В окнах «Стихотворного древа» краснело небо. Он был уверен, что на вкус мотылек окажется как кость и дождь.
32
Сначала на экране появились пальцы Ха, постукивавшие по микрофону: короткие, чистые, закругленные. Экран отозвался шипением и рокотом, и тут все увидели ее лицо.
— Мы вернулись, мы вернулись, да-да! И через секунду мы объявим результаты нашего…
Губернатор Интиасар вырвал у нее из руки микрофон, обрушивший на зрителей электрический визг.
— Это моя обязанность, мисс Ха.
Анис нахмурилась из-под мягких полей новой шляпки. Этот мужчина был начисто лишен манер.
— Да! — заорала группка молодежи. — Твоя обязанность, папуля!
Ха уперлась руками в бока. Интиасар дунул в микрофон и огладил ладонью пуговки на рубахе. Сидящая рядом с Анис женщина восторженно вздохнула.
— Добрый вечер, братья и сестры! — начал губернатор Интиасар.
Зрительный зал отозвался ропотом, робкими ободряющими возгласами. Анис слышала, как в толпе гомонили дети, кое-кто плакал.
— Перед тем, как назвать вам победительницу международного конкурса красоты этого года, я хочу сделать три объявления. — Интиасар с важным видом откашлялся. — Перво-наперво у меня для вас есть сообщение от моей красавицы-дочери. Сонтейн благодарит вас всех за добрые пожелания и надеется, что завтра вы придете в храм, чтобы увидеть, как она сходит по ступенькам после обряда бракосочетания и шествует по улицам Притти-тауна со своим мужем.
Зрители восторженно закричали, закивали, заулыбались. Анис закатила глаза.
— Встречаемся завтра в храме Притти-тауна вечером, после чего счастливые новобрачные отправятся отведать блюда, приготовленные нашим радетелем. Мы даже поделимся со всеми рецептами, собранными им во время ритуального обхода, так что вы, дамы, сможете сами приготовить те же блюда для семейных торжеств.
Но заставить Завьера выдать свой рецепт без того, чтобы он не стоял рядом со стряпухой и не объяснял ей каждый шаг приготовления блюда, было абсолютно невозможно. Более того, существовали блюда, которые мог приготовить только он сам, и никто другой. Как же им удалось вынудить его принять участие в этом действе?
— Какие такие семейные торжества я могу устроить, коли вы всем навесили замок между ног!
Да, ее любимый смутьян был снова здесь — и стал еще громогласнее.
— Я думала, ты ушел.
— Я вернулся, — заявил смутьян. — Замок между ног!
Интиасар улыбнулся:
— А это новость номер два, молодой человек! Запрет интимных отношений с сего момента отменяется.
Громкие продолжительные аплодисменты и восторженные вопли — главным образом мужчин.
Смутьян был заметно разочарован.
Ха нахмурилась и нагнулась к микрофону.
— Думаю, губернатор, людям нужна более подробная информация. Откуда мы знаем, что это не представляет опасности? Как мы…
— Боги, боги, дорогая, да хватит вам! — крикнул кто-то.
Интиасар криво усмехнулся:
— По-моему, они правы, мисс Ха. Вы мне весь день не даете вздохнуть. На вашем радиошоу — ладно. Но здесь не время и не место. Насколько я знаю, вы мой рот не арендовали.
Зрители захохотали. Ха явно теряла власть над утомленной и нетерпеливой толпой.
Интиасар прикрыл микрофон ладонью. Его губы зашевелились.
— Ей бы лучше умерить прыть, — пробормотал смутьян.
— Почему? Что он ей сказал?
Но смутьян снова исчез, и его ответ утонул в галдеже толпы.
Ха отступила на шаг.
— Новость номер три, — продолжал Интиасар. — Попишо, я рад объявить о всеобщих выборах! Через два месяца мы будем голосовать! По нашей традиции любые претенденты на должность губернатора должны в течение трех дней внести свои имена в бюллетень, и тогда они смогут вести свою избирательную кампанию в течение указанного срока.
Продолжительные крики восторга разорвали небо, откуда исчезли все колибри. Интересно, Интиасар напишет свое имя на спине Бетти, если она станет победительницей конкурса, или выведет его на брючном костюме Шейн? Ей этого не избежать.
— А теперь результат конкурса, которого, я знаю, вы все ждете… — проговорил Интиасар.
— Я знаю имя!
Анис вытянула шею, пытаясь понять, кто это произнес.
И все тоже стали вертеть головами.
Голос был тихий, но твердый: его обладателю хорошо бы на радио работать. В ночном эфире он бы убаюкивающе мурлыкал тебе в ухо. Голос уверенного в себе человека. Похожий на голос Завьера, как ей показалось теперь. Но не его.
Ха опустила руки, ее темные губы сжались, она пыталась спрятать… что? Улыбку? Почти самодовольную. Она знала, чей это голос, без сомнений.
Анис встала на цыпочки, чтобы рассмотреть незнакомца, поднявшегося на сцену и заполнившего весь экран.
Хромой. С добродушным взглядом. На следующий день, обмениваясь впечатлениями, люди вспоминали, что когда он появился на сцене, в воздухе повеяло холодом. На его ключице виднелось пятно оранжевой краски, слишком нарочитое, чтобы счесть это случайностью. Анис отчетливо видела его на экране.
Можно было подумать, что он вышел пошутить.
Охранники в тяжелой обуви выдвинулись вперед, словно передвигались на роликах, и замерли вдоль сцены.
Мужчина не оробел. Остановился около Ха и снова заговорил в микрофон, который держал в руке:
— Меня зовут Айоносфир Редчуз. Я — сын Пьютера. Он был разнорабочий.
Айо и Пьютер — ей были знакомы эти имена. Другие интонации, но та же спокойная внятность речи. Это был старший брат Завьера! Ей захотелось его обнять и громко поприветствовать.
Интиасар запрыгал на цыпочках, грозно, по-боксерски, улыбаясь.
— Я буду рад участвовать в выборах вместе с вами, мистер… как вас, Синие ботинки? Но вы не сорвете это важное мероприятие, ведь людям не терпится узнать, кто же стал королевой красоты.
Благостный взгляд Айо впился в зрительный зал. Анис подалась вперед, остальные — за ней. Он обладал редчайшей способностью внушить каждому мысль, что обращался лично к нему. Она видела Ха: та стояла справа на сцене, прижав палец к губам, призывая людей к тишине.
Мы все хотим быть поближе к нему.
— Послушайте меня! — продолжал Айо.
Он подошел к краю сцены, всматриваясь в лица.
Люди вокруг нее пахли, как ее детство, как берега реки, как терпкий пот, — и эти запахи пробивались сквозь необычный сладкий бриз.
— Каждый год Бертран Интиасар нанимает сотни из нас работать на своих фабриках, — говорил Айо. — Он мало платит, говорит, что мы должны быть ему благодарны, а прибыль получает только он один.
Улыбка Интиасара стала еще шире.
— Разумеется, я извлекаю какой-то доход, как и мои партнеры по бизнесу, но остальное идет в общественную копилку. Мы производим игрушки благодаря гению Леонарда Брентенинтона. Вы разве хотите, чтобы он работал бесплатно?
Айо молча разглядывал толпу, как будто слова Интиасара ничего не значили.
— В прошлом году наши фабрики получили прибыль в три миллиона шестьсот сорок тысяч.
Мог ли кто-нибудь представить себе такую уйму чего бы то ни было, не говоря уж о деньгах?
— Чуть меньше полумиллиона было потрачено на благо этой земли и на вас, граждан, но остальное попало в карман этого человека!
— Это голословное заявление! — рявкнул Интиасар. — Приведи хоть одно доказательство!
— Но есть альтернативный вариант, — продолжал Айо. — О да!
Толпа ахнула. Анис охватило волнение. Как потом говорили многие, именно в этот момент начался сладкий ураган, и все почувствовали его своими лодыжками. Другие же говорили, что их охватило то чувство, какое бывает при пробуждении.
— Оранжевый художник?
— Это же он!
— Мы ждали тебя, Оранжевый художник!
Ее затрясло так, что зубы застучали. Толпа, слова человека на сцене, рокот из-под земли, сладковатый аромат, наполнивший легкие, — все слилось воедино, все обрело значимость.
Айо поднял руки.
— Вы должны поверить в последнее, что я скажу, если не поверили ничему из того, что я уже сказал. Этот человек не просто вор. Он убийца. Он посылал своих людей убивать неприкаянных.
Его слова проникали во все уголки зрительного зала, в крошечные щели, трещины, под шляпки болтов в стенах. Голоса вокруг нее взывали к небу, Анис с удивлением поняла, что и сама кричит вместе со всеми.
— Кого он убил?
— Но так же нельзя. Они же тоже люди!
— Кто сказал, что он их убивал? Почему?
Экран скрежетал и раскачивался. Лица нормальных людей. Толпа заходила волнами: мужчины и женщины сначала сдвинулись в одну сторону, потом в другую, поднимая одно плечо, потом другое, одну подошву, потом другую, а потом все двинулись боком, по-крабьи. Интиасар топнул ногой, и на его лице появилась кривая снисходительная улыбочка. Охранники в тяжелой обуви стали с топотом запрыгивать на сцену. Ха шагнула к Айо, приказывая всем вернуться обратно, но она уже больше не командовала.
Айо махнул рукой Интиасару.
— Видите этих мужчин? Еще больше таких же на Мертвых островах, они охотятся за неприкаянными! Рыщут по зарослям, среди камней, на мелководье, потому что он уверяет их, что неприкаянные не лучше бабочек. А знаете почему? Сегодня кто-нибудь получил подарок?
Интиасар вздернул голову. Охранники наводнили сцену и окружили обоих. Айо протянул руки к Ха, но та отпрянула и заметалась взад-вперед, крича мужчинам, чтобы их оставили в покое.
Айо торопливо заговорил:
— Думаете, эти коробки оставили у вас под дверью ваши тетушки или возлюбленные? Нет, не они. Это сегодня утром неприкаянные ворвались на склад Интиасара и забрали то, что принадлежит вам!
Волна радости охватила Анис и прокатилась по всему зрительному залу. Родители поднимали над головой детей, а те демонстрировали игрушки.
— У меня пазл из голубой глины!
— Мой мальчуган получил куклу!
— Не пойму, что досталось моей жене, мы весь вечер пытаемся разобраться, но вещица симпатичная, сами смотрите!
Она подумала, что за подарок лежит на ее веранде.
Ворона? Фейерверк? Барабан?
Интиасар казался разъяренным.
— Это преступление! Каждый мужчина, женщина или ребенок, кто завладел моей собственностью, должен сегодня же ее вернуть! Я вас прощу. Но эти предметы вам не принадлежат!
— Прости мою задницу! Кто простит? — завопил смутьян.
— Эти игрушки принадлежат нам!
— А как насчет трех миллионов и шестисот сорока тысяч, а, ворюга?
— А что насчет неприкаянных?
Охранник попытался вырвать микрофон у Айо, но оратор вырвался из его ручищ, сжимая электронный цилиндр.
— Если он опять победит на выборах, то уполовинит работникам своих фабрик жалованье! Когда же ты дашь ему отпор, Попишо?
Толпа гневно заревела. Анис, которую толпа понесла к сцене, с трудом удержалась на ногах. Охранник схватил Ха за плечо, но та в ответ ударила его ребром ладони по лицу. Брызнула кровь. Мужчина упал на колени.
Ага, значит, магический дар мисс Ха проявлялся в физической силе.
Мужчины плотнее окружали пару на сцене. У Анис екнуло сердце.
Если ты окажешься в гуще толпы, ты не можешь вести себя как женщина, Анис, сказал ей однажды отец. Ни под кого не подстраивайся.
Решительный напряженный голос Айо:
— Альтернативный вариант есть! Послушайте меня! Если каждый, кто получил сегодня подарок, продаст его на грузовой корабль, который войдет в нашу гавань, все мы получим прибыль!
Где же Завьер?
Это было как водоворот посреди океана: толпа охранников повалила стоявших на сцене мужчину и женщину наземь, так что видно было только лоскутное платье Ха; Анис увидела мельком Айо, метавшегося между тремя охранниками, и Интиасара, отдававшего команды, а воздух так набряк, что грозил расколоться. Наконец Ха удалось вырваться из водоворота тел. Она попыталась утащить Айо через занавес, но дорогу им преградила когорта охранников, которые стали хватать ее за юбки, шарить руками по ее телу, лыбясь во весь рот. Кто-то порвал горловину платья. Обнажилась кожа. Но Айо ничем не мог ей помочь, потому что его обступили со всех сторон.
Женщины в толпе страдальчески заголосили, словно исполняли скорбную молитву.
— Не трогайте ее! — завизжала Анис.
Она пробилась сквозь толпу, источая из пальцев серебряные искры. Ну не могли же так поступить на глазах у всех, а?
— Кто этот мужик? — ревел Интиасар. — Кто дал ему право говорить? Какие у него доказательства? Мисс Ха привела сюда своего дружка, чтобы затеять смуту! Кому вы верите? Вы знаете, сколько бюджетных средств мне из-за этого негодяя приходится тратить на то, чтобы замазывать его пачкотню на стенах! Альтернативный вариант, я вам покажу! Говноеды и воры! Никому не двигаться! — Он мотнул головой в сторону Айо. — Мужик, я арестую тебя за клевету на государственного служащего. Охрана, взять его!
— Стойте!
Анис вздрогнула и замерла.
Никто не обратил внимания на невысокого мужчину с обвисшими щеками, который, расталкивая локтями людей, пробился на сцену. Путь ему преградил одинокий охранник, на мгновение засомневался и отступил под его презрительным взглядом. Другие охранники отстали от загнанной в угол сцены Ха, грудь которой вздымалась от волнения.
Невысокий поднес микрофон ко рту:
— Знаешь, Берти, ты всегда любил врать!
Интиасар свирепо сверкнул глазами.
— А ты что здесь делаешь? Мне твоя помощь не нужна!
— Но я услышал, как ты произнес мое имя. — Низкорослый обратился к залу: — Ну вот что. Кое-кто из вас меня знает. Я Лео, сын Сэмюеля. Я делаю игрушки вместе с этим человеком и продаю их. — Уголки его рта опустились. — И я вам вот что скажу: этих трех миллионов шестисот сорока тысяч я в глаза не видывал. Я не видел и двух миллионов. И даже одного миллиона, господин губернатор. И я знаю тебя с тех пор, как мы оба под стол пешком ходили. — Он глубоко вздохнул. — И еще. Не далее чем два часа назад я собственными ушами слышал, как ты приказал убивать неприкаянных. — Анис показалось, что на глаза Лео навернулись слезы. — И как же ты мог совершить такое, мой друг? Собственного сына, своего родного сына. Берти?
Секреты — уж не их ли смрад она учуяла?
Наших сыновей, выдохнула толпа. Наших дочерей. Этого нельзя допустить! Идем, мы все поплывем на Мертвые острова! Мы спасем их! Кто-нибудь! Сделайте же что-нибудь!
— Боги, боги, смилостивитесь! — простонала женщина рядом с ней.
Заплакали дети.
Айо растолкал охранников и вышел вперед, ведя за собой Ха. Лео передал ему микрофон.
— Попишо! Не плачьте! Нас здесь много!
Анис заморгала.
Так и есть: все словно прозрели и увидели.
Она шире раскрыла глаза.
Третий мужчина в группе неподалеку. И торговка выпечкой. И еще одна женщина с двумя штуками отличного дукуйайского полотна. Маленький мальчик рядом с ней испуганно глядел на него и тонул в широкой, как река, улыбке. Одного взгляда на зрителей было достаточно, чтобы понять траву, и покой, и эту землю.
Смутьян, высокий, сумрачный. Как же она не распознала в его мрачном взгляде неприкаянного?
Все неприкаянные прятали наготу под крадеными синими спецовками рабочих игрушечной фабрики, их губы шевелились.
Она схватилась за стену здания, ей показалось, что она сейчас потеряет сознание.
Но где же Завьер?
Неприкаянные запели, но она раньше никогда не слышала эту песню. Они пели на мертвом языке своих предков, который оставался живым в их глотках, утраченный, но вновь обретенный язык, теперь струившийся с их губ. Они пели, и песня разрезала сгустившийся воздух. И на лицах певцов она читала мучительное сострадание и печаль.
Неприкаянные молились за них всех. Небо покраснело. Его с треском разрывали огромные всполохи золотых электрических разрядов.
Интиасар изрыгал проклятья.
— Все в укрытие! — заорал Айо.
Анис побежала, стараясь не упасть, стюарды с грохотом распахивали двери театра, мужчины и женщины на бегу сметали турникеты. Она видела, как люди увлекали за собой неприкаянных в здания и магазины, в свои дома и церкви, рестораны и бары. Все стремились куда-нибудь спрятаться, чтобы укрыться от ревущего жестокого ливня. Держась за руки.
Она бежала, и дождевые капли обжигали ее кожу сквозь платье.
И, казалось, этот сладкий ураган, налетевший с другого конца земли, пришел за ними.
33
Завьер поставил чайный поднос и взял насекомое. Вытряхнул из сумки зеленую записную книжечку и два зеленых карандаша.
Он опустился на пол, лег на живот, как маленький мальчик, и вытянулся в полный рост, положив рядом с головой записную книжку, мотылька и карандаши. С помощью карандаша он стал возить мотылька по записной книжке, щупая грифелем его тельце.
Это был мотылек-паромщик. Раньше он их никогда не видел, но много слышал. Их часто путали с бабочками. Ярко-зеленые крылышки в белых пятнах с золотой кромкой, с темным, как стручок ванили, тельцем.
Теперь, узнав, что призрак Найи никогда его не искал, впору было задуматься: что же он собой представляет?
Он знает свое дело. Резать, варить, растить цветы и кормить цыплят, наблюдать за посетителями ресторана, глядеть на их лица. Он умеет указывать: передвинь, отполируй, расставь, сделай лучше. Он знает, какую выбрать полку для кухни и как расположить ее под нужным углом, чтобы с нее не свалился свежеиспеченный кокосовый кекс, а его аромат в нужный момент ударил в нос посетителям. Или сколько жира из печени трески добавлять в корм курам-несушкам. Он умеет распознавать первый спелый кабачок в сезоне, умеет нарезать его, обмакнуть в горячее оливковое масло и добавить девять зернышек перца чили — ровно столько и не больше. Он как-то прибежал, возбужденный, к Найе: «Попробуй! Ты только попробуй!» А она: «Завьер, я не хочу…» — и он тогда…
Он обиделся и долго дулся.
Пока она не взяла его жаренные кабачки, поела и сказала, что ей вкусно.
Он знает, как воевать в доме. Он потрогал легкие крылышки. Зеленые чешуйки осыпались на его пальцы. На языке мотылек будет горьким, а потом от него занемеет глотка. Вкус таких качественных мотыльков под стать их расцветке. Ядовито-зеленого оттенка, оставляет на губе грязное коричневое пятно, как тот, которого он выкинул.
Он стал трясущимися пальцами листать книжку и ставить галочки. Смотрите, смотрите: вот что он умеет, вот что он знает. Он запомнил, что надо сажать семена по два сразу, а не по одному, чтобы компенсировать пустоцветы. Научился ловить мангуста, чтобы Му не пришлось потом отлавливать всех подряд. Знает, сколько соли бросить в кипящую воду, чтобы сохранить цвет овощей, потому что это есть в списке, это надо будет сделать. Он знает особенности своих плит, они как старые дамы, низкие и горячие, кроме той, что слева, самой последней, которая в дождливые дни нагревается не пойми как. Знает, что надо добавлять перец чили в блюда с шоколадом. Он знает, как болят руки после работы, с каким хрустом сгибаются локти. Знает, что нельзя вводить посетителя в заблуждение, когда рассказываешь ему о приготовленном блюде. Грибы — это грибы, а мясо — это мясо. В очень редких случаях посетитель ожидает получить что-то определенное, и когда ему приносят совсем другое, он рад замене. Об этом ему говорила Дез’ре.
Он знал, что больше никогда не встретит такую, как она.
Последней записью в книжке было описание бартерной сделки, заключенной на прошлой неделе: мас’ Преке предложил ежедневно приносить ему двух упитанных голубей в обмен на бочонок сиропа из малайских яблочек, который варила Му.
За окнами раскатисто гремел гром; он подполз поближе к мотыльку и свернулся вокруг него калачиком.
Он знает, как записать рецепт.
Все же Найя к нему не пришла.
Кто же он такой, если не мужчина, который только и может, что горделиво расправлять плечи, чтобы показать себя — с помощью женщины? Принося себя в жертву.
Найя любила что-нибудь написать в его записной книжке, потому что это был лучший способ привлечь к себе внимание: осквернять его священные тексты, усмехалась она, вычеркивая важный ингредиент рецепта или нужный ему рисунок. Она называла свои каракули в его записной книжке стихотворениями, с чем он не мог согласиться не потому, что лучше ее разбирался в стихах, но потому, что знал, какие поэтические тексты она обычно писала. Он не всегда их понимал, особенно в юности, но всегда ценил за дерзость, за радостный тон. И за ироничное остроумие.
Ее каракули были способом умереть.
Он стал громко декламировать ее строки мотыльку-паромщику:
мачете в саду
плыви пока не устанешь чтобы плыть обратно
ешь ягоды манцинеллы
рыбу фугу или
стручки зеленых аки
заберись на заморский корабль и
и спрыгни с носа
в моторную лодку
юркую моторку
затей драку
накорми мою акулу досыта
стой
беги
голодай покуда тазовые кости не прорвут кожу
слети с крыши храма
завернись в коралловый риф
обними ската
умри ЖУТКО
срежь мне живот
морской еж
на запястьях колючая проволока
запутался в сети
горький пьяница
кусай
Что бы она сделала, если бы не Зебедайя? Скиталась бы вечно, лишь бы не приходить к нему?
Конечно, она не могла ему верить и не обратилась за помощью.
А чего же еще он ожидал?
В конце концов она покончила с собой, потому что ничто не могло ее исправить.
А Зебедайя знал, ему хватило мужества это понять.
Но кто же он?
Едок мотыльков, каким и был всегда. Ел их каждый день. На его руках зеленели разводы от мотыльковых крыльев; он отер руки о переносицу и лег на спину, облизывая губы.
Он знает, что ему недостает мотылькового дурмана, который вгонял его в пот, и безумной энергии, особенно галлюцинаций, темных и невнятных.
А в итоге: ничего.
Может, стоит сейчас проглотить шевелящегося мотылька со вкусом шелка и зелени? Выбежать под ливень и впасть в забытье прямо на обочине дороги и там валяться, как бродячий пес? Не этого ли хотел Зебедайя Реми? Он поднял голову, подставив ветру шею. А будет здорово — проглотить мотылька в грозу; он поступит как его бог-покровитель, съедающий свои губы. Ливень омывал дом. Завьер смутно догадывался, что это не обычный ураган. Надо бы закрыть ставни. Надо бы многое сделать, чтобы обезопасить себя.
Найя так долго хотела умереть, что он в конце концов перестал обращать на нее внимание.
Последний раз он так мучительно жаждал мотылька в желтом доме Анис. Пятидневное воздержание: во взрослом возрасте он не прожил без мотылька ни дня. Его жизнь казалась бессмысленной. Он не мог вспомнить ничего — ни что он чувствовал во время первого в своей жизни обхода, ни каким был вкус у собранных им тогда даров земли, даже его любовь к Анис словно утонула. Он не верил ни в одно решение, принятое им за всю жизнь. Ему казалось, что все его чувства размыты и ненадежны. Он никогда не осознавал степени собственной ненужности. Он представил себе лица людей, которые его любили. Но что именно они любили? Он спал; он вскрикивал в свои ладони, он хватал себя за живот, он смердел. Анис не могла заставить его съесть ничего, кроме кукурузных лепешек, которые он раскатывал между пальцами и откусывал от них крошки словно мышь. Он все думал про старый дом, что купил на краю зияющего обрыва. Он хладнокровно размышлял о том, как его тело с глухим стуком ударится о песок, воображая мгновение, когда он шагнет с края утеса в пустоту неба. Он вылез из гамака и натянул рубаху. Двинулся в темноте по маленькому дому. Анис спала в гостиной.
— Завьер? — Она зажгла свечу. Волосы у нее слиплись, глаза были сонные. — Ты куда?
Он ответил просто:
— На утес. На свободу.
Вот так. Ее лицо было спокойно. Он подумал, она скажет, что еще ничего не потеряно, что он должен бороться за жизнь, но она не стала его ни умолять, ни отговаривать от принятого решения. Это был такой трюк: подорвать его решимость. Она села, пристально глядя на него.
— Я объясню всем, кто тебя любит, что ты больше не мог терпеть.
Воздух был теплый.
— Я сделаю это для тебя. Но имей в виду, Завьер. Ты не сможешь ничего вернуть или изменить.
Он нуждался в ком-то, кто смог бы его увидеть, понять, удивить его, как небо.
Он положил мотылька-паромщика меж ладоней.
* * *
«Что, служанки поменяли занавески или передвинули мебель? — спросила как-то Найя. Это было за год до ее самоубийства. — У тебя изменилось лицо».
Она села и посмотрелась в зеркале.
— И у меня тоже.
— Нет, Найя, — ответил он тогда. Если он находил неправильные слова, она злилась и не спала всю ночь. А неправильными каждый день становились разные слова.
— Дело не в комнате, — продолжала она. На ее лице было написано недоверие. — Дело в нас. — Она тронула себя за челюсть. — Исчезло сияние юности. Ты не заметил? Вокруг нас, повсюду, молодежь сияет. — Она подошла к нему. — Мы стареем! — рассмеялась она. — Разве это не прекрасно?
* * *
Она правильно сделала, что не стала ему являться. Он бы не смог с ней танцевать.
Держа в руке зеленого мотылька, он рывком распахнул дверь ресторана.
* * *
Анис поднялась на гору над пляжем Карнейдж. Натруженные легкие болели. По голове колотил дождь. Она направила потоки энергии на руки и ноги и по щекам.
Вот так, говорил ей отец, она и погибнет. Многие родители рассказывали детям перед сном предание о сладком урагане, страшную легенду, которая исправляла плохих детей, но никто не рассказывал ее так, как преподобный Лати.
Однажды боги, которых все так любят, решат погубить вас в сладком-сладком урагане из-за того, что вы шутки шутили над ними, — и тогда вы поймете, что я был прав.
Люди на пляже внизу под горой сбивались в темные группки, как муравьи, а потом в испуге разбегались врассыпную. Запах в воздухе так сгустился, что она могла бы его жевать. Все мышцы напряглись: грудь, глаза, уши болели: кто-нибудь, хоть кто-нибудь уцелел, кто-нибудь в опасности?
Ты.
Она видела, как бушевало море, как волны вздымались высоко-высоко, захлестывая кромку луны.
Она отчаянно молила богов, чтобы никому не грозила опасность, но, разумеется, это было невозможно. Какая-то маленькая девочка с легкими, болтавшимися на ее бедрах, спряталась под грохочущим навесом, где женщины принимали душ и смывали с тела морскую соль и оставляли детей в тени. Испуганно приникла к земле.
Анис побежала вниз по склону горы. Она ощущала себя атомом, затерянным в огромном мире, семечком или песчинкой, подхваченной ветром или бушующим океаном. Она споткнулась о корень, упала и принялась растирать ушибленные руки и колени, затем с трудом поднялась на ноги. Несмотря на ливень, она ощущала, какая у нее сухая кожа; во рту пересохло, поры закупорились.
Девчушка теперь была всего в трех метрах от нее, старый навес над ней уже начал разваливаться. Анис с трудом пробиралась туда, напрягая мышцы рук, бедер, тела, работая лодыжками, хватаясь пальцами за траву, кожа натянулась так, что грозила лопнуть, и одна лишь мысль ее жгла: схватить на руки девчушку, перепуганную, но остававшуюся под навесом в безопасности, — и да, ей удалось ее схватить, прижать к себе теплый комочек, и порывы ветра погнали их назад, в безопасное место, ее сильные ноги в сумраке бури двигались туда-сюда, и в душе она торжествовала.
Она накормит ребенка испеченными Завьером кексами с платановым сиропом, ради нее зажжет лампы в доме и развлечет ее играми. Потому что она, безусловно, сейчас направится в «Стихотворное древо», куда ее тянуло весь день.
Но этого не случилось: ей не было суждено спасти ребенка.
Анис почувствовала, как порыв ветра поднял ее в воздух и опустил на землю. Злой ветер, пьяный, порывистый ветер, принимавший геометрические формы: треугольный ветер, ромбовидный ветер, кольцевидный ветер, кубический ветер, сфероидный ветер; она даже подумала, уж не сошли ли боги на землю, дабы создать заведомо невозможные вещи. Она слышала визгливый рокот моря, представляла, как из пучины исторгаются акульи скелеты, и миллионы крошечных острых камней, и трупы медуз, чьи мертвые щупальца жалят так, что сжимается сердце, а каждый обломок коралла так и норовит вспороть тебе живот. Ветер упрямо откидывал ее назад, не позволяя добраться до маленькой девочки.
Как только ей удалось встать на ноги, она заметила пятку и руку мужчины, который схватил девчушку в охапку и усадил себе на плечи, и малышка вцепилась в него, как крабик. Мужчина побежал вдоль пляжа, обратно в сторону Притти-тауна. Она видела иностранные картинки лошадей на скачках, и он напомнил ей такую лошадь: голова была задрана, он отфыркивался на бегу, а сидевшая у него на плечах девчушка напоминала жокея.
Ее руки и лицо ныли словно от уколов.
Беги, Анис!
И она побежала вверх, к ресторану Завьера. Глотая песок и хватаясь руками за пучки травы. Если бы кто-то посмотрел на нее со стороны, ему бы показалось, что она бежала по воздуху, и ветер ее поддерживал и гнал вперед. Она вспомнила о матери и подумала, что с ней сейчас и какой сильный у нее отец, но медлительный. Бонами, которая никогда не замечала опасности, возникающей на ее пути, и всегда была готова вступить в бой, — где она сейчас? А Тан-Тан, о боги? В розовом борделе, где живет шлюха с младенцем.
Пусть с ними все будет хорошо.
Далеко внизу соленые волны вторглись на песчаный пляж.
* * *
Мужчина, спасший Оливианну от урагана, напомнил ей дедушку. У обоих были печальные глаза и белизна в волосах и в бороде. Но этот длинноногий мужчина двигался куда резвее. После того, как он поставил Оливианну на пол большой веранды, поцеловал в щеку и ушел, девочка огорчилась. Он шагал, что-то мурлыкая себе под нос, в сторону моря.
Она была уверена, что он был молнией этого мира.
Она постучала в дверь; к ней вышла леди с одеялом и кувшином воды и смыла с нее соль, от которой свербела раздраженная кожа. Оливианна надеялась, что с ее мамочкой все в порядке и что дедушка умеет плавать.
* * *
Вокруг «Стихотворного древа», сквозь призрачный свет вихри ураганного ветра рвали сад — как ошалевшие от страсти любовники, слишком долго ждавшие близости. Утром проявятся следы побоища и страстных укусов в самых неожиданных местах, слова, которые никогда бы не были произнесены. Оранжевые стебли вьюнков оплели лимонник, тычинки сливового цвета, растерзанные горные розы, искривленные, покрытые лишайниками ветки деревьев, цветы яванского имбиря и шелковистые вишневые листья. Завьер стоял, в изумлении глядя, что красные стебли белопероне капельной оторвались от корневища и их диковинные, похожие на раковые панцири, бутоны раскрылись на воздухе, а семена из них вприпрыжку покатились вниз по склону утеса к морю. Нежные миндальные деревья склонили кроны и стволы, почти вырванные из земли, и покуда он смотрел, они последовали за прочими растениями, взбаламученными круговертью ветра, закружились вокруг дома, обретя благодаря урагану необычайную подвижность.
Как услышать дыхание человека сквозь рев бури? Как звуку удается пробежать сквозь ревущий ветер и шум морских волн, угрожающих смыть горизонт? Но все же ему кажется, что он слышит ее дыхание, — а вот и она сама поднимается по ступенькам.
Он выпускает мотылька.
Она видит, что он силится приблизиться к ней, шагая по растерзанному саду. Ему не придется идти слишком далеко. Ведь она уже здесь, криком кричит на ливень и на пляшущие лепестки.
Он обнимает ее и чувствует, как горяча ее кожа.
А в доме он приносит ведро воды и обливает ее, потом снова выливает на нее ведро, устраивая в кухне потоп, и обтирает ее кожу, чтобы стереть едкие сладкие дождинки. Точно так же и сам обливается, покуда она вытирается принесенными им полотенцами. Они стараются отвести глаза друг от друга, но он чувствует ее близость спиной и шеей, а она чувствует его.
Она обтирается досуха.
Он отирает с уголка рта капли воды.
Они смотрят друг на друга.
Он видит, что она не так молода, как прежде, но, возможно, стала даже лучше.
Она видит, что он все еще опечален.
Он видит ее изящные тонкие плечи, гладкую безбрежность ее кожи. И ее изумительный зад.
Она смотрит на его рот.
— Зачем ты бегаешь под дождем? — спрашивает он, а потом думает: ну разве можно так приветствовать старую подругу?
Она думает о том же, разве что не называет его мысленно старым другом, потому что они не старые друзья. Но… ей бы так этого хотелось.
Он думает, что она красивая, с листочками из его сада, прилипшими к ее платью.
— Мне нужно в туалет, — говорит она.
— Останься! — говорит он.
Он хочет побыть с ней хотя бы лишнюю минуту.
Она смеется:
— Но я хочу писать, Завьер!
Когда она возвращается, он кладет ладонь ей на руку, потом дотрагивается до ее щеки. Она трогает его руку, прижатую к ее щеке. Она топчется по лужам на полу, исцеляя его покрытое синяками лицо и расцарапанную кожу на руках. Ей становится зябко, еще мгновение — и ее охватит озноб. Он приникает ртом к ее рту.
— Смотри-ка, я попала к тебе без очереди, — говорит она.
Эпилог
— Привет, кто говорит?
— Приветствую, мисс Ха.
— Да, дорогая. Откуда ты звонишь?
— Я из округа Плюи. Ты представить себе не можешь, сколько у нас тут работы по расчистке территории, но никто не отлынивает. Я рада, что вы пережили этот ураган, сестрица. Многие у нас беспокоились за твою безопасность. Хорошо, что ураган тебя пощадил, но эти проклятые охранники на конкурсе красоты, наверное, сильно тебя помяли?
Ха усмехнулась:
— Я жива-здорова. Это продолжалось двадцать четыре дня, да? С кем ты пережидала сладкий ураган?
— С моими двумя хорошими подругами. Представляешь, мы играли! В расшибалочку, в переодевания, прыгали через скакалку…
— Мне это нравится!
— Окна и двери мы забили досками, но ливень был жуткий! Двое моих детей, пока я не видела, отодрали кое-где доски и наглотались дождевой воды, а потом всю неделю поносили.
— Они здоровы, дорогая?
— Да, сейчас им вроде получше. Мы потом взялись за молотки и все снова заколотили.
— Спасибо за звонок.
— Есть еще кое-что. Я хочу передать привет и наилучшие пожелания миссис Интиасар, которая потеряла мужа. Я знаю, у многих возникают домыслы относительно него. Люди удивляются, как это так, что он единственный погиб при урагане, и говорят, что он это заслужил. Но я так не думаю. И за то, что мы потеряли только одного человека, нам нужно благодарить и славить богов, но он для нее был всем!
— Истинная правда, дорогая! Мы ей сочувствуем.
* * *
Завьер Редчуз шел по городу, кивая встречным.
Ранним утром омытый свежестью пляж искрился под солнцем. Люди выходили из домов, выбирались из подвалов, из коконов страха, навстречу друг другу. Все еще приходя в себя. Их ждала работа. Они смотрели в море. Прошла неделя с тех пор, как утих ураган, но до сих пор с рассвета до заката со всех сторон доносились удары молотков, визг пил и стук стамесок.
В море не было рыбы. Даже крохотных угорьков. И это тревожило.
Он шел и ловил ноздрями запах свежеиспеченного хлеба из домашних печей.
Всю неделю он кому-то помогал: двигал тяжелые вещи, насыпал щебенку на дороги, клал черепицу на крыши, восстанавливал провода линий электропередачи, носил воду, чинил генераторы. Вместе с Айо проводил митинги в общинах. Были и еще более важные мелочи: проявлять доброе сочувствие людям на улицах, обращать внимание, с какой надеждой старики смотрели на тебя, и ощущать свою значимость. Он уж и не помнил, когда обнимался с таким количеством незнакомых людей.
— Пусть они вбирают твою силу, — говорила Анис по вечерам, исцеляя его боль.