звучит как слово, которым испаноязычные люди называют женские гениталии. После всех лет неприятия этого пузатого, зеленого, как ящерица, овоща, воняющего помоями, эта необычная ассоциация вызвала у Элинор извращенное чувство удовлетворения. Ей нравилось думать, что, будь чочо человеком, он бы немного смутился. Она не могла даже представить, что однажды он, этот овощ, вызовет у нее большое потрясение.

Одного вида чайота на экране компьютера было достаточно, чтобы уголки губ Элинор опустились, но она все же кликнула на видеосюжет. Рассказчица объясняла, что чайот появился на одном сельском рынке в Италии.

«Не в Карибском регионе, – продолжила ведущая, – не в Азии, а прямо здесь, на юге Европы».

Элинор знала эту женщину… В ее голосе было что-то знакомое. В этот момент камера переместилась вверх, с чайота на полную шею рассказчицы, потом скользнула выше, и миссис Беннет поймала себя на том, что всматривается в глаза женщины средних лет, весьма похожей на нее, только кожа у той была светлее, а волосы – темнее. А голос, как поняла теперь Элинор, сильно напоминает ее собственный.

Все происходило здесь, прямо у нее перед глазами, но Элинор твердила себе, что это невозможно. Невозможно, чтобы она долго и тщетно разыскивала дочь и вот теперь та просто появилась на экране компьютера. Ее крошка Матильда. Это невероятно. Или все же… На видео было имя. Элинор открыла окно поиска и набрала: «Марбл Мартин». Вот ее фотография. А вот биографическая справка. Она родилась в Лондоне в 1969 году. Эта женщина – ее малышка Матильда. Элинор чувствовала, это правда, потому что ее сердце внезапно начало расти, шириться, заполняя давнишнюю пустоту.

Несмотря на потрясение, Элинор сумела уловить иронию момента. В самые горькие ночи за прошедшие пятьдесят лет, пока она лежала, обессилев от тоски, заново переживая потерю первенца, пока безуспешно разыскивала свою дочь, скрывая боль от мужа и младших детей, она мысленно обращалась к вечерам понедельника из своего детства, когда ее главной заботой было уклониться от ужина с чайотом, когда она еще надеялась, что мать вернется домой… В то время она не знала, что можно любить ребенка, даже если его насильно затолкали тебе во чрево.

Отныне воспоминание о том, как ее заставляли съесть дымящуюся миску «понедельничного» супа и как после этого она тонула в теплых объятиях Перл, стало для нее самым большим утешением.

Прогноз

Прогноз. Прогноз. Прогноз.

Все эти годы Элинор хотела одного: найти свою первую дочь. Теперь, узнав, кто она и как связаться с ней, Элинор осознала, что не сможет это сделать. Слишком поздно. Это было бы неправильно: неизлечимо больной, незнакомой и непрошеной войти в жизнь дочери для того лишь, чтобы сказать, что ее биологическая мать скоро умрет.

– Думаю, она все-таки захочет познакомиться с тобой, – утверждал Чарльз. – По-моему, она будет признательна, услышав, что ты постоянно искала ее и на самом деле вовсе не хотела отказываться от нее. Представь, какой это будет для нее подарок.

Чарльз был великодушным. Он умел быть убедительным. Но на следующее утро Элинор уже передумала.

– Все происходит слишком быстро, – сказала она Чарльзу. – Сначала пусть узнают другие мои дети. Потом мы сможем позвонить ей. – Элинор взяла Чарльза за руку. – Жаль, что для нас все так обернулось, – вздохнула она. – Эта дурацкая болезнь…

Наклонившись, Чарльз поцеловал ее в лоб, потом в щеку, потом в изгиб шеи, зарывшись в него носом, пока она не засмеялась.

Ее малышка

Она позвонила ей один раз, но не осмелилась заговорить.

У Элинор был номер мобильного Марбл Мартин в Британии. Из кипы бумаг, которые дал ей Чарльз, Элинор вычитала, что Марбл жила на два города, переезжая из Лондона в Рим и обратно. Еще Элинор узнала, что Марбл – это что-то вроде сценического псевдонима, а при крещении ее нарекли Мейбл Матильдой. Сердце Элинор сильно забилось, когда она впервые услышала второе имя своей дочери. Матильда – так звали ее пропавшую мать. Люди, удочерившие ребенка Элинор, сохранили данное ею имя.

Она соберется с духом и позвонит в другой раз. Не хотелось пугать или даже шокировать Матильду, и ни к чему подводить людей, которые растили ее, любили и пятьдесят лет считали своей дочерью. Это нужно было сделать тактично. К тому же дочь может отказаться разговаривать с ней. Элинор и к этому должна быть готова.

А пока довольно было услышать, как дочь говорит: «Добрый день. Привет!» Каково это – услышать эхо собственного голоса на другом конце линии. Это подтверждало, что после всех лет разлуки малышка Элинор продолжает оставаться ее частью, что, отлученная от ее груди, она взяла что-то с собой.

Игуана

Когда зазвонил телефон, Марбл лежала на спине, наблюдая за игуаной. Она думала, что правильно сделала, приехав на этот дальний пляж. Как она ни старалась, ей не удавалось примириться со своими сомнениями относительно родителей и своего происхождения. Надо было подумать. Лучше всего думать в таком месте, где никто ничего от тебя не ждет. И она такое место нашла. Она поняла это в тот самый момент, как увидела нацеленный на нее сверху блестящий черный зрачок. Пока она любовалась игуаной, та испражнилась на песок почти под самым носом у Марбл, но ее это нисколько не смутило.

Это существо с бахромчатым гребнем вдоль спины застыло на ветке дерева, вцепившись в нее гибкими пальцами, – настоящее произведение искусства. Марбл перевела взгляд на бирюзовые волны, накатывающиеся на белоснежный песок, вдохнула пряный запах собственной кожи, разогретой на солнце, потом стала просматривать в планшете заголовки новостей.

Пожар на атомной электростанции во Франции, очередное сильное землетрясение в Италии, беженцы, тонущие в Средиземном море. И почти повсеместно боевые действия. Люди сталкиваются с проблемами, большими проблемами, но у Марбл есть и собственные трудности, на которых она хотела сосредоточиться в течение этих нескольких дней. Забыть о фотосессиях, микрофонах и залах заседаний, позволить чувствам свободно воспарить. Праздно глазеть на пятнистую ящерицу величиной с ее собаку. Марбл подумала об оставленной дома собаке, понадеявшись, что соседский парень не станет ее перекармливать.

«Как дела, щен?» – обычно обращался к ее собаке этот мальчик, а Бобби всегда радостно подскакивал. Маленький сосед, теперь уже почти мужчина, ходил в одну начальную школу с Джио, лазал вместе с ним по деревьям, часто заглядывал к сыну, когда тот приезжал из пансиона на каникулы. Когда Джио снова возвращался в Англию, соседский мальчик садился на ступеньки их дома и водил палкой по земле, пока Марбл не открывала дверь. Шли годы, и она старалась не смотреть на его раздавшиеся вширь плечи, на пушок над верхней губой; этот мальчишка рос и мужал у нее на глазах, в то время как сын был далеко. Но парень знал Джио, можно сказать, с пеленок, поэтому однажды Марбл предложила ему: «Хочешь присмотреть за моей собакой?»

Игуана задвигала шеей, потом вновь застыла, как серо-белое изваяние. Марбл закрыла глаза, представляя себя ящерицей, превращающейся в покрытый мхом камень, спящей в долгие часы прохладной ночи и оживающей лишь от солнечного тепла. Она была поглощена этой мыслью, когда завибрировал ее мобильный.

Незарегистрированный номер.

– Алло? – отозвалась Марбл.

Никто не ответил, но она услышала легкий вздох.

– Алло-о?

Ничего. Сигнал пропал.

Немного подождав, она отложила телефон. Она понимала, что человек перезвонит, если это важно.

Но никто не перезвонил.

Сейчас

Наследие

Бенни в ванной моет руки, глядя на себя в зеркало. Она всегда замечала свое сходство с отцом. Плюс кривоватая улыбка, как у матери. Теперь она знает, что еще унаследовала с материнской стороны. Например, цвет кожи. По сравнению с братом и родителями у Бенни настолько светлая кожа, что она могла бы усомниться в своем происхождении, не будь она так похожа на Байрона. Вероятно, эта особенность досталась ей от отца матери.

Раньше ее никогда не волновало, что она мало знает о своей семье. Бенни и Байрону с детства внушали, что их родители – сироты. Некоторые вопросы оставались без ответов, и это было в порядке вещей. Они всегда были афроамериканской семьей родом с Карибов, из клана с тайными историями и малоизученной культурой.

Теперь у Бенни просыпается интерес к истории поколений, предшествующих ее родителям, прибывших из отдаленных регионов, интерес к их жизни, к различным культурным влияниям. Бенни также задумывается о наследии другого рода, о духе неповиновения, исходящем, как она понимает теперь, от ее матери. Мать, вопреки чьим-то ожиданиям, чьим-то представлениям о том, какой женщиной ей следует быть, тоже боролась за право выбора своего пути. Ее мать тоже захлопывала за собой двери и шла вперед.

Если бы только она сказала об этом раньше.

В своей аудиозаписи Элинор рассказывает, что папа Бенни действительно потерял обоих родителей, только он был уже в юношеском возрасте. После того как Гиббс Грант переехал в Британию для учебы, а потом пропал с радаров, его родные на острове, видимо, решили, что Гиббса, как и многих до него, захватил поток новой эмигрантской жизни. Очевидно, родственники матери пытались его разыскать, но наверняка не могли предположить, что он будет прятаться у всех на виду под измененным именем вместе с женщиной, которую считали погибшей.

Мать говорит о том, что после смерти отца Бенни и Байрона ощущала себя призраком, ведь не осталось никого, кто признал бы в ней человека, каким она действительно являлась. До Бенни начинает доходить вся суть положения матери. Шло время, и Элинор Беннет отдавала себя постепенно, пока не растеряла бо́льшую часть своей идентичности. Семья, страна, имя, даже ребенок. И она стеснялась назвать свои потери. Неужели Бенни и Байрона было недостаточно, чтобы заполнить образовавшуюся пустоту?

Бенни и Байрона действительно было недостаточно.

Бенни снимает с вешалки полотенце, садится на крышку унитаза и зарывается лицом в махровую ткань, стараясь, чтобы брат и мистер Митч не услышали ее рыданий.



Байрон в кухне мелет кофе, глядя на свои руки. Они с Бенни так похожи, они могли бы сойти за близнецов, если бы не девять лет разницы и разные оттенки кожи. Очевидно, Бенни похожа на отца их матери, того Линкока, человека, чьи промахи заставили маму бежать с острова. Будучи потомками жителей Карибского региона, Байрон и Бенни всегда предполагали, что у них могут быть предки с различным происхождением. Но в душе Байрон – калифорниец и прежде всего темнокожий. Это его идентичность. Конечно, по мнению других людей, он, во-первых, во-вторых и всегда, темнокожий, что было бы прекрасно, если бы не исключало всего остального.

Будь у Байрона хоть какие-то сомнения относительно значения цвета кожи в его мире, ему стоило только взглянуть на Бенни. Сестра всегда была небрежным водителем, способным нагнать страх на автостраде, однако дорожная полиция никогда не останавливала Бенедетту Беннет с ее песочной кожей, в то время как у Байрона требуют документы в среднем три или четыре раза за год.

Доходит до того, что Байрон боится ездить вечером. Какое там, он отклоняет приглашения определенных друзей навестить их в определенных районах после определенного часа – не из-за боязни ночных преступлений, а из страха быть остановленным полицией. А в последний раз, покупая новую машину, он выбрал менее эффектную модель, чтобы она не бросилась в глаза человеку, не допускающему, что чернокожий может владеть транспортным средством вызывающего вида. Но Байрон никогда никому не признался бы в этом, разве только Кабелю.

Интересно, как выглядит его британская сестра? Как она ориентируется в своем мире? Байрон не в силах устоять перед искушением. Он заходит в Интернет на телефоне и начинает искать Марбл Мартин. Наверняка в Британии у нее куча подписчиков. Он листает, и кликает, и наконец находит ее фото. Он поражен. Знает ли эта женщина по имени Марбл, думает Байрон, как она похожа на их мать? У Марбл такая же светлая кожа, как у Бенни, но эти глаза, нос и рот невозможно не узнать. Эти глаза, нос и рот – совсем как у его матери, и на Байрона накатывает чувство, похожее на ностальгию.

Байрон открывает морозильную камеру, чтобы положить туда кофейные зерна, и видит круглую форму, завернутую в фольгу. Вот он. Черный торт. Байрон дотрагивается до него. «Я хочу, чтобы вы сели рядом и угостились тортом, когда придет время, – написала мать в записке. – Вы узнаете когда». Теперь он знает это.

Анонимность

Бенни открывает чемодан и достает из него свой серебристо-серый свитер. Она не желает одеваться в черное на завтрашние похороны матери. Встряхнув свитер, она вешает его на спинку старого кресла, стоящего у письменного стола. Она не рассчитывала, что окажется в своей старой спальне. Ни разу она не спала в родительском доме без родителей.

Бенни думала, что проще будет провести эту ночь в другом, нейтральном месте. Она всегда чувствовала себя комфортно среди незнакомых людей – в одиноких поездках, на ничейной территории залов в аэропорту, в арендных автомобилях с их запахом пластика, с гостиничными ключ-картами в кармане, начисто стирающими твою идентичность при выписке. Все эти вещи были лишены эмоциональной нагрузки. Но на этот раз получилось по-другому.

Перед приездом Бенни забронировала гостиницу в округе Ориндж, но, оказавшись в стандартном двухместном номере поблизости от родительского дома, она преисполнилась печали, которую не объясняла даже кончина матери, и на нее веяло холодом, когда она прикасалась к хромированным кранам в ванной, выключателям в спальне, крошечным упаковкам со сливками у кофемашины.

Номер был просторным, чистым, тихим, ковер на полу приглушал звук шагов – что может быть лучше для отдыха после перелета через всю страну! Но гостиница находилась всего в трех милях от родительского дома… Когда Байрон предложил остаться на ночь, Бенни сначала не согласилась. В сущности, Байрон толком не поговорил с ней, упомянув лишь обязательные вещи. Ключи, кофе, кремация. Но, прослушав первую часть маминой записи, пожелав мистеру Митчу спокойной ночи, Бенни взглянула на отцовское кресло и поняла, что не сможет вернуться в гостиницу. Разумеется, могла бы и догадаться, что так случится. В конце концов, она же сразу привезла свой чемодан домой.

Глубина

На кухонной столешнице вибрирует телефон Байрона. Он совсем забыл о назначенном на утро визите к парикмахеру. Стрижка, без окрашивания. Он ничего не имеет против седины на висках, но мастер предупредил: может быть, придется следить за тем, чтобы седины не становилось больше. Байрон отменяет визит, у него мало времени, хотя он знает, что мама не отменила бы. Его мама не пошла бы на похороны, если бы не успела привести в порядок волосы.

Его мать сказала бы, что аккуратная прическа, опрятная одежда, новая рубашка – это признаки самоуважения. Она действительно была подчас консервативна, хотя, как убедился Байрон, это касалось не многих вещей. Но одна из главных мантр матери во времена их с Бенни детства звучала так: «Одевайся с чувством собственного достоинства!» Это не менялось никогда.

Когда Байрон стал работать по специальности, он с удивлением наблюдал за мужчинами-коллегами с ухоженными бровями и женщинами с наращенными волосами. Времена меняются, и люди вправе улучшать свою внешность в соответствии с трендами. Просто он никогда не предполагал, что для геологов, инженеров и математиков станет профессиональной потребностью в любой день недели быть готовыми появиться в «Инстаграме». Это уже больше чем самоуважение – это желание показать товар лицом.

Байрон полагает, что должен быть благодарен соцсетям за то, что множество людей посвящены в его деятельность. Несомненно, он по-прежнему увлечен своей работой. С помощью современной техники гидролокации его команда за одну глубоководную экспедицию может обследовать тысячи квадратных километров, создавая карты высокого разрешения. В иные дни Байрона просто распирает гордость, отчего он заливается счастливым смехом.

Байрон верит, что многие его онлайн-подписчики действительно понимают всю важность подводного картографирования, что дело тут не только в технологии, позволяющей увидеть рельеф морского дна. Это и прогноз погоды, и предсказание цунами, и территориальная оборона, и рыболовство, и прокладка интернет-кабелей, и контроль загрязнения, и многое другое. Это касается нашего будущего. И разумеется, денег. Куда же без них.

Иногда по утрам Байрон лежит в кровати, подолгу глядя в потолок и размышляя о том, какая часть его работы приносит пользу обществу, а какая лишь открывает двери для искателей прибыли, которые воспользуются информацией для добычи драгоценных металлов, редких элементов, нефти и других полезных ископаемых в ранее не обследованных зонах морского дна. Хотя Байрон понимает, что и сам сможет извлечь выгоду из многих исследований.

Люди рассуждают об ответственном управлении природными ресурсами, об устойчивом развитии и умеренном потреблении, однако за двадцать с лишним лет своей карьеры Байрон мало что из этого видел. Он полагал, что, хорошо выполняя свою работу, привлекая общественность, нацеливаясь на директорский пост, он делает доброе дело. Но теперь, когда его родители умерли, он сомневается, что за свою жизнь кому-то помог или что-то изменил к лучшему.

Его родители многим пожертвовали, чтобы дать ему и Бенни хорошую жизнь. Правильно ли он живет? Достаточно ли делает?

Байрон уже не уверен, осчастливили его родители или оказали ему плохую услугу, все эти годы внушая сыну, что он особенный, исключительный человек. По крайней мере, он надеется, что занятие этой профессией имеет значение для ребят, похожих на него и желающих пойти по его стопам, или для тех, кому важно знать, что они успешны и к ним относятся с уважением.

Наблюдение

В 1978 году НАСА запустило на околоземную орбиту первый спутник, созданный для дистанционного исследования океанов планеты. Сорок лет спустя, посещая местные школы, Байрон рассказывал ученикам о чернокожей женщине, менеджере океанографической программы. Но ученикам всегда было интереснее узнать, что та же женщина участвовала в разработке ранних технологий GPS.

Как и большинство людей, Байрон, учась в школе, ничего не знал о подобных технологиях, но его всегда привлекало это направление. Двадцать минут на машине до побережья. Серфинг. Навыки реагирования на землетрясение. Байрон рос, понимая, что Земля и ее океаны находятся в состоянии постоянного возмущения, и ко времени поступления в колледж он знал, что хочет посвятить свое время наблюдению за морями.

Байрон слышит шорох и звяканье в комнате Бенни, которая готовится к похоронам матери. Байрон давно заметил, что дистанционное наблюдение, то есть получение информации о разных объектах без физического присутствия на них, намного проще, чем постижение другого человеческого существа, пусть даже оно находится в одной комнате с вами. Он понятия не имеет, как разгадать Бенни, как разговаривать с сестрой. Не существует приборов, которые помогли бы понять такие вещи.

Прощание

Это не похороны в полном смысле слова. Тела их матери здесь нет. В ближайшее время Байрону и Бенни доставят в урне прах Элинор Беннет. Однако пастор говорит, что здесь, в этой церкви, где Элинор Беннет была волонтером и где обрела так много друзей, присутствует ее дух.

Бенни берет Байрона под руку, и, к счастью, он не отстраняется. Ей кажется, сейчас сгиб локтя Байрона – это единственная ее опора. Бенни старается не думать о тайнах, окружавших жизнь матери. Они с Байроном пока не знают всей ее истории. Им предстоит дослушать аудиозапись, встретиться с сестрой, о которой стало известно только накануне. Им необходимо узнать, осталось ли на их долю воспоминаний хоть что-нибудь от той, прежней мамы.

Пастор попросил Бенни что-нибудь сказать, но она не смогла. Байрон вышел вперед и поблагодарил всех за то, что почтили похороны своим присутствием, добавив, что мама оценила бы их внимание, потом вернулся на место. Слава богу, есть мистер Митч. Во всяком случае, он поднялся и взял слово от имени родных. Или Бенни так показалось. Она перестала слушать после фразы: «Каждый из нас знал Элинор Беннет с разных сторон. Мать, друг, волонтер…» Бенни очнулась от своих мыслей лишь в тот момент, когда Чарльз Митч, сдерживая слезы, сошел с кафедры и, с розовеющими, как пионы, глазами и носом, скользнул на скамью рядом с Байроном.

Люди продолжают говорить речи. Все это становится невыносимым. Бенни прислоняется к плечу Байрона. Байрон накрывает ее руку своей ладонью, и это прикосновение, теплое и сухое, освобождает ее душу от всякого сора.



Кто-то поглаживает Бенни по лицу, заключает в объятия, с нежностью произнося имя ее матери. Бенни уже думает, как бы ей выйти отсюда. Она оглядывает толпу в гостиной в поисках Байрона и видит, что он пробирается в кухню. Идет вслед за братом, и на миг ей чудится, что она видит маму у раковины рядом с ним. Мама шутит и смеется.

Ее мама…

Если бы Бенни услышала раньше о прошлом своей матери! Сбежавшая невеста, вынужденная скрываться снова и снова, пытающаяся обрести точку опоры после очередной потери или неудачи… Знай Бенни об этом, она могла бы рассказать родителям о своих бедах в колледже. И тогда, возможно, между ними не возникла бы эта стена непонимания. Бенни сомневается, что отец одобрил бы ее исключение из колледжа или ее любовные дела, но для Берта Беннета гнев в ответ на плохое обращение с любимой дочерью мог перевесить все прочие соображения.

Но этого не произошло, и Бенни отстранилась. Хуже того, после размолвки с семьей у нее вошло в привычку не высовываться, она старалась ладить с людьми, не раздражать их, чтобы ей не сделали больно. В чем тогда смысл ее эскапады?

По правде сказать, Бенни очень хотела поступить в университет, что совпадало с желанием родителей. Но когда она решила, что стала взрослой и больше никто не будет душить ее свободу, а ее мир скоро расширится до границ нового окружения, оказалось: нет, кроме прочего, существуют жесткие рамки расы, сексуальной ориентации или политики и надо в них вписаться.

По большей части достаточно было чужого взгляда, напоминающего, что она нарушила некие условности. Вроде того взгляда, каким окинула ее белая подруга, увидев, как Бенни выходит из парикмахерской для чернокожих. Или того взгляда, какой бросила на нее однажды чернокожая соседка по кампусу, когда Бенни вошла в общую комнату и стала хихикать с белыми девушками. Или когда на нее поглядывали, но не заговаривали с ней на собраниях кампуса. Но взгляды – штука скользкая, вложенный в них посыл не так-то легко доказать. А вот пинок в лицо – вещь более конкретная.

Девица, толкавшая и пинавшая Бенни, перед тем донимала ее несколько недель. «Думаешь, ты лучше остальных?» – сказала она Бенни в тот вечер. Нет, Бенни не считала себя лучше других. Она просто не понимала, почему она чем-то хуже.

Потом она увидела разочарование в глазах родителей и смущение Байрона. Поэтому уехала в Европу, подальше от них, и начала изучать кулинарию.

В Италии Бенни влюбилась в новый город, в другую женщину и примерила на себя образ того человека, которым могла бы быть. Она думала, что ответом на то, что ее итальянская возлюбленная называла «disagio» – «дискомфорт», могло быть решение остаться здесь, за границей, чтобы удаленность от родного города сделала менее заметной пропасть, пролегавшую между ней и ее родными. Но дискомфорт Бенни преследовал ее.

Однажды она ужинала с интернациональной группой носителей английского языка. Все эти люди были «знакомые знакомых». Они весело и шумно устраивались за общим столом, вдыхая доносящиеся из кухни ароматы и обсуждая названия блюд из меню, и тут кто-то спросил:

– А откуда ты родом?

– Я? – переспросила Бенни. – Из Калифорнии.

Даже несмотря на то, что перед поездкой в Италию Бенни переехала из этого штата в другой, она в душе прежде всего оставалась девчонкой из Калифорнии. Она привезла бы с собой калифорнийский паспорт, существуй такая штука. Поправка: из Южной Калифорнии. Потому что это разные понятия.

Но прежде чем она заговорила о своих родителях, кто-то вылез со словами:

– Бенни родом из Вест-Индии.

Почему другие люди всегда отвечают за нее на этот вопрос? За Бенни, которая и во Флориде-то никогда не была, а тем более на островах? Да и кто в наше время говорит «Вест-Индия»?

– А ты? – не желая вдаваться в подробности, спросила Бенни у другой соседки по столу. Она хотела переключить внимание с себя на кого-то другого.

Женщина, ответившая за Бенни, рассмеялась над ее вопросом:

– Она американка! Не видишь, что ли? Взгляни на эти светлые волосы.

Бенни машинально прикоснулась к своим волосам, к мягким темным завиткам у висков.

Три недели спустя, после размолвки со своей итальянской возлюбленной, Бенни решила, что по окончании курса обучения вполне может вернуться домой. В конце концов, она уже не ощущала большой разницы между жизнью в Европе и пребыванием дома.

Разумеется, Бенни начала забывать, что прежде всего привело ее за границу. Скорее не кулинарная школа, а потребность дистанцироваться от семьи. Потому что легко забыть о каких-то там неурядицах, когда тоскуешь по дому. Оглядываясь назад, Бенни думает, что бо́льшую часть своей взрослой жизни жаждала снова оказаться дома, а теперь, наконец вернувшись, чувствует, что ничто и никогда не было таким, как она полагала.

Мать Бенни ушла навсегда во многих смыслах этого слова, и единственное, что осталось от матери, – это записанный в аудиоформате голос, который не устает доносить до Бенни это послание.

Миссис Беннет

Бенедетта, ты пишешь, что сомневалась, пойму ли я, почему ты не говорила о своих проблемах, но я, разумеется, понимаю. Насилие влияет на жизнь большего числа людей, чем нам хочется думать. И поэтому многие из них вынуждены молчать, а это, в свою очередь, тоже может поменять чью-то судьбу. Когда я забеременела твоей сестрой, все произошло помимо моей воли, и никто из моих близких не знал об этом буквально до сих пор. И мне пришлось сделать так, чтобы и она не узнала. Отчасти поэтому я поддалась уговорам отдать ребенка.

И мне было очень стыдно. Все случившееся явилось для меня полной неожиданностью. В Эдинбурге я считала, что устроилась в хорошую компанию со щедрым работодателем. Я полагала, что мне ничто не угрожает. Позже меня одолевали мысли: «Что я сделала не так? Чем навлекла на себя беду?» Но эти вопросы были неуместны. Подобные вопросы всегда неуместны, когда кто-то намерен причинить нам боль. Но мы все же задаем их, и они тяготят нас. Они могут сокрушить нас. К счастью, тогда я поняла, что мне просто надо уволиться.

Бенни, вот что я хотела сказать тебе при личной встрече, но не могу больше ждать. Когда мы с твоим отцом не выказали тебе немедленного одобрения, не поспешили обнять тебя, ты убежала. Конечно, жаль, что тебе так же, как и нам, не хватило терпения, ты обиделась на нас и поспешила уйти. Это был жест самозащиты. Я была сильно разочарована, но со временем поняла, что могу разделить твои взгляды. Надеюсь, ты не побоишься вновь сделать подобный выбор, если почувствуешь, что тебе это нужно, чтобы выжить. Задавай себе вопросы, но не сомневайся в себе. Это разные вещи.

Просто не думай, что все это может принести успех в твою жизнь, – я имею в виду завязывание знакомств, а потом быстрое расставание. Так ты никогда не получишь легкого разрешения своих проблем. Я прожила достаточно долго и понимаю, что моя жизнь определялась не только низостью одних людей, но и добротой других, их готовностью выслушать меня. И вот в этом-то мы с твоим отцом подвели тебя. Ты не встретила поддержки в родном доме, поэтому не нашла в себе смелости остаться рядом с нами.

Бенни и Стив

Рано или поздно наступал момент, когда вопреки здравому смыслу Бенни отвечала на телефонный звонок Стива, когда он заставлял ее смеяться, когда она соглашалась встретиться с ним. Но на этот раз, услышав гудение телефона в сумке и увидев, что снова звонит Стив, Бенни решает не отвечать. Ни сейчас, ни потом.

– По-моему, подал голос твой телефон, – говорит Байрон.

– Да, – отзывается Бенни.

Она блокирует вызов и смотрит на время. Мистер Митч в патио беседует с кем-то, сидя перед ноутбуком. У Бенни еще есть время поговорить с Байроном. Она поворачивается к брату.

– Байрон, я хочу кое-что рассказать тебе, – произносит она.

Бенни начинает с того, как ее травили в университете. Потом рассказывает про Стива. Поначалу у них со Стивом все было хорошо, пока они не наткнулись на бывшую подружку Бенни. Последовала ссора.

«Но мы же обсуждали это, Стив», – сказала тогда Бенни.

«Прости, – повинился Стив. – Просто никак не могу привыкнуть к этому».

Это, очевидно, относилось к Бенни, к ее сути. Стив считал, что она сбита с толку, растеряна, но Бенни не припоминала, когда в последний раз чувствовала себя растерянной. Она помнила только, что чувствовала себя отвергнутой. Ссора переросла в скандал. Бенни перешла на крик. Стив ударил ее. Потом извинялся, умолял не уходить.

– Мы пытались помириться, – говорит Бенни Байрону. – Иногда я виделась со Стивом. Но ничего не получалось. И Стив становился все более агрессивным. – Склонив голову, она прикладывает ладонь ко лбу. – Байрон, это Стив виноват в том, что вы не увидели меня на похоронах папы.

Она чувствует, как Байрон берет ее за руку. Он глубоко вздыхает, пока она рассказывает ему о том, что произошло в тот вечер, шесть лет назад.

То, что сказал ей Стив в тот вечер, прежде чем швырнуть ее о сосновый стол, было отвратительно. То, что он сказал – прежде чем она схватилась за скатерть, роняя на пол тарелки, приборы, стаканы и свечи, прежде чем упасть лицом в осколки голубой керамической посуды, прежде чем услышать хруст своей левой руки, – было слово, немыслимое, как ей казалось, в устах мужчины, который занимался с ней любовью.

Потому что это была именно любовь, Бенни в этом не сомневалась. Когда она пыталась встать с пола, из динамиков звучал голос Леонарда Коэна. Оба они любили Леонарда Коэна, и Мэри Джей Блайдж, и оперного певца Рене Папе, и оба были наэлектризованы музыкой. И хотя она снова и снова объясняла Стиву, что встречается с ним, потому что хочет этого, вот и все, он продолжал беситься, потому что они опять натолкнулись на Джоани. Что же делать, спрашивала Бенни Стива, если Джоани живет по соседству?

Сначала Стив был просто раздражен. Он не захотел доедать ужин, приготовленный Бенни, он не стал даже пробовать пирог со сладким картофелем. Это новый рецепт, сообщила она. С вымученной улыбкой она убеждала его быть ее дегустатором. Но потом Стив повысил голос, произнес то слово, и не успела Бенни опомниться от шока, как он дернул ее за волосы с такой силой, что вылетела заколка.

Потом удар о стол.

Потом падение на пол.

Потом кровь.

Вот такие дела. Бенни решила немедленно разорвать с ним отношения, только сперва ей пришлось вызвать «скорую помощь». Проведя ночь в отделении экстренной медицинской помощи, Бенни на следующее утро вернулась домой, и тут ей позвонил Байрон, сообщив, что их отец умер.

– Самое скверное вот в чем, – говорит она Байрону. – Я поклялась себе, что больше не увижу Стива, только вышло иначе. Я все надеялась, что он одумается, что ему нужно время, тогда он примет меня такой, какая я есть.

Байрон качает головой.

– Знаю, Байрон, знаю. Нужно было сразу соображать. Просто со мной никогда ничего подобного не случалось. На самом деле я знала, что нельзя допускать такое, но, когда во что-нибудь влипнешь, не видишь того, что очевидно другим людям.

Байрон кивает.

– А теперь я думаю о маме, обо всех испытаниях, выпавших на ее долю, о том, как она говорила: «На что ты готов пойти?» Помнишь, Байрон? И как она заметила в своей аудиозаписи, что иногда самое правильное – это уйти. Может быть, мне не стоило стремглав убегать от всех вас, а вот дверь перед Стивом надо было закрыть уже давно.

Байрон смотрит на Бенни, на эту женщину тридцати шести лет, ростом в шесть футов, и в изгибе рта, и в линии плеч видит маленькую девочку, которая ходила за ним по пятам. Ему хочется крепко обнять ее, но он замечает ее вздернутый подбородок, маленький блестящий шрам на щеке, и что-то останавливает его. Вместо этого он встает и подает ей руку, помогая подняться.

– Бенни, мне очень жаль, – говорит он.

Бенни кивает, не разжимая рта.

– Я серьезно, мне правда жаль. Я вел себя как говнюк.

Она снова кивает, не выпуская его руки. Потом говорит:

– Я тоже.

– Угу, – подняв брови, мычит Байрон.

Оба разражаются смехом.

Красивая девочка

Бенни шесть лет, она бегает взад-вперед по проходу в супермаркете, пока ее мать выбирает продукты. Бенни наталкивается на приятную леди, которая говорит ей, какая она хорошенькая, какая милая. И сколько ей лет? И как ее зовут? Посмотрите только на эти чудесные волосы, восторгается леди, дотрагиваясь до кудряшек Бенни. Та вне себя от счастья. Но тут за ней приходит старший брат, говорит: «Вот ты где, пойдем к маме», а приятная леди пристально изучает высокую темную фигуру Байрона, потом переводит взгляд на Бенни и, поджав губы, отворачивается. Бенни чувствует, что ее восторг улетучивается, она больше не нравится этой леди, но это не важно, потому что брат крепко держит Бенни за руку, сжав длинными коричневыми пальцами ее маленькие бледные пальчики. Бенни знает, что, пока она с Байроном, все будет хорошо.

Бенни

Бенни сидит на маминой кровати. Родительской кровати. Ей следовало бы понять кое-что относительно ее родителей – успешных, идеальных матери и отца, требующих такой степени совершенства от своих детей, что это едва не раздавило Бенни. Она должна была раньше догадаться, что их требования и их сопротивление ее ориентации отчасти объяснялись страхом.

Бенни листает номер «Нэшнл джиографик», лежащий на маминой прикроватной тумбочке. Там есть статья о человеке, покорившем Эль-Капитан без страховки. Господи… Ее мама действительно интересовалась такими людьми. Покорителями гор, Антарктики, теми, кто в одиночку переплывал на судах океаны, кто совершал самые известные заплывы. Бенни, искавшая в этом мире лишь теплоту и комфорт, была рождена кабинетной искательницей приключений.

Нет, не совсем кабинетной. Иногда, вытащив Бенни и Байрона из воды, их мама возвращалась в море одна. Она с каждым разом выводила доску для серфинга все дальше, нацеливаясь на волны, которые были ей явно не по силам. Временами, пытаясь взлететь на высокий гребень, мать здорово расшибалась и с трудом выбиралась на берег. Когда Бенни была маленькой, ее приводили в ужас те моменты, когда мать исчезала в волнах. Но отец, казалось, никогда не тревожился, он лишь смеялся и откидывался на полотенце. И мать, которая еле плелась по песку, тоже смеялась.

Ее родители всегда вели себя так, словно с ними не могло произойти ничего страшного, словно самое трудное для них уже позади. Бенни видела родителей рассерженными или встревоженными, но никогда по-настоящему испуганными – вплоть до того дня, когда усадила их, чтобы рассказать о себе, о той жизни, которую она для себя выбрала. В тот момент в их глазах мелькнуло это новое выражение. Ей нужно было бы осознать, что это не просто неодобрение. Элинор и Берт Беннет опасались, что их дети не сумеют жить в мире с той легкостью, на какую они надеялись, после всего, что родители для них сделали. И поэтому дети стали частью проблемы.

Бенни берет конверт, переданный ей мистером Митчем. Внутри кассовые чеки, взятые матерью из отцовских документов. Авиаперелеты, гостиницы, рестораны плюс страничка, вырванная из календаря 2011 года. Бенни вновь смотрит на адреса и даты, и это для нее как бальзам на душу. Ее отец, оказывается, не раз летал в Нью-Йорк. На календарной страничке он нацарапал разные адреса. Квартира Бенни, ресторан, где она работала, студия, где она занималась живописью по субботам.

После того злосчастного Дня благодарения 2010 года Бенни ни разу не разговаривала с отцом, но теперь она знает, что он никогда не выпускал ее из виду.

Миссис Беннет

Байрон, сынок… В день твоего рождения отец взял в руки твою крошечную ступню и, сомкнув вокруг нее пальцы, взглянул на меня. Эти чувства невозможно описать словами. Потом родилась ты, Бенни, ты улыбалась со дня своего появления на свет, и благодаря вам, детям, и вашему отцу я вновь обрела любовь к жизни. Но не проходило ни дня, чтобы я не думала о вашей сестре. Я постоянно ощущала это как огромную потерю, как смерть любимого человека. Однако я была не единственной, кто ведет двойную жизнь: явную, напоказ, и тайную, запрятанную глубоко.

За все эти годы ваш отец так и не узнал о ребенке, отданном в чужую семью. Я никогда не рассказывала ему о том, что случилось в эдинбургской торговой компании. Просто не могла, мне было так стыдно… Он знал лишь, что начальник заигрывал со мной и что я решила уволиться. Ничего необычного в этом не было. Женщинам часто приходилось идти на такой шаг. Обстоятельства вынуждали их отступать. Вести себя так, словно это чепуха, хотя в их жизни все переворачивалось вверх дном.

Я продолжала повторять себе, что, найди я способ разыскать дочь, Берт узнал бы о ней. Уверена, он бы понял меня, простил за долгое молчание и принял эту девочку. Но ее след потерялся, поэтому я держала все в тайне. Шли годы, и я чувствовала, что у меня уже язык не повернется рассказать об этом вашему отцу.

Я знала, Берт не стал бы винить меня за то, что сделал мой начальник. Но как насчет остального? Муж мог бы задуматься, что привело меня к такому исходу. Ведь я решилась в одиночку отправиться в Шотландию после смерти Элли. За четыре года до этого я осталась на нашем острове со своим отцом, вместо того чтобы уехать с Бертом, о чем он умолял меня. В конце концов я не сумела воспрепятствовать тому, что агентство забрало моего ребенка. Я боялась, что Берту придут в голову все эти мысли, так же как приходили они и мне.

После смерти вашего папы мне больше не надо было беспокоиться о том, что он подумает, но каждое утро, глядя в зеркало, я погружалась в сомнения. В глубине души я понимала, что загнала себя в тупик желанием всегда поступать по-своему, отказом принимать свою жизнь такой, какой она виделась другим людям. Много времени ушло на то, чтобы перестать тешить свое самолюбие.

И это заставляет меня подумать о тебе, Бенедетта. Понятно, что мы с отцом могли вызвать твой протест, фактически поставив тебя перед выбором: либо оставаться собой, либо получить нашу поддержку. А ты, Байрон? Неужели мы вынудили тебя идти у нас на поводу – хотя это означало бросить сестру на произвол судьбы, – потому что ты чувствовал, что иначе не получить родительского одобрения? Наши намерения, поверьте, были очень далеки от такого поворота событий. Мы так сильно любили вас обоих и ценили вас настолько высоко, что нам и в голову не приходило, будто вы можете в этом сомневаться.

История про рыбу

Байрон тихо посмеивается. Теперь, когда поминальная служба позади, у него отлегло от сердца. После вчерашнего наплыва гостей они с Бенни наконец-то одни в кухне, и он чувствует, что без смущения может переходить от печали к смеху и обратно.

– Что такое? – спрашивает Бенни. – Что?

Байрон достает из раковины форму для запекания с изображением рыбы на дне. Дослушав последнюю часть маминой записи, Байрон и Бенни приготовили для мистера Митча поздний завтрак, выложив на блюдо несколько оставшихся порций еды. Мистер Митч сейчас в гостиной раскладывает бумаги для последующего обсуждения. Он говорит, что уже отправил электронное письмо сестре Байрона и Бенни.

Им приходится учиться произносить это вслух. Наша сестра.

– Рыба! – Байрон давится от смеха. Он показывает Бенни керамическую форму изнутри. На дне изображена рыба. – Помнишь рыбу?

– Рыба! – вторит Бенни, сгибаясь пополам от хохота.

Озеро Кастаик. Бенни восемь, Байрону семнадцать. Их с Тихоокеанского побережья повезли внутрь материка порыбачить на искусственном водохранилище. Мать называла этот план смехотворным, но в итоге им все понравилось. Вокруг зеркальной водной глади – поросшие кустарником холмы. До этого дня младшие Беннеты не представляли себе, что вода может быть такой спокойной.

У них были заброшены две удочки, и через какое-то время отец с криком «Поймал, поймал!» дернул вверх удилище. Из воды вылетел большеротый окунь, засверкав на солнце чешуей и с размаху шлепнув маму по лицу.

Элинор пронзительно вскрикнула, замахав руками и отталкивая мужа.

«О-о! Ты испугалась маленькой рыбешки? – воскликнул Берт Беннет. Сняв рыбу с крючка, он бросил ее в ведро. Он смеялся. – Перестань, милая, не сходи с ума».

Нет, не «милая». В тот день отец назвал маму Кови[34]. Байрон точно запомнил это обращение, но лишь тридцать лет спустя оно обрело смысл. Тогда ему показалось, что папа оговорился. Но два дня назад Байрон узнал, что так звали женщину, а именно – его мать. Ему и сейчас слышится, как отец произносит: «Перестань, Кови…» Это насмешило Байрона.

Ну а мама бросила на отца хмурый взгляд, схватила ведро с бьющейся рыбой и, опрокинув его, выпустила рыбу в воду.

«О-о! – закричал отец. – Это была моя рыба!»