У него едва не лопнула голова.

— Как ты мог писать о революции на всех углах, если тебе на это наплевать? Лицемер!

Лицо Айо помрачнело.

— Если ты можешь — уговори Завьера помочь тебе, но это ваше с ним дело. А я должен уйти. Я передам ему, что ты приходил, если ты скажешь, как тебя зовут.

Он не шутил. Он не собирался помогать. Романза выпрямился во весь рост.

— Меня зовут Романза Интиасар! И ты у меня в долгу!

Айо поднял брови, но его голос звучал спокойно:

— Сын Интиасара? Ага. И что за долг?

— Ты меня обокрал! Люди верят моим граффити. А ты пришел и прикинулся мной! Но это же не твоя репутация! А люди думают, что это тот самый художник! — Он вдруг почувствовал себя жалким и беспомощным. — Ты не альтернативный кандидат! Люди могут умереть. А ты хочешь быть таким же ублюдком, как и мой отец?

Он осекся. Пайлар, а теперь вот и Айо, оба считают, что он неправ. Неужели и Завьер окажется таким же?

Айо подался вперед, изучающе вглядываясь в его лицо.

— Романза! Тебя так зовут? Романза.

Грудь ломило. Ну и адская же вонь! Ему становилось все труднее дышать. Им с Айо следовало понять друг друга. Нужно найти человека, кто может знать, как этого добиться.

— Прошу тебя! Мы же все можем погибнуть.

— Но если это все изменит, то пусть так и будет! — Губы Айо почти прижались к его уху, но его голос внезапно зазвучал очень печально: — Ураган застигнет нас врасплох, неприкаянный. Пусть все исчезнет!

Он знал, что это за запах: коррупция его отца, от которой гнила земля, заражая его легкие; она распространялась словно инфекция всякий раз, когда Романза бросал взгляд на одно из фабричных зданий или слышал очередное обещание отца, которое тот не собирался выполнять.

Если это твой выбор, сказал ему отец в день, когда он ушел из дома, так бери и ешь, наешься этим досыта. И не возвращайся. Но он-то ждал, что отец изменится. Со временем. Как земля. Ведь все меняется. И что он простит своего единственного сына. Ведь его имя Интиасар, и он мог в любой момент вернуться домой, так?

Темное небо распахнулось над ними как гигантский колодец. Тысячи звезд. Романза упал на землю. Айо присел на корточки перед ним, прижав руку к его груди, потом к вискам. Он думал о Сонтейн, как она карабкалась сегодня утром на его дерево, съезжала по веткам и ругалась.

Где она сейчас? Боги, боги, а где сейчас мать?

Он опять харкал кровью.

Вдалеке над ареной Гранд-театра раздавались аплодисменты.

Романза заставил себя подняться и побежать.

* * *

Сонтейн и Данду сидят на краю огромной лохани с водой в саду его отца, почти прижавшись ртами. Оба дрожат. Слова выскакивают из горла Сонтейн, уши Данду жадно их ловят. Вокруг них спят крошечные существа. Сонтейн и Данду держатся за руки и болтают ногами.

Между ними лежит манго — зеленое, с красным бочком.

Она берет плод, вонзается в него зубами и отдирает полоску зеленой кожуры. Желтый сок капает ей на ладонь, на торчащее колено.

Данду нагибается и слизывает капли сока с ее кожи.

Оба шумно вздыхают, хватаются за плод, пытаются схватить его губами, и сок размазывается по ее щеке. Они думают о летних деньках и озабочены безопасной любовью. Он целует ее в разные места — вдоль крыльев, сложенных на спине под кожей, и дальше вниз. Она прикасается пальцами к своей промежности, увлажняя их, а у него кружится голова, когда она дает ему облизать свои мокрые пальцы.

Висящие на ветке плоды кешью лопаются, и орешки, как дождевые капли, сыплются вокруг них. Пурпурные, алые, лимонно-желтые и белые лепестки, кружась, падают на ее растрепанные кудряшки, заставляя Данду чихать. Зеленые фрукты и овощи раскачиваются и раскрываются: плоды генипы взрываются, выплескивая сок, груши, баклажаны, ярко-желтые томаты; земля бьет фонтанчиками, когда новые деревца, треща, прорастают к свету. Он что-то бормочет, уткнувшись губами ей в челюсть, а она передергивает плечами, стряхивая с обоих последние остатки страха.

Их губы влажные.

Они не могут сделать друг другу хорошо, покуда не предпринимают третью попытку, когда она просит его действовать помедленнее, а он понимает, что может помедленнее, да так томительно-медленно, так нежно, что она умоляет его: пожалуйста, пожалуйста, о боги, пожалуйста…

Когда они довели дело до конца, она притягивает его к себе, обхватывает ногами его талию, так чтобы оттолкнуться и воспарить; они могут целоваться в небе, а манговая косточка остается под ними, во влажном взорванном саду, обсосанная и голая.

* * *

Ха прошла в левую часть сцены и, соскочив вниз, двинулась к строю больших палаток. Она вошла в одну, почесывая шею и улыбаясь.

В палатке ее ждал Айо в синей спецовке. С ним был мужчина постарше, который что-то возбужденно доказывал. В молодости он был красив, пока с возрастом у него не обвисли щеки.

— Уж я-то cмогу отличить подонка, когда увижу его, ясно? — говорил мужчина. — Я сразу распознаю подонка, будь он хоть сто раз очаровашка. А ты мне уже не раз рассказывал. Теперь я точно знаю.

* * *

Губернатор Интиасар побеседовал с двумя королевами красоты по отдельности. Шейн сплюнула на землю и сказала: «Нет!» — несмотря на то что явно его боялась. А он и ожидал, что она будет строптивой. Бетти оказалась более сговорчивой, она ему понравилась. Ее спина была прекрасна.

Он ушел в палатку жюри, куда принес графин с вином. Гарсон шутил, пытаясь произвести впечатление на Дез’ре. Некоторые молодые резвунчики любят старых грымз. Хотя Дез’ре была отнюдь не старой. Сейчас она выглядела куда лучше, чем в молодости. Это все кровь рабов бурлит, выплескивается из освобожденных. Она была потрясающая женщина, несмотря на ее давнишнюю ненависть к нему.

Дез’ре бросила на него взгляд. Он кивнул. Она подняла свой бокал. Сегодня она была настроена миролюбиво.

— Думаю, Шейн, — сказала Дез’ре. — У нее язык лучше подвешен, чем у Бетти.

— Ах, но мы должны учитывать все факторы, — улыбнулся Интиасар. — Я думаю, у Бетти есть все для того, чтобы победить.

Возможно, сегодня вечером ему удастся затащить миссис Интиасар на супружеское ложе. Давно этого не было. Обещание нового секса всегда подвигало его строить далекоидущие планы.

Если молоденькая Бетти оставит ему хоть каплю нерастраченной энергии.

Он попивал вино, учтиво спорил и терпеливо ждал результатов отбора.

31

К тому моменту, как какой-то мужчина принес его наверх по каменным ступеням утеса, Завьер изрядно опьянел. Как правило, он избегал алкоголя, но ром Сандера оказался на удивление приятным, смешав события весьма благоприятным образом.

Сад ничуть не изменился с того момента, как он его покинул сегодня утром, хотя ему казалось, это произошло десять лет назад: сад весь зарос чудным разнотравьем. Завьер хихикнул. Большинство мужчин, устроивших ему торжественный прием, так и остались на пляже, распевая во всю глотку и продолжая пить. Потом ни с того ни с сего затеяли игру в стикбол. Хорошо, что они не осмелились играть здесь, в его чудесном буйном саду, над которым витали ароматы жаренной на вертеле козы. Можно ли в этой жизни положиться на кого-то, кроме как на верную Му? Ему бы надо на ней жениться, да на любой, кто наверняка будет получше Найи.

Завьер икнул. Ну и где этот поганый призрак? Исчез задолго до ее пришествия.

— Приди, напиши что-нибудь в моей книжке, Найя, — прошептал он.

Он почувствовал, как мужчина приготовился его опустить. Ему нравилось ощущать теплую кожу лица — это как сидеть у костра в холодный день и жарить мясо на огне. Лицо было липкое от пролитого рома; ромом пропитались и его дреды. Когда Завьера опустили на землю, Сандер подошел, тронул его за локоть и, еле ворочая языком, забормотал, как было важно устроить ему торжественный прием, когда он вернулся, и теперь все знали, что он вовсе не слабак, а мужчина, достойный уважения. Завьер попытался возразить, что это все совсем не важно, но язык его прилип к нёбу.

Он не мог пойти к Анис в таком виде, от него на милю несло ромом.

— Завьер? — В дверях кухни стояла Му, вытирая руки о фартук. — Ты в норме?

Сандер принялся энергично жестикулировать.

— Он в порядке, сестренка, в полном порядке. Ну, выпил стаканчик-другой, сама понимаешь. Пару стаканчиков.

Ничего смешнее, чем каменное лицо Му, Завьер в жизни не видывал. Она нагнулась и дала ему возможность опереться на ее плечо, Сандер схватил его с другой стороны. Вместе они кое-как приволокли его в зал ресторана и усадили там на стул, и Завьер стал изучать расплывавшийся перед его глазами потолок.

— Он пьян, — пробормотала Му. — Сандер, я тебя убью!

Завьер замахал руками в попытке ее успокоить, но она лишь метнула на него свирепый взгляд.

— Мисс Найя строго-настрого запретила тебе пить, — зашипела она. — Ради твоей матери.

Завьер поднял грозный палец.

— Ну, мисс Найи здесь нет.

— Радетель!

— Ее здесь нет, разве не так?

— Верно.

Сандер сел рядом с Завьером, умоляюще глядя на него. Завьер выпрямился на стуле. Он постарался выглядеть как можно выше, но слова застряли у него во рту, как будто зацепились за зубы мудрости.

— Му! — Он вонзил палец в тыльную сторону ладони. — Прошу тебя, дай мне холодной воды, сделай отвар адами, покрепче, послаще… погорячее… и льда!

Он знал, как ухаживать за растениями в саду и как побыстрее протрезветь: это были бабушкины хитрости, которые мать передала ему по наследству. Еще она научила его, как перед сном по-быстрому выблевывать алкоголь, зайдя за угол дома, но сейчас ему не хотелось так делать.

Му испепеляла обоих взглядом.

— Сандеру пора идти домой к жене.

— Но, мисс Му, — заломил тот руки. — У нас тут мужской разговор.

— Ты с ума сошел? Какой еще мужской разговор? В жизни не слышала, чтобы мужик жаловался и канючил из-за такой глупости! Весь день я слышу это словоблудие из-за песенки. Оскорбления в адрес женщин, которые осмелились сказать, что в койке все не сводится только к пенису! Завьер, ты хоть раз слышал эту дурацкую песню?

— Один раз. — У него разболелась голова. — Я надеялся, что все утихнет, и старался сохранять достоинство.

Му сверкнула глазами на Сандера.

— Вот видишь? Если твой петушок уже не может поднять голову, то мои соболезнования, сэр, но тогда сиди дома и не носись с этим по всему острову. А сейчас радетеля ждет другой посетитель.

Завьер вцепился пальцами в стул.

— Боги мои! Кто там еще?

— Сам увидишь! — Му схватила Сандера за руку. — А ты иди за мной!

Завьер наслаждался тишиной. Втянул ноздрями знакомые запахи ресторанного зала: цитрус и свечи с ароматом жимолости. Стихотворное древо, проросшее сквозь стеклянную крышу. Он почесал между бровями, алкоголь бурчал в желудке. Надо протрезветь! Прими холодный душ, смой дневные ощущения. Потом Анис. Он все еще хотел ее увидеть. Ее муж рассердится, если он заявится к ней слишком поздно. Но дело не терпело отлагательств. Так должен завершиться этот длинный день. И никаких мотыльков! Пусть лучше в ушах звенит ее смех.

Му вернулась из кухни и с грохотом поставила принесенный ею поднос. Она обошла зал, распахивая все окна. Воздух так ворвался в помещение, что он задохнулся. Здесь, на вершине утеса, всегда было прохладно. На подносе стоял небольшой чайник, от которого поднимался пар, большое ведро колотого льда, тряпица из муслина и кувшин воды. Она налила отвара и, прежде чем передать ему чашку, сильно подула. Он отпил. Ощутив горечь, фыркнул. Потом окунул лицо в ледяную воду, схватил муслиновую тряпицу и обтерся.

— Му!

— Да, радетель!

— Можешь привести сюда завтра своих детей?

— Да, а зачем?

Она долго изучающе смотрела на него. Жестом предложила еще отвара. Он повиновался. Опустил лицо в ведро с водой, обтерся тканью.

— Мы их накормим козой.

— Их? Накормим?

— Да! — И стукнул ребром ладони по столу. Голова хоть немного прояснилась? — И у Айо есть женщина, ты знаешь. Пусть она тоже придет.

Она покачала головой:

— Что же ты с собой сделал?

Он пожал плечами:

— Который час?

— Скоро девять.

— Иди-ка ты домой. Уже поздно.

— Я никуда не уйду, пока ты не протрезвеешь.

— Ладно. — Тишина. Окунул лицо в воду, отпил отвара. — Му!

Она подавила смешок.

— Да?

— Я сделал это, ты знаешь.

— Что это?

— Я дал им еду, которую они хотели. Дочка Интиасара и остальные. Не знаю, зачем она им. Ты же знаешь, я так никогда не поступаю. Люди думают, что я читаю их мысли, но я не умею. Но им это нужно. То, что я им дал.

В голове стало проясняться. Чуть-чуть. Ему показалось, что ее голос смягчился.

— Это хорошо. Значит, мы не будем готовить?

— Ну, для твоих детей будем. И для Чсе. Завтра.

Она неловко потрепала его по плечу:

— Тебе лучше?

— Немного.

— Помнишь, тебя тут хотят видеть? Он долго ждет.

— Похоже, дождь собирается.

— Да. Радетель.

Он застонал:

— Я не могу, мне нужно еще кое-куда сходить.

Она схватила его за руку.

— Это вряд ли.

* * *

Зебедайя Реми вошел в «Стихотворное древо» так, словно не раз в нем бывал; может, и бывал. Это был низкорослый толстый мужчина с обмякшим телом. Завьер помнил это лицо: он присутствовал на погребении Найи в прибое. Когда ему, казалось, нечего было делать или говорить, он глядел на незнакомца, стоявшего чуть поодаль от их группы и безутешно рыдавшего. Он понял, кто это: мужчина оплакивал свою любовь.

Возможно, его сюда привела Найя. Возможно, они сидели тут за столом, держались за руки и целовались, покуда он ходил на рынок. Возможно, Найя этого заслуживала.

А возможно, он сам этого заслуживал.

Зебедайя говорил размеренно, не извиняясь и не набрасываясь. Он сказал, что благодарен за гостеприимство, с учетом обстоятельств. Он был уверен, что Завьер не хотел его видеть, и, по правде говоря, это взаимно. По его словам, он весь день провел у себя в мастерской, работая над большим фабричным заказом на игрушки из дутого стекла: ему надо было вставлять в черные бусины крошечные желтые бисеринки, потом выдувать белые бусинки в форме сердечек и крошечный красный гибискус, для чего он выдувал стеклянные капли из полой стальной трубки, потом раскачивал и крутил эти капли; а еще отливал из раскаленного вязкого стекла множество волчков и глазки для кукол. Обычно он трудился без отдыха с утра до вечера, без помощника или ученика. Потому что когда он работал в одиночестве, мог лучше сосредоточиться, и его не отвлекали никакие посторонние мысли. И так бы вышло и сегодня, если бы не радиоприемник на соседском участке.

— Там весь день говорили про тебя, радетель. Весь день! И песни, и интервью. И я все время думал про тебя, про то, что я у тебя в долгу.

Завьер развел руками:

— Ты ничего мне не должен.

Зебедайя смотрел на него и медленно моргал.

— Призрак Найи приходил ко мне.

Завьер схватился за столешницу так крепко, что осыпал ее приправами: кристаллы соли и кусочки мускатного ореха впечатались в дерево.

— Когда?

— Пять месяцев назад.

Он смог произнести лишь одно слово:

— Нет.

Зебедайя продолжал. Ему не хотелось потом думать, по какой причине он скрыл эту информацию. Может быть, потому что до смерти Найя была его женщиной и Завьер ей был совсем не нужен. Она сама так сказала. Ему хотелось, чтобы никто, кроме них, не знал о ее визите. Но по мере того как он выдувал из стальной трубки раскаленные стеклянные капли и формировал из них крошечные предметы, он вдруг задумался, что сам не знает, какие чувства стал к ней испытывать, если бы исполнял все ее желания и капризы.

— Если ты сам их исполнял, — заметил Зебедайя.

Завьер откинулся на спинку стула. Его голова прочистилась окончательно.

Был жаркий день, говорил Зебедайя, и у него вспотела спина. Утром его проведали двое взрослых сыновей, принесли лобстеров. Он сварил трех на заднем дворе, поморщившись, когда один лобстер запищал в кипятке.

Найя оказалась рядом с ним, нагая, и все время шаркала. На ее лицо было невыносимо смотреть. Оставшаяся на костях плоть стала серой, как брюшко улитки, а на горле виднелись красные полоски. От нее пахло сгнившим личи. Но ее кости представляли совершенно жуткое зрелище: он видел почти весь скелет или то, что от него осталось: половину грудной клетки, стертые лобковые кости, а кости запястья со стуком болтались. Прямо у него на глазах один из оставшихся у нее зубов раскололся надвое и выпал ей на грудь.

Он не был уверен, что она его узнала. Ее глаза были похожи на коричневые монеты: плоские и холодные. Но когда он приблизился, желая, несмотря ни на что, до нее дотронуться, она заплакала и протянула к нему руки.

Он взял ее руки; тогда ему это не пришло в голову, но, возможно, он смог это сделать, потому что у него самого были дети: дети, которые вытирали о него сопли, приносили домой с улицы грязь и какашки, и их кровь из порезов капала на пол. И стоило ему сжать ее руки, как он понял, что в этом нет ничего страшного. Она пахла, она извивалась под его пальцами, напоминая какое-то диковинное животное, но самое главное — ему очень хотелось ее утешить. Она шуршала в его руках, а он посмотрел на нее — убедиться, что не напугал. Она прижалась к его груди, оставив пятна на рубахе.

И когда она оказалась так близко, он понял: то, что он принял за кости, — это вовсе не кости.

Как многие привидения, она вновь отстраивала свое тело, но вот что удивительно — и тут Зебедайя так глубоко вздохнул, что Завьер невольно подумал, любила ли она так же сильно, как этот мужчина любил ее, — какую же безумную и изобретательную женщину им довелось знать!

Она свила себе грудную клетку из ярко-оранжевых стеблей повилики, которые опутывают цветущие кустарники. Ее тазовые кости были из бамбука. Ее зеленый позвоночник оказался длинным полым стеблем сахарного тростника. Коленные чашечки — косточками авокадо, а пальцы — раковинами морских улиток, петушиного хвоста и боевого рога — он пригляделся и рассмеялся: у нее даже палец был из коралла. Между ног она прикрылась перьями баттизьенского попугая, ярко-красными и зелеными. Он мог бы оставаться с ней несколько дней, положив на землю и любуясь новым телом.

Внутрь грудной клетки она вложила белое пушистое облако.

Рука, сложенная из ракушек, потянулась к нему, глаза вспыхнули — но лишь на мгновение. Она положила ладонь ему на плечо, потом взяла его руку и обвила ею свою несуществующую талию, и ему стало ясно ее намерение. Они танцевали по лужайке! Она сказала, что никогда не танцевала с мужчиной, и позволила ему вести — потому что стоило ей попробовать, как она наступила ему на ноги, споткнулась и чуть не упала. Это показалось ему актом высочайшего доверия: чтобы она могла расслабиться и прильнуть к кому-то на глазах у посторонних.

— А я думал, она не умеет танцевать, — тихо заметил Завьер.

— Нет! — парировал Зебедайя. — Моя писательница умела танцевать!

Так они танцевали около часа. Кружились по лужайке перед его домом, и он молил богов, чтобы никто не пришел и не помешал им, но, по его словам, если бы за ними наблюдали боги, он мог танцевать бесконечно, не стыдясь. Ее ноги двигались очень осторожно, как старуха, делая пируэты и основные па. В конце концов она встала на его ступни и позволила ему двигаться по своему желанию. Блеск в ее глазах угасал. И тут раздался громкий хруст. Звук его напугал: это треснул тростниковый позвоночник. Она распадалась на фрагменты, превращавшиеся в прах, дым и воздух. Ее тело крошилось. Он в страхе схватил ее, и в его ладони осталась лишь горка позвонков, но и они обратились в прах, упавший на траву под их ногами. Снова хруст! Локоть: вся ее рука отвалилась и, упав на землю, раскололась вдребезги. Зебедайя продолжал танец, стиснув зубы, не обращая внимания на то, что она рассыпается под его руками. Хруст! Его голые ступни двигались в слое праха, в который минуту назад превратились ее ступни. Больше ему было нечего держать, но она еще улыбалась, хотя исчезала у него на глазах, — он это чувствовал. Ему захотелось поднять лицо к небесам и возопить: пустите ее к себе! Но вместо этого он все танцевал, покуда не понял, что танцует один.

Сыновья вернулись к ужину и нашли его на лужайке: он сидел и целовал траву.

Зебедайя печально улыбнулся Завьеру:

— Словом, я просто хотел тебе это рассказать.

* * *

Когда Зебедайя ушел, Завьер сел и снова умылся. Череп под его пальцами казался странным на ощупь: кости под кожей словно заострились и забурлили. Все здание вокруг него ходило ходуном. По вечерам такое иногда случалось. Словно дом оживал.

Он поднял поднос, чтобы унести его обратно в кухню, — и вот тут-то увидел мотылька, которого Зебедайя оставил на обеденном столе.

В окнах «Стихотворного древа» краснело небо. Он был уверен, что на вкус мотылек окажется как кость и дождь.

32

Сначала на экране появились пальцы Ха, постукивавшие по микрофону: короткие, чистые, закругленные. Экран отозвался шипением и рокотом, и тут все увидели ее лицо.

— Мы вернулись, мы вернулись, да-да! И через секунду мы объявим результаты нашего…

Губернатор Интиасар вырвал у нее из руки микрофон, обрушивший на зрителей электрический визг.

— Это моя обязанность, мисс Ха.

Анис нахмурилась из-под мягких полей новой шляпки. Этот мужчина был начисто лишен манер.

— Да! — заорала группка молодежи. — Твоя обязанность, папуля!

Ха уперлась руками в бока. Интиасар дунул в микрофон и огладил ладонью пуговки на рубахе. Сидящая рядом с Анис женщина восторженно вздохнула.

— Добрый вечер, братья и сестры! — начал губернатор Интиасар.

Зрительный зал отозвался ропотом, робкими ободряющими возгласами. Анис слышала, как в толпе гомонили дети, кое-кто плакал.

— Перед тем, как назвать вам победительницу международного конкурса красоты этого года, я хочу сделать три объявления. — Интиасар с важным видом откашлялся. — Перво-наперво у меня для вас есть сообщение от моей красавицы-дочери. Сонтейн благодарит вас всех за добрые пожелания и надеется, что завтра вы придете в храм, чтобы увидеть, как она сходит по ступенькам после обряда бракосочетания и шествует по улицам Притти-тауна со своим мужем.

Зрители восторженно закричали, закивали, заулыбались. Анис закатила глаза.

— Встречаемся завтра в храме Притти-тауна вечером, после чего счастливые новобрачные отправятся отведать блюда, приготовленные нашим радетелем. Мы даже поделимся со всеми рецептами, собранными им во время ритуального обхода, так что вы, дамы, сможете сами приготовить те же блюда для семейных торжеств.

Но заставить Завьера выдать свой рецепт без того, чтобы он не стоял рядом со стряпухой и не объяснял ей каждый шаг приготовления блюда, было абсолютно невозможно. Более того, существовали блюда, которые мог приготовить только он сам, и никто другой. Как же им удалось вынудить его принять участие в этом действе?

— Какие такие семейные торжества я могу устроить, коли вы всем навесили замок между ног!

Да, ее любимый смутьян был снова здесь — и стал еще громогласнее.

— Я думала, ты ушел.

— Я вернулся, — заявил смутьян. — Замок между ног!

Интиасар улыбнулся:

— А это новость номер два, молодой человек! Запрет интимных отношений с сего момента отменяется.

Громкие продолжительные аплодисменты и восторженные вопли — главным образом мужчин.

Смутьян был заметно разочарован.

Ха нахмурилась и нагнулась к микрофону.

— Думаю, губернатор, людям нужна более подробная информация. Откуда мы знаем, что это не представляет опасности? Как мы…

— Боги, боги, дорогая, да хватит вам! — крикнул кто-то.

Интиасар криво усмехнулся:

— По-моему, они правы, мисс Ха. Вы мне весь день не даете вздохнуть. На вашем радиошоу — ладно. Но здесь не время и не место. Насколько я знаю, вы мой рот не арендовали.

Зрители захохотали. Ха явно теряла власть над утомленной и нетерпеливой толпой.

Интиасар прикрыл микрофон ладонью. Его губы зашевелились.

— Ей бы лучше умерить прыть, — пробормотал смутьян.

— Почему? Что он ей сказал?

Но смутьян снова исчез, и его ответ утонул в галдеже толпы.

Ха отступила на шаг.

— Новость номер три, — продолжал Интиасар. — Попишо, я рад объявить о всеобщих выборах! Через два месяца мы будем голосовать! По нашей традиции любые претенденты на должность губернатора должны в течение трех дней внести свои имена в бюллетень, и тогда они смогут вести свою избирательную кампанию в течение указанного срока.

Продолжительные крики восторга разорвали небо, откуда исчезли все колибри. Интересно, Интиасар напишет свое имя на спине Бетти, если она станет победительницей конкурса, или выведет его на брючном костюме Шейн? Ей этого не избежать.

— А теперь результат конкурса, которого, я знаю, вы все ждете… — проговорил Интиасар.

— Я знаю имя!

Анис вытянула шею, пытаясь понять, кто это произнес.

И все тоже стали вертеть головами.

Голос был тихий, но твердый: его обладателю хорошо бы на радио работать. В ночном эфире он бы убаюкивающе мурлыкал тебе в ухо. Голос уверенного в себе человека. Похожий на голос Завьера, как ей показалось теперь. Но не его.

Ха опустила руки, ее темные губы сжались, она пыталась спрятать… что? Улыбку? Почти самодовольную. Она знала, чей это голос, без сомнений.

Анис встала на цыпочки, чтобы рассмотреть незнакомца, поднявшегося на сцену и заполнившего весь экран.

Хромой. С добродушным взглядом. На следующий день, обмениваясь впечатлениями, люди вспоминали, что когда он появился на сцене, в воздухе повеяло холодом. На его ключице виднелось пятно оранжевой краски, слишком нарочитое, чтобы счесть это случайностью. Анис отчетливо видела его на экране.

Можно было подумать, что он вышел пошутить.

Охранники в тяжелой обуви выдвинулись вперед, словно передвигались на роликах, и замерли вдоль сцены.

Мужчина не оробел. Остановился около Ха и снова заговорил в микрофон, который держал в руке:

— Меня зовут Айоносфир Редчуз. Я — сын Пьютера. Он был разнорабочий.

Айо и Пьютер — ей были знакомы эти имена. Другие интонации, но та же спокойная внятность речи. Это был старший брат Завьера! Ей захотелось его обнять и громко поприветствовать.

Интиасар запрыгал на цыпочках, грозно, по-боксерски, улыбаясь.

— Я буду рад участвовать в выборах вместе с вами, мистер… как вас, Синие ботинки? Но вы не сорвете это важное мероприятие, ведь людям не терпится узнать, кто же стал королевой красоты.

Благостный взгляд Айо впился в зрительный зал. Анис подалась вперед, остальные — за ней. Он обладал редчайшей способностью внушить каждому мысль, что обращался лично к нему. Она видела Ха: та стояла справа на сцене, прижав палец к губам, призывая людей к тишине.

Мы все хотим быть поближе к нему.

— Послушайте меня! — продолжал Айо.

Он подошел к краю сцены, всматриваясь в лица.

Люди вокруг нее пахли, как ее детство, как берега реки, как терпкий пот, — и эти запахи пробивались сквозь необычный сладкий бриз.

— Каждый год Бертран Интиасар нанимает сотни из нас работать на своих фабриках, — говорил Айо. — Он мало платит, говорит, что мы должны быть ему благодарны, а прибыль получает только он один.

Улыбка Интиасара стала еще шире.

— Разумеется, я извлекаю какой-то доход, как и мои партнеры по бизнесу, но остальное идет в общественную копилку. Мы производим игрушки благодаря гению Леонарда Брентенинтона. Вы разве хотите, чтобы он работал бесплатно?

Айо молча разглядывал толпу, как будто слова Интиасара ничего не значили.

— В прошлом году наши фабрики получили прибыль в три миллиона шестьсот сорок тысяч.

Мог ли кто-нибудь представить себе такую уйму чего бы то ни было, не говоря уж о деньгах?

— Чуть меньше полумиллиона было потрачено на благо этой земли и на вас, граждан, но остальное попало в карман этого человека!

— Это голословное заявление! — рявкнул Интиасар. — Приведи хоть одно доказательство!

— Но есть альтернативный вариант, — продолжал Айо. — О да!

Толпа ахнула. Анис охватило волнение. Как потом говорили многие, именно в этот момент начался сладкий ураган, и все почувствовали его своими лодыжками. Другие же говорили, что их охватило то чувство, какое бывает при пробуждении.

— Оранжевый художник?

— Это же он!

— Мы ждали тебя, Оранжевый художник!

Ее затрясло так, что зубы застучали. Толпа, слова человека на сцене, рокот из-под земли, сладковатый аромат, наполнивший легкие, — все слилось воедино, все обрело значимость.

Айо поднял руки.

— Вы должны поверить в последнее, что я скажу, если не поверили ничему из того, что я уже сказал. Этот человек не просто вор. Он убийца. Он посылал своих людей убивать неприкаянных.

Его слова проникали во все уголки зрительного зала, в крошечные щели, трещины, под шляпки болтов в стенах. Голоса вокруг нее взывали к небу, Анис с удивлением поняла, что и сама кричит вместе со всеми.

— Кого он убил?

— Но так же нельзя. Они же тоже люди!

— Кто сказал, что он их убивал? Почему?

Экран скрежетал и раскачивался. Лица нормальных людей. Толпа заходила волнами: мужчины и женщины сначала сдвинулись в одну сторону, потом в другую, поднимая одно плечо, потом другое, одну подошву, потом другую, а потом все двинулись боком, по-крабьи. Интиасар топнул ногой, и на его лице появилась кривая снисходительная улыбочка. Охранники в тяжелой обуви стали с топотом запрыгивать на сцену. Ха шагнула к Айо, приказывая всем вернуться обратно, но она уже больше не командовала.

Айо махнул рукой Интиасару.

— Видите этих мужчин? Еще больше таких же на Мертвых островах, они охотятся за неприкаянными! Рыщут по зарослям, среди камней, на мелководье, потому что он уверяет их, что неприкаянные не лучше бабочек. А знаете почему? Сегодня кто-нибудь получил подарок?

Интиасар вздернул голову. Охранники наводнили сцену и окружили обоих. Айо протянул руки к Ха, но та отпрянула и заметалась взад-вперед, крича мужчинам, чтобы их оставили в покое.

Айо торопливо заговорил:

— Думаете, эти коробки оставили у вас под дверью ваши тетушки или возлюбленные? Нет, не они. Это сегодня утром неприкаянные ворвались на склад Интиасара и забрали то, что принадлежит вам!

Волна радости охватила Анис и прокатилась по всему зрительному залу. Родители поднимали над головой детей, а те демонстрировали игрушки.

— У меня пазл из голубой глины!

— Мой мальчуган получил куклу!

— Не пойму, что досталось моей жене, мы весь вечер пытаемся разобраться, но вещица симпатичная, сами смотрите!

Она подумала, что за подарок лежит на ее веранде.

Ворона? Фейерверк? Барабан?

Интиасар казался разъяренным.

— Это преступление! Каждый мужчина, женщина или ребенок, кто завладел моей собственностью, должен сегодня же ее вернуть! Я вас прощу. Но эти предметы вам не принадлежат!

— Прости мою задницу! Кто простит? — завопил смутьян.

— Эти игрушки принадлежат нам!

— А как насчет трех миллионов и шестисот сорока тысяч, а, ворюга?

— А что насчет неприкаянных?

Охранник попытался вырвать микрофон у Айо, но оратор вырвался из его ручищ, сжимая электронный цилиндр.

— Если он опять победит на выборах, то уполовинит работникам своих фабрик жалованье! Когда же ты дашь ему отпор, Попишо?

Толпа гневно заревела. Анис, которую толпа понесла к сцене, с трудом удержалась на ногах. Охранник схватил Ха за плечо, но та в ответ ударила его ребром ладони по лицу. Брызнула кровь. Мужчина упал на колени.

Ага, значит, магический дар мисс Ха проявлялся в физической силе.

Мужчины плотнее окружали пару на сцене. У Анис екнуло сердце.

Если ты окажешься в гуще толпы, ты не можешь вести себя как женщина, Анис, сказал ей однажды отец. Ни под кого не подстраивайся.

Решительный напряженный голос Айо:

— Альтернативный вариант есть! Послушайте меня! Если каждый, кто получил сегодня подарок, продаст его на грузовой корабль, который войдет в нашу гавань, все мы получим прибыль!

Где же Завьер?

Это было как водоворот посреди океана: толпа охранников повалила стоявших на сцене мужчину и женщину наземь, так что видно было только лоскутное платье Ха; Анис увидела мельком Айо, метавшегося между тремя охранниками, и Интиасара, отдававшего команды, а воздух так набряк, что грозил расколоться. Наконец Ха удалось вырваться из водоворота тел. Она попыталась утащить Айо через занавес, но дорогу им преградила когорта охранников, которые стали хватать ее за юбки, шарить руками по ее телу, лыбясь во весь рот. Кто-то порвал горловину платья. Обнажилась кожа. Но Айо ничем не мог ей помочь, потому что его обступили со всех сторон.

Женщины в толпе страдальчески заголосили, словно исполняли скорбную молитву.

— Не трогайте ее! — завизжала Анис.

Она пробилась сквозь толпу, источая из пальцев серебряные искры. Ну не могли же так поступить на глазах у всех, а?

— Кто этот мужик? — ревел Интиасар. — Кто дал ему право говорить? Какие у него доказательства? Мисс Ха привела сюда своего дружка, чтобы затеять смуту! Кому вы верите? Вы знаете, сколько бюджетных средств мне из-за этого негодяя приходится тратить на то, чтобы замазывать его пачкотню на стенах! Альтернативный вариант, я вам покажу! Говноеды и воры! Никому не двигаться! — Он мотнул головой в сторону Айо. — Мужик, я арестую тебя за клевету на государственного служащего. Охрана, взять его!

— Стойте!

Анис вздрогнула и замерла.

Никто не обратил внимания на невысокого мужчину с обвисшими щеками, который, расталкивая локтями людей, пробился на сцену. Путь ему преградил одинокий охранник, на мгновение засомневался и отступил под его презрительным взглядом. Другие охранники отстали от загнанной в угол сцены Ха, грудь которой вздымалась от волнения.

Невысокий поднес микрофон ко рту:

— Знаешь, Берти, ты всегда любил врать!

Интиасар свирепо сверкнул глазами.

— А ты что здесь делаешь? Мне твоя помощь не нужна!

— Но я услышал, как ты произнес мое имя. — Низкорослый обратился к залу: — Ну вот что. Кое-кто из вас меня знает. Я Лео, сын Сэмюеля. Я делаю игрушки вместе с этим человеком и продаю их. — Уголки его рта опустились. — И я вам вот что скажу: этих трех миллионов шестисот сорока тысяч я в глаза не видывал. Я не видел и двух миллионов. И даже одного миллиона, господин губернатор. И я знаю тебя с тех пор, как мы оба под стол пешком ходили. — Он глубоко вздохнул. — И еще. Не далее чем два часа назад я собственными ушами слышал, как ты приказал убивать неприкаянных. — Анис показалось, что на глаза Лео навернулись слезы. — И как же ты мог совершить такое, мой друг? Собственного сына, своего родного сына. Берти?

Секреты — уж не их ли смрад она учуяла?

Наших сыновей, выдохнула толпа. Наших дочерей. Этого нельзя допустить! Идем, мы все поплывем на Мертвые острова! Мы спасем их! Кто-нибудь! Сделайте же что-нибудь!

— Боги, боги, смилостивитесь! — простонала женщина рядом с ней.

Заплакали дети.

Айо растолкал охранников и вышел вперед, ведя за собой Ха. Лео передал ему микрофон.