Хуан знал, где его дом. Он только что оттуда уехал. Вот о чем он хотел потолковать с дядюшкой Люком.

Собственной персоной он появится в Герреро еще только один раз в жизни по случаю похорон генерала. Он не желал генералу зла — он был безразличен к судьбе отца, но знал, что при обычном порядке вещей в мире отец сходит в могилу раньше сына. Его присутствие потребуется на похоронах, а потом ему, возможно, предстоит соблюсти какую-то формальность, отказавшись унаследовать пост отца. Вероятно, будет лучше всего, если рядом с ним тогда окажется дядюшка Люк при условии, разумеется, что он доживет до тех времен. Уж он-то поможет Хуану выбрать кандидатуру на пост президента Герреро. Ведь ему предстоит решить, как направить его несчастную родину по пути справедливого правления, после чего он сможет посвятить себя личной жизни и забыть Герреро навсегда.

Это тоже будет приятно дядюшке Люку. Хуан знал, что дядюшка Люк не радуется по поводу предстоящего Хуану окончания колледжа. И он знал, что причиной тому — убежденность дядюшки Люка в том, что он намерен вернуться в Герреро, получив этот сраный диплом бакалавра. Из-за этого и летел сейчас Хуан повидать дядюшку Люка. Ему хотелось не только остаться в Штатах, но и продолжить учебу в аспирантуре.

Он уже разработал четкий план. Он возьмет в долг у дядюшки Люка. Хуан уже понял, что генерал, возможно, откажется оплачивать его образование после получения степени бакалавра. И позаботится о том, чтобы это был настоящий заем, а не откровенная подачка. Ему уже исполнился двадцать один год, он сам хотел быть себе хозяином.

Он продумал все исключительно тщательно. Месяцами он строил планы на будущее: действительно ли ему хочется стать адвокатом, или же он избирает это поприще, чтобы угодить дядюшке Люку, пойдя по его стопам? В одном он был твердо уверен: он и впрямь хочет заниматься правоведением.

Американским правом. Законодательством штата Пенсильвания.

Вряд ли, конечно, человека вроде Хуана Позоса когда-нибудь выдвинут в губернаторы штата Пенсильвания, но все-таки это не совсем уж немыслимо. Хуан даже подумывал, а не сменить ли ему имя на более приемлемое в приютившей его стране, возможно, даже взять фамилию Харрисон или имя Люк. Однако у него была слишком уж латиноамериканская наружность: оливковая кожа, блестящие волосы, смазливая физиономия. Да и вообще некрасиво поворачиваться спиной к своим истинным предкам. Пусть он эмигрант, пусть у него другая родина, но Хуан Позос не отступник.

По сути дела, он уже настолько утратил связи с родиной, что воспринимал испанский язык как иностранный. Во время последнего перелета, из Мехико-Сити в Акапулько, на борту самолета компании «Аэронавес-де-Мексика», когда стюардесса обратилась к нему по-испански, он сначала не понял ее, а потом буркнул что-то по-английски. Затем, когда она тоже ответила по-английски, он с запозданием переключился на корявый испанский, чем поставил себя в неловкое положение, из которого человеку двадцати одного года от роду не так-то легко выпутаться.

Такого рода происшествия заставляли его особенно остро чувствовать странность собственного положения. Большую часть жизни он провел в Штатах, но по-прежнему был гражданином Герреро. Он думал о себе как об американце, и непринужденнее всего говорил по-английски, но его имя, фамилия и внешность были латиноамериканскими окончательно и бесповоротно. Самым важным человеком в его жизни был дядюшка Люк, даже не кровный родственник, а настоящий отец, которого Хуана с детства учили называть «генералом», приобретал значение, только когда дело касалось денег, но даже и этому скоро придет конец.

Согласно воле матери ее дети должны сесть за общий стол и угоститься черным тортом, который она приготовила для них. «Вы узнаете когда», – написала она Байрону и Бенни. Что значит это «когда»? Бенни берет нож и протягивает его Марбл.

Порой Хуану казалось, что, будь на его месте более тонкий человек, он стал бы настоящим невротиком, ушел в себя, и жизнь его пошла бы наперекосяк. Но сам он слишком любил жизнь, чтобы тревожиться из-за такой чепухи, раздумывая, кто он такой. Он с радостью учился в университете Пенсильвании, ему нравилось жить под крылышком дяди Люка, и ничто в обозримом будущем не могло повергнуть его в хандру, тревогу или смятение.

– Ты старшая, – говорит Бенни.

За иллюминатором под крылом самолета лежало синее-синее море. Хуан не забыл прихватить с собой белые плавки и, глядя на воду, снова невольно заулыбался.

– Нет, лучше ты, – возражает Марбл.

Подошла стюардесса, разбудила пассажира, спавшего рядом с Хуаном, и сказала ему по-испански, что они приближаются к Акапулько и пора пристегнуть ремень. Посмотрев на Хуана, она на мгновение заколебалась, потом по-английски велела ему сделать то же самое. При этом стюардесса улыбнулась, давая Хуану понять, что не считает его позером, корчащим из себя гринго.

Бенни смотрит на Байрона. Они вместе берутся за рукоятку ножа, как делали их родители, и погружают его в торт. В конце своей записи мать сказала: «У нас так и не было свадебного торта. Не хватило времени. Да и кто стал бы праздновать с нами?» Но, перебравшись из Лондона в Нью-Йорк, а потом в Калифорнию и почувствовав, что начинается новая жизнь, мама наполнила банку сухофруктами и испекла первый торт в цепочке празднований годовщины свадьбы.

Хуан защелкнул ремень. «О-о, всего лишь два-три зачета», — промелькнула в голове шутливая фраза, реплика из прекрасно отрепетированной сцены.

– О-о! – вскрикивает Бенни.

Самолет описал широкий круг, благодаря чему Хуан смог насладиться бесконечной чередой красивых видов Акапулько, зелеными горами, синим морем, голубым небом, белым полумесяцем города.

Нож натыкается на что-то твердое. Разрезав торт, они находят внутри маленькую стеклянную баночку, широкую и плоскую. Их мать в свое время разрезала торт по горизонтали и, вынув серединку, спрятала там баночку.

«О-о, всего лишь два-три зачета».

Глава 4

Бенни вытирает ее и откручивает крышку. Первым делом они выуживают сложенный измятый листок бумаги. Это черно-белый снимок трех юных пловцов, позирующих на фоне моря. Они стоят на пляже. Байрон и Бенни видят лица своих родителей – тогда еще подростков. Рядом девочка в шапочке для плавания, с немым восторгом сжимающая руку Кови. Байрон и Бенни никогда с ней не встречались, но легко узнаю́т ее – знаменитую чернокожую женщину, единственную в своем роде. Пловчиха на дальние дистанции Этта Прингл.

Губернатор Харрисон любил разъезжать на пляжном багги, переделанном «джипе» под полосатой жестяной крышей. С виду, казалось бы, такое неказистое, несерьезное, детское средство передвижения, а между тем машина была крепкой, мощной и надежной в эксплуатации. Самое лучшее средство, чтобы развеяться, забыть о своих бедах, почувствовать, как тает груз забот и тревог, снова проникнуться кипучим волнением юности.

Перевернув фотографию, Байрон читает на обороте имена, написанные рукой их отца:

– «Гилберт Грант, Ковентина Линкок, Бенедетта Прингл».

Когда он в очередной раз успокоил Эдгара — а это была нудная, мучительная, кропотливая и нескончаемая работа, губернатор ощутил потребность в исцелении, в безмятежной расслабленности, а потому спустился с холма, забрался в свой полосатый, как карамель, багги и забылся под рев мотора. Сначала в восточную, холмистую часть города, потом вниз, к Эль-Маркесу, в некотором роде еще более изысканному и дорогому курорту, чем сам Акапулько. Эль-Маркес с его причудливым пляжем, с длинными ленивыми волнами, набегающими на песок цвета остывшей золы, с немногочисленными уединенными отелями старой постройки и редкими, обнесенными оградами частными земельными владениями был городком, в который политиканы и главы государств наведывались чаще, чем в Акапулько. Дуайт Эйзенхауэр, уже став президентом Соединенных Штатов, однажды отдыхал в Эль-Маркесе. Но генерал Позос в силу особенностей его натуры и темперамента неизменно предпочитал более людный и менее изысканный Акапулько.

Он смотрит на Бенни:

Вести пляжный багги одно удовольствие, только вот ехать было некуда. Сегодня губернатор даже не укатил за пределы пляжа, а развернулся на дорожной развязке у базы ВМС и поехал обратно через холм, миновав отель «Сан-Маркое» и забравшись в центр Акапулько, за Орнос — пляж, где было принято купаться только после полудня. Дальше находились только утренний пляж Калета и тупик.

– Бенедетта? – спрашивает он.

– Этта – сокращенно от Бенедетта! – поясняет Бенни.

Тут он вылез из багги, оставил в машине туфли и носки и немного побродил по песку в толпе отдыхающих. Мальчишки норовили продать ему соломенные шляпы и циновки, яркие мексиканские шали и деревянные куклы, сандалии и содовую со льдом. Любители выпить могли купить джин в выдолбленных кокосовых орехах с соломинками. Но губернатору ничего не хотелось.

Видимо, Бенни была названа в честь маминой подруги детства. Той самой, что помогла их матери скрыться с пляжа в тот вечер, когда ее сочли утонувшей. Все трое сидят в молчании, размышляя о скромном наследстве с глубокими корнями. О нерассказанных историях, определяющих человеческие судьбы и в тот момент, когда правду утаивают, и в тот, когда наконец открывают.

С пляжа была видна яхта генерала Позоса, стоявшая на рейде в гавани. Катер еще не отошел от яхты и, вероятно, не отойдет раньше полудня.

На дне баночки лежат обручальные кольца с одинаковой надписью на внутренней части: «К и Г». Бенни помнит, что однажды увидела эту надпись и спросила о ней у матери. Мать сказала ей, что эти буквы обозначают компромисс и гармонию – два качества, важные для удачного брака. Теперь Бенни знает, что это первые буквы подлинных имен родителей. Ковентина и Гилберт, Кови и Гиббс. Все это время истинные имена и личности родителей были спрятаны прямо здесь, в этом доме, в этих кольцах, в этой фотографии.

Губернатор Харрисон удивился своему нежеланию снова встречаться с генералом Позосом. Он презирал этого человека, терпеть его не мог, испытывал к нему глубокую неприязнь. Так было всегда, но если прежде эти чувства сменяли друг друга в его сознании, не поддавались никакому определению, то теперь, когда замысел претворялся в жизнь, когда решение было принято, Харрисону казалось, что он не имеет права даже думать плохо о генерале Позосе, словно тот уже был покойником. Ведь думать дурно о мертвых грешно.

Баночку переворачивают вверх дном, и остаток содержимого вываливается на кухонный стол. Три раковины сердцевидки, беловатые снаружи и розовато-бежевые изнутри. Должно быть, мать обнаружила это в сумке Элли – настоящей Элинор Дуглас, девушки, дружившей с их матерью и невольно давшей ей шанс на совершенно новую жизнь.

Да еще Боб. Как же давно он не видел Боба? Месяцев семь или восемь. Когда сын достигает зрелости, он отдаляется от отца. Думая о Бобе — по сути дела, впервые за много лет, — губернатор вдруг с удивлением осознал, что он уже и не знает, какой человек его сын. Когда же это случилось? Когда оборвалась его связь с мальчиком?

Байрона охватывает волнение. Шок остался позади, он готов узнать больше. Он хочет поехать на остров. Хочет увидеть место, где росли его родители. Хочет понять ту часть своего «я», о которой не подозревал. Он должен так поступить. А иначе как ему справиться с этим?.. С этим внезапно навалившимся на него ощущением, что жизнь утекает, как песок сквозь пальцы.

Боже мой, да уже много лет назад! Когда сыну не было еще и двадцати, губернатор целиком и полностью посвятил себя политике. Потом Боб уехал учиться в колледж, а последние семь лет работал у Позоса.

Есть еще одна штука, застрявшая внутри баночки. Узкая полоска бумаги с надписью: «ШКАТУЛКА». Байрон и Бенни переглядываются и кивают. Они уже успели найти шкатулку из черного дерева с откидной крышкой, принадлежавшую когда-то матери их матери, Матильде. Мама держала шкатулку на полке в своей гардеробной. Внутри лежат четыре монеты из желтого золота с отчеканенным на них крестом и старинный гребень для волос. Байрон и Бенни помнят, как играли этими монетами. А однажды на Хеллоуин мать разрешила Бенни заколоть гребнем волосы и накинуть сверху вуаль, как некогда носили испанские дамы.

И Хуан Позос занял его место.

Стоя на горячем песке, чувствуя, как песчинки забиваются между пальцами и прилипают к босым ступням, губернатор смотрел на белую блестящую яхту в гавани, криво улыбался и думал: «Мы обменялись сыновьями. Как раз тогда, когда он волею судеб стал моим врагом, которому уготована смерть по моей милости, мы обменялись сыновьями. Но почему моя жизнь так переплелась именно с жизнью генерала Позоса? Неужто мы — две стороны одной и той же медали, представители двух противоположных точек зрения на управление государством? Неужто Всевышний вершит свой символический промысел, сделав меня причиной гибели диктатора?»

Они знают эти предметы досконально. В детстве оба, бывало, подолгу водили пальцами по тонким изгибам на поверхности черепахового гребня, по кресту на аверсе каждой монеты. Бенни идет в родительскую спальню и возвращается, прижимая к животу деревянную шкатулку.

Он удивился, поймав себя на том, что не хочет видеть сына. В каком-то смысле он даже страшился встречи с ним.

Бенни и Байрон уже говорили об этой шкатулке. Мать хотела, чтобы они подарили шкатулку Марбл. Они подарят малышке Матильде кусочек детства, которого она была лишена, поскольку не росла в их семье. Они подарят Марбл единственные предметы, оставшиеся от прежней жизни их матери.

Эта чертова девчонка, подумал он, ну почему они никак ее не поймают?

– Шкатулка с безделушками нашей мамы, – поясняет Бенни. – Она постоянно говорила, что шкатулка принадлежала ее матери, но что монеты и гребень она нашла на заднем дворе детского приюта. Мы полагаем, эти вещицы принадлежали Элли, настоящей Элинор.

Он повернулся спиной к морю, тяжело побрел по песку к своему пляжному багги и тут обнаружил, что кто-то умыкнул его туфли и носки. Он сердито огляделся, и ему почудилось, что все мексиканцы бросают на него насмешливые и косые взгляды. Он нисколько не сомневался в том, что все они видели, как вор брал его носки и туфли, но ничего не сделали и не намерены делать. Быть может, виновник, не прячась, сидел среди них на песочке и безмятежно улыбался. Дав волю досаде, Харрисон злобно выругался, влез в багги и с ревом понесся назад через весь город, распугивая других водителей и проезжая на красный свет.

Добравшись до отеля, он остановился у главного корпуса спросить, не звонили ли ему. Нет, никто не звонил. Харрисон в гневе протопал босыми ногами по дорожке к своему коттеджу и увидел, что Эдгар как сидел, так и сидит там, где он оставил его, пыхтя трубкой и задумчиво глядя на море.

Бенни протягивает шкатулку Марбл:

Доктор увидел губернатора, вынул трубку изо рта и сказал:

– Мы часто играли с ними, Марбл. Теперь твоя очередь.

— Люк…

При виде шкатулки Марбл улыбается и проводит рукой по гладкой поверхности, подносит шкатулку к лицу и вдыхает древесный запах, а потом откидывает крышку. Увидев то, что лежит внутри, она от изумления открывает рот. И надевает очки.

— Сейчас мне не до тебя, Эдгар. Если это опять какая-нибудь чепуха, я не хочу ее выслушивать. Доктор удивленно спросил:

— Где твои башмаки?

– Господи! – Марбл охает и касается пальцем одной из монет. – Это не безделушки. Это золото. Весьма старинное. Возможно, этим монетам место в музее.

Губернатор открыл было рот, чтобы сказать что-нибудь едкое и язвительное, но тут в его коттедже вдруг зазвонил телефон.

— Потом поговорим, — бросил он и поспешил в дом.

Приосанившись, Марбл напоминает, что, перед тем как заняться кулинарными рецептами, она изучала историю искусств. Она достает из сумки свой планшет и принимается искать в Интернете новости о дайверах, в последнее время находивших золотые монеты в местах, где затонули старинные корабли. Она показывает Бенни и Байрону эти монеты крупным планом. Они идентичны монетам матери.

– Гребню тоже должно быть около трехсот лет. Возможно, он с того же корабля.

Глава 5

– Чувиха, ты шутишь, – говорит Байрон.

Доктор Фицджералд сидел, глядя на море и размышляя о смерти. Насильственной смерти. Убийстве, причем самом наиподлейшем.

При слове «чувиха» Марбл бросает на Байрона взгляд, который он расценивает как чрезвычайно британский.

Нет. Убить генерала Позоса не такая уж и подлость. Это почти оправданное умерщвление. Но, как ни крути, а убийство остается убийством.

– Но если мы предадим это огласке, – замечает Бенни, – разве нам не придется объяснять, откуда взялись эти вещи? Без рассказа о родителях тут не обойтись. А наши родители не зря придумали эту историю, чтобы скрыть, кто они на самом деле.

Люк пошел отвечать на телефонный звонок, а доктор Фицджералд думал о том, что он должен был совершить, и диву давался, как его угораздило задумать такое. Этапы его перевоплощения сменяли друг друга почти незаметно; наверняка он знал лишь, что Люк Харрисон в конечном счете заразил его своей непоколебимой убежденностью, и теперь они оба прибыли сюда, чтобы превратить убеждения в поступки.

Разумеется, непосредственное исполнение — его задача, но доктор не винил в этом Люка и не думал, что с ним обошлись несправедливо. Только он с его знаниями и опытом мог провернуть это дело. Вот так.

– Но их больше нет, – говорит Байрон.

Доктора пугало только одно: а вдруг он не вынесет этой муки. В Герреро ему не с кем будет поговорить, никто не сможет развеять обуревавшие его сомнения.

Люк не посмеет сунуться туда, а его сын, Боб, не участвует в заговоре. В деле только двое: Люк и сам доктор.

– Да, их нет, – соглашается Бенни. – Но еще живы люди, которых они знали. К чему это приведет? Что произойдет, если мы изменим хотя бы часть этой истории? А как насчет убийства?

А впрочем, нет, теперь уже трое, если считать и Эллен Мэри. Он свалял дурака, все ей рассказав; теперь он это понимал, но тогда ему отчаянно хотелось излить душу. После смерти Майры ему все чаще приходилось обращаться к Эллен Мэри в надежде на дружбу и понимание.

– Что «насчет убийства»? – переспрашивает Байрон.

Но на этот раз она не поняла его. Он пытался объяснить, но в его устах доводы Люка звучали грубо и неестественно, а отвращение, которое вызвал у дочери этот замысел с самого начала (разве сам он давным-давно не испытывал такое же чувство?), со временем так и не прошло. А когда они оба наконец поняли, что не в силах повлиять друг на друга, Эллен Мэри выдала свою дикую угрозу, пообещав предупредить генерала об уготованной ему участи.

– Мы до сих пор не знаем, кто убил Коротышку, да?

Предупредить этого тирана, предостеречь его! Сделать это — значит предать все человечество. Люк Харрисон так и сказал, и доктор был с ним согласен. Неужели хоть один человек может что-то сказать в защиту генерала Позоса?

– Точно, – кивает Марбл. – Думаете, это была ваша мать? В смысле… наша…

Но Элли было не переубедить, и поэтому он пытался посадить ее под замок. Ради ее же блага, пока все не кончится, а когда дело будет сделано и станет достоянием прошлого, он попробует восстановить их разладившиеся отношения. Но она ускользнула, и где ее носит? Гадать было бессмысленно. Люк нанял частных сыщиков, чтобы те нашли ее, но пока они ничего не добились. Если эти частные сыщики и впрямь так хороши, как думал Люк, значит, наверное, она и в Мексику не приехала, а по-прежнему находится где-то в Штатах. Весьма возможно, как утверждал Люк, сидит в Нью-Йорке или еще где-то и занимается самоедством.

Разумеется, на тот случай, если она и впрямь в Мексике и по-прежнему намерена поговорить с генералом Позосом, несколько частных сыщиков должны находиться здесь во время визита генерала, то есть только сегодня днем и вечером, слава тебе. Господи, и не дать ей пролезть к генералу, чтобы он ее не видел и не слышал.

Байрон и Бенни бросают на Марбл одинаково изумленный взгляд. Марбл еще нужно привыкнуть к словам «наша мать». Или нет? Она рада, что наконец узнала о своей настоящей матери. Но это совершенно не отменяет того, что у нее есть мама Ванда и она навсегда останется ее мамой.

Генерал. Доктор Фицджералд снова подумал о нем, о своем замысле и смежил веки от боли. Давно погасшая трубка понуро торчала изо рта. Он представил себе, как будет играть с жизнью генерала — дни, недели, месяцы, — медленно умерщвляя его.

– Я долго думал об этом, но, право, ни к какому выводу не пришел… – вздыхает Байрон. – Год назад я сказал бы, что моя мать не способна убить человека, но тогда мы многого не знали. В своей записи она фактически нигде не отрицает, что убила Коротышку.

Не так долго, нет, не так долго. Поначалу они решили, что болезнь должна продолжаться три месяца, но теперь, когда пора было браться за дело, доктор понял, что он ни за что, ни за что, ни за что не выдержит этой пытки так долго.

Три недели — вот более приемлемый срок, определенно более приемлемый.

– Если и так, то я ей не судья, – хмурится Бенни. – Дело в том, что на протяжении многих лет родители без конца лгали нам. Мы можем никогда не узнать, какую часть правды рассказала нам мама.

Насколько он понял, нынешняя морская прогулка должна была продолжаться еще три недели. Столько он еще мог выдержать, а потом представить дело так, будто генерал вдруг слег под конец плавания, да так, что поездку необходимо прервать. Когда они прибудут во дворец в Санто-Стефано, генерал уже будет не в состоянии подняться с постели. А еще спустя три-четыре дня с ним можно будет покончить.

– Может быть, мы узнаем это на острове.

Он пришел к этому решению и размышлял над ним, когда после разговора по телефону вернулся Люк.

Доктор Фицджералд спросил:

– Да как мы туда поедем, Байрон! Мы плохо представляем себе, во что ввязываемся. Есть люди, которые помогли нашей матери скрыться. Мы ведь не хотим навлечь на них неприятности, верно? После всего, что они для нее сделали… Что скажешь, Марбл?

— Это звонили насчет Эллен Мэри? Они нашли ее?

Марбл ничего не говорит. Она берет со стола монеты и гребень, кладет их в деревянную шкатулку и закрывает крышку.

— Нет, не нашли, — резко ответил губернатор. — о, Боже, как бы я хотел, чтобы они ее нашли.

Доктор повернул голову. По выложенной плиткой дорожке, с чемоданом в руке и широкой улыбкой на лице шагал сын генерала, молодой Хуан. Позабыв на мгновение обо всем на свете, доктор изумленно воскликнул:

Кораблекрушение

— Ну и ну! Ты только посмотри, кто идет! Губернатор повернул голову. Лучившийся от восторга Хуан огибал бассейн. Он воскликнул:

— Привет, дядюшка Люк! Как дела? Доктор Фицджералд еще не слышал, чтобы губернатор говорил так резко.

В 1715 году ураган, обрушившийся на Карибский регион, потопил два испанских судна, а восемь других выбросил на отмель вблизи побережья Флориды. Позже в том же году с острова туда направились два пиратских корабля и возвратились домой с грузом сокровищ, большую часть которых испанцы уже вывезли с разбитых судов. В Порт-Ройале мародеры разгрузили золотые слитки, кружева, красители, табак и другие ценные товары. Некоторые из них не были занесены в декларации погибшего флота, что обещало получить хорошую прибыль на черном рынке.

— За каким чертом тебя принесло? — спросил он. Доктор видел, как погасла улыбка на лице Хуана, сменяясь растерянной миной, и вдруг подумал: «Мы же замыслили убить его отца». И тут он понял, почему сморозил глупость, рассказав Эллен Мэри и надеясь, что она вынесет бесстрастное нравственное суждение, необходимое чтобы осознать суть того, что он должен был совершить.

Двадцать лет спустя из зарослей в центральной части острова вышел беглый раб и прокрался на плантацию, откуда сбежал четыре месяца назад. Под покровом темноты он снова выбрался оттуда вместе со своей женщиной, носившей под сердцем ребенка. Она почти ничего с собой не взяла – ушла в одежде, что была на ней, с двумя гуайявами в кармане и с большим гребнем, принадлежавшим хозяйке дома. Хозяйка по случаю своего бракосочетания с хозяином поместья год назад получила этот гребень, ящик с золотыми монетами и прочие подарки от одного высокопоставленного чиновника – тот, по слухам, посылал своих людей во Флориду за сокровищами с затонувших испанских кораблей. Чиновник, впрочем, всегда это отрицал.

Хуан споткнулся и озадаченно проговорил, в конец сбитый с толку:

Рабыня мечтала о свободе. На протяжении четырех лун она ждала по ночам сигнала, хотя удача могла пройти стороной, и женщине это было известно. Она понимала, что ее мужчина может не вернуться за ней. Когда наконец настал нужный момент, у нее было лишь несколько минут на сборы. Она уже бежала по раскисшему от дождя полю, крепко держась за руку мужчины, и тут поняла, что ей что-то мешает: оказалось, за пояс ее юбки засунут хозяйский гребень. Будь у нее время, рабыня успела бы в тот вечер вымыть его и положить на туалетный столик госпожи, но стремление к свободе заставило ее забыть обо всем и мчаться сломя голову, спотыкаясь о корни деревьев и скользя в грязи.

— Я просто… я просто прилетел… проведать вас.

Госпожа довольно хорошо обращалась с ней. Лучше, чем обычно обращаются с рабами. Господин не был так добр. Не раз он поступал с молодой женщиной вовсе не ласково. Но ребенок, которого она носила, будет принадлежать ей, а не ему. Ребенок вырастет в холмах, на свободе, среди тех, кому удалось сбежать от рабовладельцев и кто мог научить детей старым обычаям. На бегу она выбросила гребень в поле. Он упал в жидкую грязь, и его смыло в сад дождевыми потоками, а потом лопата работника закопала его глубже в землю. Рабыня вспомнила о монетах, которые по одной таскала из хозяйского дома и зарывала на краю поля. Доставать их времени не было. Оставалось время только на то, чтобы выжить.

— Так отправляйся восвояси, — все так же холодно и резко сказал губернатор. — Лети себе обратно. — Повернувшись на каблуках, губернатор ворвался в свой коттедж и захлопнул за собой дверь.

Хуан выронил чемодан, повернулся к доктору и беспомощно развел руками.

Пройдет более двухсот лет, прежде чем девочка-сирота по имени Элли, росшая в детском приюте на месте бывшей плантации сахарного тростника, найдет в саду покрытый коркой земли гребень вместе с раковинами сердцевидки, сохранившимися с доисторических времен, и упитанного садового ужа, которого ловко отшвырнет в сторону. Она вымоет гребень в корыте, где ее купали по вечерам, а позже спрячет в свою жестянку с сокровищами. В жестянке уже лежали четыре золотые монеты, найденные Элли у картофельных грядок год назад.

— Я только… я только… — забормотал он.

— Я знаю, — ласково сказал доктор, все понимая и сочувствуя парню. — Люк расстроен, вот и все. Ему только что звонили и, наверное, сообщили какую-то дурную весть. Посиди здесь со мной, скоро он выйдет, и все будет, как всегда. Дело в телефонном звонке.

Картографирование океана

Глава 6

Ученые разработали новые способы картографирования самых глубоководных участков океана. Одно время многие представляли себе морское дно темной песчаной равниной, усеянной безглазыми рыбами или хрящевыми гигантами и, возможно, скудными зарослями кораллов, способных существовать без света. Но появилась технология, подтвердившая то, о чем всегда догадывалась Этта Прингл: морское дно – это вселенная подводных хребтов, долин и рек, залежей минералов и драгоценных камней, это целые континенты жизни. Голубые, зеленые, желтые, черные.

Звонил Хоннер, он сообщил, что Эллен Мэри и ее спутник мертвы.

Узнав, что в ближайшее время предстоит исследование самых отдаленных уголков морского дна, Этта уверилась в том, что не зря исполнила свое предназначение на земле, плавая в разных морях. Она должна посвятить остаток жизни напоминанию о том, что Земля в большей степени вода, чем суша, что наша планета – это живой организм и о ней надо заботиться, охранять ее и бережно пользоваться ресурсами, чтобы не допустить их истощения и смертельно опасных загрязнений.

Существуют сложные машины и механизмы, но они лишены чувств. Они не расскажут исследователям, каково это – стать частичкой моря, импульсом с руками и ногами, с маленькой раковиной рта, и скользить по соленой поверхности Мирового океана. Кому-то интересно узнать, что испытывает человек в полете. Этте знакомо это ощущение. Она продолжает летать по воде и не отступится от борьбы за ее охрану.

С трех часов ночи Хоннер жил как в лихорадке. «Понтиак» взорвался, а шины «мерседеса» оказались проколотыми. Девчонка и этот сукин сын с ней, не скрываясь, прошмыгнули мимо и были таковы.

Этта путешествует по миру, чтобы выступать перед публикой и встречаться с политиками, и главная ее цель – защита океанов и морей, последнего барьера между жизнью на Земле и забвением. С трибуны межправительственных ассамблей она говорит о том, что даже у существ, обитающих на глубине десять тысяч метров от поверхности моря, было обнаружено внутри пластиковое волокно. Чем это, спрашивает она, может угрожать в будущем нашим детям?

Хоннер первым из оставшихся в живых преодолел возбуждение и страх. Остальные порывались то бежать за «датсуном» по шоссе, то забрасывать землей пылающий «понтиак». Ни то ни другое не имело смысла, поскольку догнать «датсун» бегом было невозможно, а погасить огонь — трудно. Два парня в «понтиаке» все равно уже были мертвы, пусть себе жарятся.

И еще эта проблема с картографированием.

Остальных Хоннер быстренько призвал к порядку. В этом и состояла его задача, на этом и зиждилась его слава. Он усадил оставшихся троих в «мерседес», и они на ободах покатили в Игуалу.

Этта знает, что карты составлены для сравнительно небольшой площади морского дна. Но незнание может быть опасным. Вспомнить хотя бы подлодку, несколько лет назад врезавшуюся в подводную гору. Этта понимает, что люди нуждаются в большем количестве информации и увеличении ресурсов. Но не только. Люди всегда хотят большего. Это одна из черт человеческой натуры. Что помешает использовать карты в чьих-то корыстных интересах?

Игуала спала и казалась вымершей. Хоннер наконец отыскал телефон и позвонил человеку губернатора в Мехико-Сити. «Мерседес» был лучшей машиной для здешней работы, ничего более достойного среди ночи все равно не раздобудешь. Поэтому Хоннер велел человеку в Мехико-Сити немедленно достать и прислать с нарочным четыре покрышки для «мерседеса», чтобы обуть машину. Хоннер хотел позвонить и губернатору, но было слишком рано, да и успехов, о которых можно было сообщить, он не добился, так что Хоннер решил повременить.

Итак, Этта борется, потом плавает и, погоревав, выходит на берег, чтобы вновь бороться. Она выступает в защиту моря, вырастившего ее, подарившего ей дружбу, научившего любить. Она больше не покоряет прежние дистанции, но за ней остается пара мировых рекордов. Люди приходят на ее выступления, берут автографы, делают селфи, но она спрашивает себя: многие ли прислушиваются к ее словам? Некоторые, вместо того чтобы поддержать нормальный диалог, публично оскорбляют ее. Это тоже одна из черт человеческой натуры. Если ты на виду, то становишься мишенью.

В пять часов, хотя новые покрышки еще не прибыли и он не мог снова пуститься в погоню, Хоннер решил, что нельзя больше тянуть и надо сообщить новости губернатору. Он позвонил, рассказал, что произошло, и губернатор велел ему связаться с Борденом, одним из своих людей в Акапулько, и послать его на север на перехват девчонки. Они возьмут ее в клещи.

Хотя в большинстве случаев Этта чувствует любовь публики.

Однажды, закончив выступление и желая незаметно удалиться, прежде чем начнется организованный специально для нее прием, она поднимает глаза и оказывается лицом к лицу с мужчиной, еще довольно молодым, лет сорока, может, сорока пяти. Его лицо кажется ей хорошо знакомым. Он похож на человека, которого она не видела несколько десятилетий.

Прекрасно. Судя по всему, дело верное. Хоннер воспрянул духом. А когда к шести часам утра прибыли новые колеса и оставалось только поставить их на ступицы, Хоннер и вовсе приободрился. Взяв с собой в «мерседес» парня по имени Колб, Хоннер велел остальным следовать за ними в «шевроле», который привез покрышки, и на всех парах помчался на юг.

Он похож на Гиббса Гранта.

Мужчина заговаривает с ней. Он работает над составлением карт морского дна. Просит уделить ему внимание для обсуждения этой темы, когда будет удобно. Однако Этта почти не слушает, ее отвлекают его глаза и… кривоватая улыбка, при которой опускается левый уголок рта. Ошибки быть не может – это рот Кови. Мужчина протягивает руку для пожатия, и Этта тонет в море юношеских воспоминаний.

Она с дрожью берет руку незнакомца в обе ладони. Вдруг из поредевшей толпы выступают вперед две женщины, подходят к мужчине и встают рядом, у обеих кожа соломенного оттенка. Одна похожа на бледную фотокопию ее давно пропавшей подруги Кови.

Еще не успев добраться до настоящего бездорожья, он оставил «шевроле» далеко позади. Почти весь южный отрезок шоссе Мехико-Сити Акапулько представляет собой скорее живописное зрелище, чем проезжую дорогу. Шоссе вьется меж зеленых холмов, взбирается на них и сбегает вниз, проходя по самым диким, безлюдным, красивым и устрашающим местам на земном шаре. Крутые повороты следуют один за другим, дорога то и дело упирается в отвесные скалы. Справа и слева высятся зеленые горы, перемежающиеся каменными теснинами в тех местах, где приходилось прокладывать шоссе сквозь толщу породы, взрывая ее. Поднявшись на высокий перевал, можно увидеть пропасть в несколько сотен футов глубиной, полюбоваться сверху облаками, проплывающими по склонам внизу, и увидеть кусочек дороги, по которой вы ехали десятью минутами раньше, а повернув голову, узреть другой ее отрезок, тот, который вы минуете только через десять минут.

Бенедетта Банни Прингл делает шаг назад. Она оглядывается по сторонам, преисполненная мрачных предчувствий. Где же Кови?.. Они заранее договорились встретиться в этот день здесь, в Лос-Анджелесе, на выходе из конференц-зала.

Ехать по такой дороге со сколько-нибудь значительной скоростью было невозможно, и преимущество «мерседеса» перед «датсуном» здесь сошло на нет, хотя «мерседес» и мог чуть быстрее преодолевать повороты. Хоннер правил машиной твердо и уверенно, и ему удавалось развивать в среднем около сорока миль в час. Но лишь до тех пор, пока, преодолевая в десять минут десятого особенно крутой высокогорный поворот милях в девяноста от Акапулько, Хоннер едва не врезался в белый «форд», шедший навстречу. Оба водителя резко нажали на тормоза, машины с дрожью остановились нос к носу, а водители, побледнев, уставились друг на друга.

Когда они виделись с Кови в последний раз, та поспешно прошептала ей на ухо: «Я нашла его, Банни. Я нашла Гиббса. Мы изменили имена. У нас есть дети. Мы живем здесь». Времени ни на что другое не хватило. Этта дала Кови свою визитку, надеясь, что подруга вскоре объявится, но этого не случилось. Тогда Этта попросила одного из своих ассистентов разыскать миссис Элинор Беннет, живущую поблизости от Анахайма. Осенью 2018 года она позвонила по номеру, который ей дали.

Встречной машиной управлял Борден, человек губернатора Харрисона из Акапулько.

– Говорит Этта Прингл, – сказала Этта, стараясь сохранять ровный, профессиональный тон. – Хотелось бы услышать миссис Элинор Беннет.

Хоннер и Борден вылезли из машины и стали лицом к лицу посреди дороги. Хоннер сказал:

– О-о, Банни, – ответила женщина на другом конце линии, и Этта поняла, что это Кови.

— Ты проморгал их, дурень, они в белом «датсуне».

– Миссис Беннет, скоро в том конференц-центре, где мы встретились, состоится очередная презентация.

— Они не проезжали мимо меня, могу поклясться, — ответил Борден. — Выехав из города, я встретил всего две машины, синий «карманн гиа» с двумя бородачами, кроме которых никто бы в ней не уместился, и бензовоз. В кабине сидел один парень, это я знаю точно, потому остановил его и спросил дорогу.

– Элинор. Пожалуйста, называйте меня Элинор.

Хоннер нахмурился и отвернулся. После Игуалы мимо него в северном направлении проехала всего одна машина — старый «ситроен», в котором путешествовало какое-то семейство: на заднем сиденье теснились детишки. Да и какой смысл был девушке разворачиваться и опять катить на север?

– Элинор, сможете ли вы прийти? Мы могли бы встретиться после мероприятия и поговорить. Я могу оставить вам два пропуска, для вас и для мужа, или больше, если хотите.

— Они съехали с дороги, пропустили тебя и покатили дальше, — сказал Хоннер.

Тогда Кови и сказала ей, что Гиббс умер. Обе они примолкли, потом договорились встретиться в этот день. Не было необходимости говорить: больше никаких звонков, никаких имейлов, никаких писем. Они вновь обрели друг друга. Но им надлежит быть осмотрительными.

— А вот и нет, сэр. Такое я предусмотрел и был начеку. Нигде не спрятались, это я точно говорю. Сам знаешь, что это за дорога. Тут и двум машинам не разъехаться, не говоря уже об укрытиях.

— И все же, — гнул свое Хоннер, — ничего другого не остается. Разворачивайся, проверим.

А сейчас Банни стоит перед детьми Кови, оглядываясь по сторонам, выискивая глазами Кови. Молодая женщина, очень похожая на Гиббса, качает головой.

— И ты убедишься, что я прав.

Оба покатили на юг, разглядывая обочины дороги. Тут и впрямь не было никаких поворотов, параллельных троп, съездов с дорожного полотна и укрытий.

– Наша мама… – начинает она. – Она болела.

Вдруг Хоннер резко затормозил. Дорога достигла гребня, резко свернула влево и круто пошла вниз. Здесь был один из редких участков дороги, с гаревой обочиной. Обзорные площадки для путешественников. Вдоль края обрыва тянулась изгородь из старых бревен. Одного бревна не хватало.

Хоннер пошел посмотреть и заметил свежим взглядом едва различимые следы шин, уходившие за край обрыва. Колб, Борден и двое мужчин, приехавших с Борденом, тоже внимательно осмотрели их и согласились с Хоннером. Следы были похожи на отпечатки покрышек.

Глаза женщины наполняются слезами. Банни несколько мгновений смотрит на нее, и наконец до нее доходит.

Хоннер боялся высоты. Он лег на живот, подполз к краю обрыва и заглянул в пропасть. Он задержал дыхание, чтобы не блевануть, и внимательно всмотрелся вниз.

Кови умерла.

Обрыв был почти отвесный и, казалось, вел в бездну. На стене кое-где росли хилые кустики, а на дне виднелось целое море зеленых деревьев. Прищурившись и глядя вниз, Хоннер, наконец, смог различить просеку, сломанные ветки деревьев и иные признаки прямой борозды, которая вела вниз и на самом дне пропасти заканчивалась белой точечкой. Да, вон она, такая далекая и крошечная, что Хоннер едва не проглядел ее. Но она была там, это несомненно.

Хоннер отполз от края. Ему полегчало, потому что не надо было больше смотреть вниз. Ни девушка, ни мужчина не вызывали у него никаких особых эмоций. Он не держал на них зла и не испытывал мстительных чувств.

Она прикрывает рот ладонью. Потом раскидывает руки и обнимает всех троих детей своей подруги.

Он поднялся на ноги и сказал:

— Надо найти телефон.

Письмо

Глава 7

У Байрона то же лицо, того же темного оттенка кожа, те же широкие плечи, что и у его отца, только он плотнее, чем был Гиббс Грант, – во всяком случае, тот Гиббс, которого запомнила Этта. Когда он уехал с острова, ему едва исполнилось двадцать, и Этта больше никогда не видела его. И не потому, что не пыталась. Она хотела связаться с Гиббсом вскоре после того, как переехала с Пэтси в Лондон, после рождения ребенка, но Гиббс, похоже, исчез. Теперь Этта знает почему.

Губернатор хотел как-то помириться с мальчиком. Впрочем, скорее не хотел, а был вынужден. Хлопот полон рот, а он должен все бросить и нянчиться с приунывшим Хуаном.

Сын Гиббса и Кови, которому уже за сорок, протягивает Этте конверт. Надорвав его, Этта достает лист бумаги. Она чувствует, как при виде почерка старой подруги у нее начинает гореть лицо.

Губы губернатора растянулись в улыбке. Харрисон чувствовал всю ее фальшь, когда вышел из коттеджа и, приблизившись к бассейну, с деланной непринужденностью упал в шезлонг рядом с Хуаном и сказал:



— Ну вот, теперь лучше. Приятно снова видеть тебя, малыш!

Милая моя Банни!

Хуан робко улыбнулся и ответил:

Пишу тебе сейчас, потому что, боюсь, не смогу увидеть тебя снова. Мне так жаль. Я помню, у нас были планы встретиться, но здоровье меня подводит. Не хотелось расстраивать тебя. Я думала, что самочувствие позволит мне приехать на наше маленькое рандеву. Не могу выразить, как чудесно было увидеть тебя в конференц-центре по прошествии стольких лет. Я всегда следила за тобой в новостях, Банни, за каждым твоим заплывом, и я так горжусь твоими достижениями. Даже не представляешь, как часто мне хотелось связаться с тобой еще в прошлые годы, – ну что ж, нам обеим известна ситуация. В конце концов я рискнула и приехала повидаться с тобой в тот день, и я так рада этому.

— Я хотел устроить сюрприз.

Банни, ты была мне настоящим другом. Ты сделала для меня так много, и я перед тобой в неоплатном долгу. И прости меня, пожалуйста, что прошу тебя оказать мне эту услугу. Это касается моих детей. Им нелегко будет все это пережить. Ты сможешь им помочь? Чарльз Митч, мой адвокат и близкий друг, более подробно расскажет тебе о моей просьбе. От него ты узнаешь о том, что происходило в нашей жизни.

— Так и вышло, как пить дать! Что ты скажешь, Эдгар?

О многом я хотела бы сама тебе рассказать, но боюсь, если не случится какое-нибудь чудо, мне придется сказать тебе «до свидания». Но только «до свидания», Банни, не «прощай». Обещаю, я далеко не уйду. Я буду в воде, здесь, с тобой, всякий раз. Как была всегда.

Доктор нервно улыбнулся.

Береги себя, дорогая подруга, и опасайся этих противных медуз.

— Да уж точно.

Твоя навсегда,

— Мне жаль, если я сделал что-то не так, — произнес Хуан.

К.

— Нет-нет-нет! Я всегда рад тебя видеть, Хуан, и ты это знаешь. Если тебе удалось на день-другой сбежать от этой тягомотины. Бог тебе в помощь, что ж тут скажешь. Забудь о том, как я тебя встретил. Сам знаешь, каким я иногда бываю по утрам.

Этта прижимает письмо к груди, стоит несколько секунд с закрытыми глазами. Потом убирает письмо в конверт, опускает его в карман жакета и кивает детям Элинор.

— Дядюшка Эдгар сказал, что вас расстроил какой-то телефонный звонок.

– Хорошо, – говорит Этта, – мне надо увидеться с Чарльзом Митчем. Можете отвезти меня к нему?

— Он это сказал? — Ошарашенный губернатор посмотрел на доктора. Тот никак не мог знать о гибели Эллен Мэри, это было попросту исключено. Иначе он не сидел бы сиднем — бледный, вялый и, как обычно, нервный.

Перл

Доктор ответил:

— Я сказал Хуану, что, возможно, ты окрысился на него из-за звонка. Надеюсь, ничего серьезного?

Что до острова, на котором выросла Перл, то немало людей в конечном счете покидает его. Они могут уехать в поисках работы или отправиться за море вслед за взрослыми детьми, как это сделала Перл. Так или иначе, многие из них хранят что-то в глубине души – историю или воспоминание, которыми они по той или иной причине никогда не делятся с другими. К их числу принадлежит и Перл. Поэтому для нее всегда очень важно, когда в город приезжает Банни Прингл.

— О нет, — заявил губернатор, опомнившись, но все еще в слишком большом смятении, чтобы воздать Эдгару по заслугам за его сообразительность. — Ничего серьезного, просто пригласили на обед, но что-то напутали. Да, надо и для тебя подыскать местечко, — сказал он Хуану. — Поближе к отцу, если удастся.

Банни знает о Перл больше, чем кто-либо другой. Банни понимает, что мать Кови была не просто ее нанимателем. Матильда стала подругой Перл, и, когда мать Кови ушла, та старалась заботиться о девочке, только этого было мало. На глазах Перл Кови из добродушной маленькой проказницы превращалась в жесткую и целеустремленную молодую женщину. Перл видела, что под бравадой юности скрывается глубокая, как море, печаль.

— Не надо слишком суетиться из-за меня, — сказал Хуан.

Всякий раз, проезжая через эту часть Флориды, Банни заходит в гости. Она теперь бабушка. Трудно в это поверить, хотя сама Перл – прабабушка. Просто дело в том, что дети всегда остаются для родителей детьми независимо от возраста. Банни должно быть сейчас семьдесят три, может быть, семьдесят четыре, но она по-прежнему занимается своими безумными заплывами. Давным-давно тренер сказал Банни, что она когда-нибудь станет чемпионкой, – и посмотрите-ка на нее сейчас.

— Это пустяки, малыш.

Много лет подряд Перл видела Банни по телевизору, а теперь может полюбоваться на нее и в своем мобильном. Она помнит тот телерепортаж, когда часть побережья на их острове назвали в честь Банни. Перл просматривала в Интернете фото той церемонии на морском берегу, и к ее гордости за Банни примешивалась печаль: Кови тоже могла бы увидеть это, будь она жива.

— Я полагаю, ты с нетерпением ожидаешь новой встречи с отцом, а? — спросил доктор.

Вот Банни выходит из машины в конце подъездной дорожки у дома Перл. Следом за ней из машины появляются еще трое: мужчина и две женщины. Хорошенько присмотревшись к ним, Перл едва не лишается чувств. Ей нужно хотя бы десять секунд, чтобы поверить своим глазам, понять, что произошло нечто невозможное, чудесное, хвала Господу. Банни говорила ей, что привезет с собой гостей, но Перл ни за что не догадалась бы, кого именно. Какую же историю рассказывает ей сейчас Банни? Что это за история!

— Да, наверное, — неубедительно ответил Хуан.

Перл, стараясь сохранять невозмутимый вид, стоит на заднем дворе в окружении детей Кови. Потом подходит к краю канала, указывает на мангровые деревья, на птиц и рыб. Почему это, шутит Перл, здесь можно увидеть лишь тех рыб, которые то и дело выпрыгивают из солоноватой воды, а потом плюхаются обратно, – они слишком невзрачные, поэтому так спешат покрасоваться?

— Ничего, — вставил губернатор, — окончив учение, он будет видеть отца все время. Не так ли, Хуан?

Дети Кови смеются негромким заливистым смехом, совсем как мистер Лин. Подумать только…

— Нет, сэр, — ответил Хуан.

Сын Кови и одна из дочерей похожи на Гиббса, хотя у девушки цвет кожи, как у мистера Лина. Но от старшей дочери глаз не оторвать! Потому что эта белая женщина – вылитая Кови, вплоть до манеры улыбаться. Откинет голову – и все зубы напоказ. Ну и ну, все эти годы Кови была жива и растила детей вместе с Гиббсом!

Оба удивленно взглянули на него, причем у губернатора вдруг свело живот. Неужели еще и это? Неужели только этого не хватало? Губернатор произнес, не сумев совладать со своим голосом:

После того как Гиббс Грант уехал в Англию и больше не возвращался, стали поговаривать, что, видно, парня гордость обуяла, раз ему недосуг написать родному дяде. Или, может, с ним что-то случилось, думала Перл. Но нет, все это время Гиббс жил с Кови в Калифорнии. Право, неисповедимы пути Господни.

— Нет? Что значит нет? Ты поедешь домой.

«Если бы только…» – думает Перл. Если бы только Матильда их увидела. Детей своей дочери. Эта мысль заставляет Перл в тысячный раз задать себе вопрос: что случилось с Матильдой? Еще один человек, который просто исчез. Это тоже часть нерассказанной истории Перл о том, как Матильде удалось убежать из дому. Она решила воспользоваться долей денег, накопленных от продажи тортов, а остальную часть оставила Перл для Кови. Мистер Лин понятия не имел, сколько может заработать женщина на выпечке приличного торта для свадьбы. Он никогда не воспринимал всерьез работу женщин в кухне. Что было само по себе хорошо. А иначе он мог отыскать спрятанные деньги и проиграть их.

— Дядюшка Люк… Я… — Юноша замялся, бросил взгляд на Эдгара и заговорил снова:

— Мой дом — Пенсильвания. Соединенные Штаты. Герреро я не знаю, у меня нет к нему никаких чувств. На борту самолета, когда стюардесса… дядюшка Люк, я… я хочу остаться с вами.

Лин

— Но как же твой отец? — спросил доктор. Мальчик повернулся, ему явно было легче вести разговор через посредника, чем напрямую.

Достигнув того возраста, когда обычно отходят от дел, Джонни Лин Линкок стал богатым человеком. Переехав в пригород Майами, где у него были знакомые с острова, он заработал на черном рынке хорошие деньги, вложил прибыль в акции и облигации, а потом обналичил свои доходы до кризиса 2008 года. Он научился держаться подальше от соблазна. Никакого казино, покера, никаких петушиных боев, никакого спорта. Ставки и так стоили ему слишком многого. Он потерял двух жен и единственную дочь, о которой не переставал горевать.

— Ну какой он мне отец? — спросил он. — Мы даже не знаем друг друга, не хотим знать друг друга. Дядюшка Люк — вот тот человек, которого я знаю, тот, кого я… Я чувствую себя членом его семьи, а не членом семьи какого-то там генерала из банановой республики, которого я совершенно не знаю, — Он снова повернулся к губернатору, страстно желая, чтобы его поняли. — Я американец, дядюшка Люк, — сказал он, — а не геррероанец. Я перестал им быть с младенческих лет. Я хочу остаться в Штатах. Хочу изучать правоведение.

Лину весьма пригодилось его вновь обретенное богатство. Он обзавелся третьей женой с двумя ребятишками, которых радушно принял в своем доме, хотя они были от других мужчин. Он отправил мальчиков в дорогие университеты, с удовлетворением наблюдая, как окупаются его вложения. Теперь у пасынков были свои дома и семьи, и их дети называли его Папа Лин, в отличие от Папы Шоу, отца их матери.

Хотя чувство разочарования и безысходности все усиливалось, губернатор все же отдавал себе отчет в том, какую честь ему оказывает Хуан, но он всячески старался прогнать эти мысли прочь: они вели к многочисленным сложностям нравственного толка, столкновению приверженностей, смущению перед лицом выбора. Губернатор развел руками и произнес:

Лин имел достаточно средств, чтобы нанять частного детектива для поисков своей дочери Кови. Много лет назад сообщалось, что она погибла в железнодорожной катастрофе в Англии, но на самом деле, как узнал Лин, она жила в Калифорнии. Лин видел фотографию своей дочери с Гилбертом Грантом, который, как и Кови, изменил имя и фамилию, оставив прошлое позади.

— Не знаю, что и сказать. Доктор пришел ему на помощь.

Идея разыскать дочь после стольких лет пришла Лину, когда он посмотрел онлайн-видео с кулинарным экспертом, белой женщиной, настолько похожей на Кови, что он буквально сполз с дивана. Потом Лин встретился с детективом и рассказал тому все, что мог вспомнить о Кови, включая историю с Гиббсом, а заодно о собственном отъезде с острова.

— Хуан, но ведь кое-кто рассчитывает на тебя. Я имею в виду людей в твоей стране, Герреро.

Лин не пытался связаться с дочерью. Он не сомневался, что если она хотела бы встретиться с ним, то нашла бы способ. Найти его было бы несложно. По сути дела, половина острова жила теперь в Майами. Однако Кови не подавала о себе вестей. Когда Лина одолевала обида при мысли о том, что дочь отвернулась от него, он убеждал себя: у нее не оставалось выбора. Похоже, Ковентине Линкок лучше было оставаться мертвой для знакомых людей даже полвека спустя после ее исчезновения. И правда, любая молодая женщина в ее ситуации могла сбежать в день убийства Коротышки независимо от того, была она виновата или нет. Но все же…

— Там меня никто и не знает.

— О нет, вот тут ты ошибаешься. Твой отец… право, не знаю, в курсе ли ты, но он не совсем здоров. Не ровен час умрет, а некоторые люди в Герреро надеются, что ты станешь его преемником… э-э… поведешь срой народ… э-э…

С тех пор прошло много лет, и Лин состарился. Не так давно он подумал, что надо забыть о гордости и все-таки наладить отношения с Кови. Тут как раз пришло электронное письмо от Банни Прингл. Она писала, что у нее появились важные новости и она позвонит ему. По телефону она сообщила Лину, что речь пойдет об их общей знакомой, мисс К. Банни сказала, что Кови все эти годы жила в Калифорнии и недавно умерла после тяжелой болезни.

— Быть куклой, которую дергают за веревочки? — сердито сказал Хуан. — Я знаю, чего они хотят. Всем будет заправлять та же шайка, а я два-три раза в год стану показываться перед народом на балконе. Это совсем не то, что мне нужно. Это не мое. — Снова повернувшись к губернатору, он добавил:

«Ковентина… Это неразумное дитя…»

— Вы ведь это понимаете, не так ли, дядюшка Люк? Я должен быть там, где, как я считаю, буду на своем месте.

По словам Банни, у Кови осталось трое взрослых детей. Трое детей? Детектив упоминал лишь о двух. Так или иначе, Банни заявила, что они хотят встретиться с Лином. Это весьма удивило его, если вспомнить о том, что случилось с их матерью. Но он согласился и сейчас сидит в своей светлой комнате, ожидая их приезда.

Это было опасно и совершенно неожиданно. Губернатор облизал губы.

Лин много лет не встречался с Банни, видел ее только в новостях. Она прославилась своими заплывами. Она всегда была другой, эта девочка Прингл, но отличалась добротой и была его дочери верной подругой. Банни защищала доброе имя Кови и никогда не подвергала сомнению ее невиновность, даже когда сам Лин сомневался в этом.

— Ну, это как посмотреть, — осторожно сказал он. — Разумеется, главное — то, какую жизнь ты хочешь вести. Но ведь надо учитывать и другие обстоятельства, Хуан. Нельзя же отказываться от власти, которая сама идет в руки. Власть предполагает ответственность, Хуан.

Возможно, именно эта последняя мысль в конце концов рассеивает тот туман в его мозгах, которым был окутан день исчезновения Кови. Мысль о Банни и Кови, похожих, как близнецы, стоящих щека к щеке в своих блестящих платьях. Когда это случилось, когда Коротышка упал прямо перед ним замертво, Лин был уже изрядно пьян. Но все же находился довольно близко, чтобы увидеть то, что осмыслил лишь сейчас. Действительно ли он все позабыл, накачавшись спиртным в тот день? Или же, подобно большинству мужчин в критические моменты жизни, попросту отказался принять нечто очевидное, потому что не хотел?

— О, я бы позаботился о том, чтобы управление страной перешло в руки самых лучших людей, каких только удастся найти, — сказал юноша. — Но это дело будущего, суть в другом. В том, что я хочу продолжать учебу, я хочу стать американским гражданином. Все остальное… Когда генерал умрет, тогда и поговорим. Вы могли бы даже посодействовать мне, поехать вместе со мной в страну, помочь выбрать лучших людей, которые взяли бы власть.

— Да уж, наверное, мог бы, — задумчиво согласился губернатор, когда до него дошло, как может обернуться дело. Возможно, без Хуана будет даже лучше. Выбрать людей, полностью отвечающих его требованиям, добиться того, чтобы Хуан одобрил их кандидатуры, потом отправить юношу обратно в Штаты, а в правительстве пусть работают люди, которые обязаны ему своим политическим возвышением. В конечном счете это разумнее, чем использовать в качестве тарана и метлы неопытного и наивного мальчика. — Возможно, ты и прав, — сказал губернатор. — И, честно говоря, я вовсе не собирался расставаться с тобой после окончания колледжа.

Звонок в дверь. Когда дети Кови входят наконец в дом Лина, шок от созерцания той женщины, очень похожей на его дочь, затмевает все остальные мысли. Лишь потом, когда Банни заденет бедром кофейный столик, – все такая же неловкая эта девочка! – Лин окинет лучшую подругу своей дочери долгим пристальным взглядом, и память вновь перенесет его в тот день 1965 года.

— Вы меня не потеряете, дядюшка Люк, — заверил его Хуан. — Этого не может быть.

Отведя взгляд от сияющего лица юноши, губернатор заметил, что Эдгар смотрел на Хуана в задумчивости, которая свидетельствует о том, что он размышляет о дочери, гадая, где она и как положить конец их размолвке.

Встреча с Лином

Впервые губернатор понял, насколько он близок к тому, чтобы потерять их всех. Замысел подводил его к краю. Все зависело от этого замысла. И равновесие было такое шаткое, такое шаткое. Любое неосторожное движение в ту или иную сторону, и все пойдет прахом. Неудача, разоблачение, гибель.

Они заворачивают за угол, проезжая мимо дома, утопающего в зарослях кротона с желтыми и оранжевыми листьями. Веранда-ланаи[35] затянута противомоскитной сеткой. Припарковав машину на подъездной дорожке, Байрон направляется к ближайшему входу и замечает под верандой небольшой бассейн. Кромка бассейна выложена плиткой с изображением дельфинов. На входной двери висят ветряные колокольчики и знак «Добро пожаловать» в форме дельфина. «Вполне по-флоридски», – думает Байрон, вытирая пот со лба и отлепив рубашку от взмокшего тела. Поневоле он вспоминает прохладный утренний воздух Тихоокеанского побережья.

Эдгар не должен знать о смерти Эллен Мэри, во всяком случае, сейчас. Ее гибель — просто несчастье, но все равно. Если Эдгар сейчас узнает, что произошло, это его прикончит.

Дверь открывает маленькая полная женщина. У нее зубы, как на рекламе зубной пасты, и кубинский акцент.

– Входите, мистер Лин ожидает вас в задней части дома, – говорит она, провожая их через просторную комнату с полами кремового цвета.

Надо о многом подумать, от многого обезопасить себя. Но сейчас он мог идти только вперед. Попытаться сохранить в руках все нити, остаться хозяином положения.

Байрон на ходу качает головой. Зачем они здесь вообще? Им действительно необходимо встречаться с этим человеком? Нервозность, в которой он пребывал всю дорогу от гостиницы, перерастает в нечто вроде раздражения, усугубляемого присутствием Марбл. Конечно, Джонни Линкок и ее дед тоже, но для нее все обстоит иначе. Если уж проводить сравнения, то ее отношения с их матерью и семьей в целом – это две большие разницы.

Он вымученно улыбнулся и сказал:

Войдя в следующую комнату, Байрон решает разобраться с этим человеком. Этим человеком, который считается его дедом. Человеком, чье безответственное поведение и предательство заставили мать Байрона скрыться, едва не убили ее, стали причиной того, что она потеряла все и почти всех, кого знала. И в конечном счете столкнулась с обстоятельствами, которые могли бы сломать жизнь любой молодой женщине.

Байрон видит престарелого китайца с черными как смоль волосами, сидящего на плетеном диване. Рядом с ним – трость и столик со стеклянным верхом, уставленный фотографиями в рамках. Наклонив голову и опираясь на трость, старик поднимается с дивана. Он высокий, этот Джонни Линкок, но изможденный старостью, только волосы густые, ровного черного цвета, словно парик. На столике – фотографии детей. У этого человека, вероятно, есть другие внуки. Но он не заслуживает того, чтобы его называли дедом.

— Пожалуй, довольно об этом, Хуан, пойдем поплаваем.

«Всегда уважай старших», – говорила, бывало, мать Байрона. Мама имела в виду: будь всегда вежливым, будь всегда внимательным. Но нет, думает Байрон. Если мы действительно хотим уважать людей зрелого возраста, то должны признавать в каждом полностью сформированную личность с долгой историей, мы должны быть готовы воспринимать их такими, какие они есть, и не бояться называть дерьмо дерьмом независимо от возраста. Как в случае с этим человеком, разрушившим жизнь их матери. Этот человек не заслуживает вежливости Байрона.

Джонни Линкок не здоровается, не обменивается с ними рукопожатиями, не приглашает сесть. Он просто с открытым ртом пялится на Марбл. Потом тычет Бенни в плечо и указывает пальцем попеременно то на нее, то на Байрона.

Глава 8

– Вы, двое. Очень похожи на вашего отца, – кивая, бормочет Джонни Линкок. – Копия Гилберта Гранта.

Когда-то Ричио считали симпатягой, но то было еще до его отсидки в тюрьме Маленеста, когда он еще не лишился левого глаза и не сделался похожим на дорожную карту из-за шрамов, которые исполосовали его тело от лба до коленей. Теперь уже никто не считал Ричио красивым, все называли его уродом и никак иначе.

Лерин откровенно боялся Ричио, хотя и сам какое-то время сидел в той же тюрьме и знал из первых рук кое-что о жизни, которую вел Ричио. Но мало кто прошел через то, через что прошел Ричио, и остался в живых, поэтому надеяться на то, что человек, пройдя через такое, останется милым и добрым, значило бы проявить неуемное благодушие. Ричио переполняла дикая ярость; она никогда не спала, и достаточно было любого пустяка, чтобы ярость вырвалась наружу.

Потом он вновь переводит взгляд на Марбл. Повернувшись к столику с фотографиями, он выбирает одну из них и сует в ее руку. Байрон видит, что это черно-белый снимок девочки-подростка в школьной форме – в клетчатом сарафане поверх белой блузки. Ошибиться невозможно. Девочка чертами лица очень напоминает Марбл, только гораздо смуглее. Бенни берет фотографию из рук Марбл.

– Наша мама! – говорит Бенни.

Правда, Лерину вовсе не хотелось терять работу, а дальнейшая проволочка будет означать, что он опоздает в гостиницу. В отеле «Сан-Маркое» не терпели лености и опозданий. Лерин поднялся по склону в бедные кварталы Акапулько, где жили туземцы, а не туристы, и у входа в лачугу Ричио Мария сказала ему, что Ричио накануне перепил, еще дрыхнет и пышет во сне ненавистью, а проснется наверняка злой как собака и мрачный как черт.

Байрон чувствует, как сдавило горло. Он смотрит на старика. Кем тот возомнил себя, раз держит в гостиной фотографию мамы? Байрон не испытывает никаких чувств к этому человеку. Но потом Джонни Линкок улыбается кривой улыбкой. Это улыбка его мамы. О Иисус, это улыбка самого Байрона! И Байрону хочется схватить старика за грудки и трясти до тех пор, пока тот не рухнет на пол.

Лачуга Ричио стояла прямо на грязной немощеной улице, и вела в нее покосившаяся деревянная дверь в длинной оштукатуренной стене. Войдя в нее, вы сразу попадали в темную смрадную каморку с грязным полом, клетушку в семь квадратных ярдов. В ней Ричио обычно отсыпался с похмелья, прогоняя кошмары и белую горячку и выползая на улицу только с наступлением темноты, чтобы весь вечер побираться и воровать, а ночью напиваться. Жил он то один, то с какой-нибудь женщиной. Сейчас — с Марией, низкорослой потаскушкой из большого пограничного города. Один техасец привез ее сюда в «понтиаке» с кондиционером и бросил, будто зубную щетку. Никто не знал, да и знать не хотел, что Мария думает о Ричио.

Джонни Линкок бредет обратно к дивану. Этта отшатывается, чтобы дать ему дорогу, и натыкается на кофейный столик. Старик опускается на диван и устраивается поудобнее.

– Банни Прингл! – произносит он тоном, смысл которого непонятен Байрону.

С полчаса Лерин побродил взад-вперед по пыльной улочке, сопровождаемый взглядами ленивой Марии, которая сидела на корточках под стеной, в узкой полоске тени. Иногда он слышал, как Ричио мечется на кровати и храпит. Один раз он даже что-то хрипло выкрикнул — возможно, звал на помощь или просто отгонял призраков, которые постоянно осаждали его. Лерин бросил ходить туда-сюда.

Таким тоном взрослый обычно бранит ребенка. Нет, в его голосе есть что-то еще. Что-то более резкое. Дело в том, что она знала, так ведь? Она знала, что Кови выжила, после того как бросилась в море много лет назад. Знала и все же не сказала ему.

— Его надо разбудить, — заявил он. — Делать нечего. Мария пожала плечами.