Что-то в ледяной холодности говорившего подсказало мне: это Конрад Грейтрекс. И верно: словно черно-серебристый вихрь, он стремительно пересек холл и с грохотом захлопнул за собой входную дверь, да так, что задрожал витраж. Повисла напряженная тишина, а затем раздался оглушительный звон бьющегося фарфора.
Я вбежала в гостиную: мистер Ингланд стоял у камина, натужно дыша, как после драки. На полу возле окна валялись осколки изящной голубой вазы, которая обычно стояла на каминной полке. Я медленно перевела взгляд на хозяина: в его глазах полыхала ярость, лицо было перекошено зверской гримасой. От мистера Ингланда веяло такой жестокостью, что я сжалась от страха. Чарли заплакал, и я осознала, что все еще держу малыша на руках.
– Мне пойти за ним? – произнесла из-за моей спины миссис Ингланд. Я не слышала, как она подошла.
Хозяйка говорила спокойно, умиротворяюще. Как человек, который ни капли не удивлен произошедшим.
– Нет. – Мистер Ингланд разгладил усы, трясущейся рукой вынул из нагрудного кармана сигару и специальную гильотинку для ее обрезки.
Щелк! Кончик сигары полетел на пол.
– Подними! – скомандовал он.
Я дернулась вперед, но мистер Ингланд смотрел на жену. Помедлив мгновение, она склонилась над ковром.
Я увидела достаточно. Нужно было срочно уводить детей наверх. И тут, к моему ужасу, позади раздался сдавленный всхлип. В дверях гостиной в пальто и шляпке стояла Милли с красным заплаканным лицом. Я бросилась к ней и вывела из комнаты. Словно очнувшись от шока, Чарли тоже захныкал.
– Няня Мэй! – прорычал из гостиной мистер Ингланд. – Приведите детей ко мне!
Я застыла посреди холла. Тильда остановилась возле кухни, мы испуганно переглянулись. Время будто прекратило свой ход, хотя рядом тикали большие напольные часы.
– Няня Мэй…
– Чарльз, пожалуйста…
Милли обратила на меня полные ужаса глаза и сильнее сжала мою руку. Я размышляла, что будет, если я ослушаюсь приказа хозяина и запрусь с детьми в детской.
– Няня Мэй, немедленно приведите их сюда!
Тильда окаменела. Я медленно повернулась и повела детей обратно в гостиную.
Мистер Ингланд резко шагнул вперед.
– Я забираю их на прогулку, – заявил он, вырывая Чарли у меня из рук.
– Я думала, мы поедем к Саулу, – проговорила миссис Ингланд.
– Мы и поедем. Правда, дорогая? – Хозяин смотрел на Милли. Ее крохотная ладошка оказалась крепко зажата в его ручище.
– Я схожу за перчатками, – произнесла миссис Ингланд.
– Ты останешься здесь, – не глядя на нее, отрезал мистер Ингланд. Он прошел мимо меня в холл и снял с вешалки свою шляпу.
– Вы надолго? – очень тихо, словно боясь взорваться, спросила миссис Ингланд.
Трепеща, я последовала за хозяином в холл.
– Вы останетесь дома.
– Но я обязана сопровождать… – растерянно начала я.
– На остаток дня возьмете выходной. Можете вернуться к вашему другу мистеру Буту. Вы ведь так хорошо ладите. – Темные глаза мистера Ингланда смотрели совсем недобро. – Не стоит волноваться, няня Мэй. Отец в полном праве вывести своих детей на прогулку, не так ли?
Он смотрел на меня в упор секунду, две, три, чтобы до меня полностью дошел смысл послания. Обхватив Чарли одной рукой, другой мистер Ингланд легонько подтолкнул Милли на выход и последовал за ней. Снова хлопнула дверь, снова задрожал витраж, и вскоре видневшиеся сквозь стекло размытые силуэты исчезли. Перед глазами все закружилось, и я почувствовала, что вот-вот упаду в обморок.
– Няня Мэй, вам нехорошо?
Я осела на пол, протягивая руки вперед, к широким каменным плитам.
– Тильда! Тильда!! – закричала миссис Ингланд.
Служанка выбежала из кухни. Обе женщины под руки довели меня до лестницы. Я села на ступеньку и, дрожа, прислонилась к стене.
– Пошлите за доктором. Няне Мэй плохо.
– Догоните его, – умоляла я. – Его надо остановить.
– Кого?
– Мистера Ингланда.
– Почему?
– Идите-ка сюда. – Тильда подхватила меня под руки, словно перышко.
Она помогла мне добраться до дивана в гостиной. Я провалилась в мягкие подушки и, пытаясь унять головокружение, откинула голову назад.
– Миссис Мэнньон, принесите ей стакан воды.
Рядом возник и исчез белый колпак поварихи. Наконец, в глазах прояснилось: я разглядела гостиную и два встревоженных лица, склонившихся надо мной. И вновь смежила веки.
– Пожалуй, ей лучше дать бренди. Возьмите у мистера Ингланда в кабинете.
«По-моему, я схожу с ума», – сказал он. Эта фраза, словно проклятие, всколыхнула в памяти слова, произнесенные мною восемь лет назад и увековеченные типографской краской в передовицах: «Он был самым лучшим на свете отцом, пока не сошел с ума». В жестяной банке из-под чая я хранила газетную вырезку. На фотографии под потускневшим заголовком стояла я с Элси и нашедший нас полицейский. Газета служила напоминанием о самых мрачных страницах моей жизни, когда я, почти теряя рассудок, боролась с собой, горя желанием прочесть все папины письма. На конвертах, словно кровоподтеки, темнели почтовые марки со штемпелем Бродмурской психиатрической лечебницы для душевнобольных преступников.
Раздалось бульканье: кто-то наливал бренди.
Я посмотрела на миссис Ингланд и произнесла:
– Вы должны его остановить.
Комната опять закружилась, и я почувствовала, как падаю назад. Надо мной раскинулось черное, усыпанное звездами небо. Больше я ничего не помнила.
Глава 20
Мне было двенадцать, когда отец попытался меня убить. Мы с мамой чистили керосиновые лампы, и вдруг из спальни вышел папа. Несколько дней ему нездоровилось, поэтому в магазине работали мама и Робби, а я присматривала за младшими. Накормив семью ужином и убрав посуду, мы с мамой подготовили лампы и устроились за столом. Между нами стояла небольшая миска с уксусом, разведенным с водой.
Папа надел пальто и шляпу. На шее красовался коричневый шарф, который я сшила ему на Рождество.
– Прогуляюсь-ка я с ребятами, – сообщил отец.
Он часто разговаривал, не глядя на нас, словно не хотел, чтобы мы на него смотрели. Папины щеки ввалились, лицо сильно исхудало. Той весной отцу ненадолго стало лучше: каждое утро он умывался и, надев фартук, шел открывать магазин. А затем вдруг захирел, стал напоминать привидение, обреченное бродить среди живых. Папа существовал в своем мире; мы пугались, видя, как он сидит на стуле или на краю кровати и смотрит в одну точку. Он редко говорил, никогда не смеялся, забывал завязывать шнурки на ботинках. Ел мало, иногда целые дни проводил без пищи.
– Куда? – Мама не подняла глаз, продолжая скоблить ножом: чирк, чирк.
Последнее время она сильно уставала. Иногда удивленно оглядывалась вокруг, словно очнувшись ото сна. А потом на нее опять накатывала усталость: словно занавес падал на мамино лицо.
– Навестить двоюродного брата.
– Ты про Берта?
Отец молчал с непроницаемым лицом. Зато он оделся. В кои-то веки! Я обрадовалась, что папе легче и он решил съездить в гости.
– Руби за тобой присмотрит, – объявила мама. – Правда, Руби?
– Я тоже поеду, папа, – откликнулась я. – И давай захватим Элси!
Так мы с Элси отправились в путь с отцом.
Мы сели сначала на один поезд, потом на другой и добрались до места к одиннадцати вечера. Отец прихватил каждой из нас по яблоку. То, что предназначалось для Элси, он чистил в вагоне перочинным ножиком, который сначала вытер о брюки. В дороге отец почти не разговаривал. В столь поздний час за окнами царила тьма; в грязном стекле отражался лишь скудный свет потолочной лампы.
Железнодорожный вокзал напоминал пещеру из кирпича и стекла. Я стояла с Элси, а папа отправился выяснять, где трамвайная остановка. Шел сильный дождь, и, выскочив на улицу, мы с облегчением заметили, что трамвай уже ждет. Я была измотана и сбита с толку, но не проронила ни слова. В том возрасте я уже понимала, что имело смысл, а что – нет. «Руби присмотрит за тобой». Я поморщилась: от рук все еще пахло уксусом.
В тот раз я впервые выехала из Бирмингема. Я не знала двоюродных братьев отца, но пока мы тряслись сквозь темноту в грохочущем трамвае, в моем сознании, словно проявляющаяся фотография, возникла картинка: большая дружная семья с множеством бегающих детей и двумя собаками. Элси прислонилась ко мне и задремала. Ей давно было пора спать; знай я, в какую даль мы поедем, ни за что бы не взяла малышку с собой. Отец смотрел в окно, по которому стекали косые струи дождя: трамвай поехал в гору. Наконец, вагоновожатый объявил конечную, и мы вышли.
Неимоверно широкая черная река простиралась перед нами в обоих направлениях, насколько хватало глаз. Ливень все не кончался. Папа взял Элси на руки, и я поплелась за ним. Вскоре мы вошли то ли в лес, то ли в парк; мне и в голову не приходило спросить, куда мы идем. Я просто шагала за отцом, словно агнец на заклание. Мы немного потоптались, укрытые кронами деревьев от дождя и от лунного света, и вскоре обнаружили тропку, которая вела на холм. Шум реки, укрытой черным ночным небом, стих, а мы поднимались все выше, слегка поворачивая то влево, то вправо. Наконец, я с облегчением увидела впереди будку, в окне которой весело горел огонек. Отец поинтересовался у сторожа, в котором часу закрывается мост.
– Он не закрывается, сэр, – ответил тот, подмигнув мне.
В тусклом свете фонарей я не видела никакого моста – видела только большую каменную башню, похожую на крепость. Хотя я промокла, благодаря шляпке мне хотя бы не заливало лицо. Элси вытерла глаза, и мы двинулись дальше. На полпути к башне папа забрал ее к себе под пальто, пытаясь спасти от льющихся сверху потоков воды. И тогда я спросила, далеко ли еще до дядиного дома.
– Недалеко, Рубарб, – заверил папа.
Дрожа от холода, мы укрылись от непогоды под башней, и Элси быстро заснула, скрывшись за воротником отцовского пальто. Я валилась с ног от усталости, но все же смутно переживала, что мы станем делать, если ливень не прекратится. И тем не менее молчала.
Мимо прошел полицейский.
– В такую ужасную ночь лучше сидеть дома, – заметил он, приподняв шляпу.
Отец кивнул, и констебль зашагал дальше. Длинная прямая дорога уходила в туман. По обеим ее сторонам высились исполинские железные ограждения, за которыми, отделенные от проезжей части, располагались два прохода. Вдоль каждого прохода стоял аккуратный ряд фонарей, разгонявших мрак. Папа всматривался в туман, словно ждал, что оттуда кто-то появится. Мимо по грязной мостовой проехала пара экипажей.
Мы снова двинулись в путь: обогнули башню так, чтобы попасть на проход слева от проезжей части. Из-за дождя было плохо видно, но мы миновали какой-то отель или другое большое здание с сотней горящих окон и широкими газонами. Из труб на крыше даже в такой час вился серебристый дым, и я подумала: вот бы работать в таком старинном доме, раскладывать столовые приборы на белоснежных скатертях, а рядом в больших креслах восседали бы богатые старушки, увешанные драгоценностями.
Через несколько минут отец повернул обратно.
– Папа?!
Я смотрела, как он удаляется с Элси под пальто, втянув голову в плечи под струями дождя. Отец помедлил, затем развернулся на каблуках и пошел ко мне. Я почувствовала легкую панику. Папа вел себя совсем странно, и я засомневалась, знает ли он вообще, где живет дядя. Мы очутились в чужом городе посреди ночи под проливным дождем, без карты или хотя бы адреса. Он спрашивал про мост, но никакого моста не было, да и река исчезла из виду.
Когда отец повернул в третий раз, снова устремившись к башне, я не выдержала:
– Папа, куда мы идем?
– Я тебя понесу.
Я едва различала его лицо под шляпой.
– Но ты несешь Элси.
Отец поднял меня на руки, и я увидела, что он плачет. Он безутешно всхлипывал, уткнувшись лицом в мои волосы, и мой желудок сжался в тугой комок.
– Папа, почему ты плачешь? Ты заблудился? Не волнуйся, мы спросим дорогу у полицейского.
Зажатая между мной и отцом Элси проснулась и недовольно захныкала. Я попыталась высвободиться, но отец держал меня так крепко, что я не могла шевельнуться, и продолжал плакать навзрыд.
Он отнес меня на край прохода, к ограждению, помеченному белой краской, и усадил меня на узенькую верхнюю рейку. Я сидела, просунув ноги между прутьев, и вглядывалась в темноту. Видимо, мы были возле парка или крикетного поля. Впереди зияла черная пустота. Огни отеля сияли, как звезды, правда, располагались они как-то странно. И тут я поняла: огни находятся под нами.
Я посмотрела на отца, а он на меня. Я отчетливо ощущала странную неуверенность, испуг, ужас. Вместо отца я увидела перед собой незнакомца. В его глазах появилось отстраненное выражение. Элси удивленно застыла, выглядывая из-за воротника папиного пальто, словно мокрый лесной зверек.
– Можно я спущусь? – спросила я.
Вместо ответа папа уткнулся головой мне в колени и зарыдал, содрогаясь всем телом. От его пальто шел запах влажной шерсти, отец крепко меня держал. А потом резко толкнул обеими руками.
Очнулась я в детской. На лоб давило что-то прохладное и влажное, на моей кровати сидела миссис Ингланд с обеспокоенным видом.
– Нет-нет, лежите! – поспешно проговорила она, видя мои попытки подняться. – Вам нельзя вставать.
– Где Элси?
– Элси? Ваша сестра? – На миловидном лице хозяйки читалось недоумение. – Насколько я знаю, дома.
– А где дети?
– С ними все в порядке.
– Где они?
– Со своим отцом.
– Мы должны их разыскать. – Я сорвала со лба холодный компресс и села в кровати.
В комнате царил полумрак, плотные шторы защищали от яркого полуденного солнца. Я стала лихорадочно искать свои карманные часы, и миссис Ингланд решительно положила руку на мое запястье.
– Няня Мэй, вы упали в обморок, вам необходимо отдохнуть.
– Сейчас на это нет времени.
– Отдыхайте, сколько понадобится, – тихо проговорила она.
В следующий миг дверь детской резко распахнулась, и бодрым шагом вошла Тильда с чайным подносом.
– Добро пожаловать в мир живых! – объявила она, ставя поднос на кровать Милли. – Ну и наговорили же вы странностей внизу!.. Молока? Сахару? Не знаю, как вы больше любите.
– Тильда, я все сделаю, – промолвила миссис Ингланд.
Горничная склонилась надо мной и окинула изучающим взглядом.
– Вид у вас совсем больной. Может, опять чем-нибудь надышались? А если снова газ? Мой отец не стал проводить его в дом.
– Спасибо, Тильда. – Миссис Ингланд выпроводила служанку и закрыла за ней дверь.
Мне стало любопытно, как я выглядела в глазах мистера Ингланда и что он сказал. Недавние события вспоминались урывками, в голове кружились бессвязные мысли. Разбитый фарфор, скандал с мистером Грейтрексом… Кажется, из-за денег. Деньги всегда служили камнем преткновения.
Миссис Ингланд кинула две чайные ложки сахару в дымящуюся чашку и передала ее мне.
– Внизу вы сказали кое-что странное. Вы полагали, что… – Она смущенно тряхнула головой. – Вы полагали, будто Чарльз собирается…
Я глотнула чай, и горячая сладкая жидкость придала мне сил.
– Наверное, я бредила.
Миссис Ингланд уставилась на меня, но я смотрела в чашку.
– Прошу вас, забудьте все, что я наговорила, – добавила я.
– Но почему вы так сказали?
– Понятия не имею. Прошу прощения, мэм.
– Он бы никогда не подверг детей опасности.
– Конечно, мэм.
Каким-то чудом я ухватилась за перила. Перед тем как упасть, левой рукой я держалась за крашеную железку, а правой пыталась до чего-нибудь дотянуться. И я бы спаслась, если бы это был несчастный случай, если бы все это было лишь ужасным происшествием. Я болталась, словно тряпка на крючке. Я онемела от страха и не соображала, что происходит. Элси завыла. Отец всхлипывал. Он потянулся к моей руке, и на миг я ощутила искру надежды: «Он меня вытащит!» А потом отец накрыл мою, еще держащуюся за перила руку, своей – той самой рукой, которая когда-то ласково отбрасывала пряди волос с моего разгоряченного лба, которая вела меня через дорогу, – и стал разжимать мои пальцы, один за другим.
Я лежала с закрытыми глазами, сон не шел. Было слышно, как миссис Ингланд тихонько вышла из детской, как повернулся в замке ключ. С улицы донесся резкий крик грача, сидящего на дереве где-то поблизости. Несколько мгновений спустя хозяйка вернулась, вновь закрыв за собой дверь, и села на мою кровать. Зашелестела бумага, послышался вздох облегчения. Открыв глаза, я успела заметить, как хозяйка прячет под корсет листок.
– Знаете, какая специальность на ткацкой фабрике считается одной из самых сложных? – спросила она меня.
Я отрицательно покачала головой.
– Отрывщики. Они ликвидируют отрывы нитей прямо во время работы машин. Они, как ястребы, обходят станки и контролируют полотно. Если нить рвется, мастера должны все исправить, не останавливая станок. Работа очень опасная. И берут на нее только детей – им проще пролезать под станком.
Мой дед, – продолжала миссис Ингланд, – начал работать отрывщиком в семь лет, на фабрике в Брэдфорде. Когда моему отцу и его братьям исполнилось столько же, дед заставил их работать отрывщиками в течение двух недель. Это стало для них своего рода обрядом посвящения. На самом деле он хотел, чтобы сыновья научились различать брак. Обрывы нитей, изъяны. И могли, не задумываясь, быстро все исправить. Работа отрывщика – одна из самых низко оплачиваемых на фабрике, но в каком-то смысле – самая важная. От нее зависит весь производственный процесс.
Миссис Ингланд замолчала. Не понимая, какой смысл она вкладывала в свой рассказ, какую мысль хотела донести, я не находила подходящей реплики или вопроса. В голову ничего стоящего так и не пришло, и момент был упущен.
Вслед за мной папа скинул Элси. Мы обе со свистом пролетели две с половиной сотни футов
[61] вниз и врезались в темную воду.
Той сентябрьской ночью произошли два чудесных события. Во-первых, мы обе остались живы. А во-вторых, мы рухнули в воду на волосок от шлюпа «Мазепа», который шел вверх по течению. Из-за сильного дождя видимость была плохая, но матросы расслышали первый всплеск и последовавший за ним вопль, который они приняли за крик чайки. А потом раздался второй всплеск. Нас с сестрой вытащили из воды – сначала Элси, трехлетнюю кроху, размером с большую куклу; она задыхалась, плакала и судорожно цеплялась за своих спасителей. Затем выудили меня, думая, что я погибла.
Команда «Мазепы» знала о несчастных, которые, словно камни, летели с огромного сияющего огнями моста в реку. Матросы не раз видели, как отскребают от грязных берегов изувеченные останки, вынесенные ветром из воды. Но дети? Такое случилось впервые. Нас с сестрой тут же доставили к прибрежной гостинице и разбудили хозяина. Элси срочно повезли к хирургу, а двое матросов упрямо пытались вернуть меня к жизни: делали дыхание изо рта в рот, откачивали из моих легких черную, как деготь, воду. Наконец, к их изумлению, в моей груди раздался звук, будто вынули пробку, и из легких хлынула вода. Я была мертва, а теперь ожила.
– Где Элси? – спросила я, лежа на тропинке, облепленная мокрой одеждой.
Конечно же, я не помнила, как меня спасали. Как и все остальные, я прочла об этом в газетах. К статье прилагалась фотография, на которой мы с Элси стояли рядом со своим спасителем, лоцманом «Мазепы» – добродушным стариком с седой бородой и маленькими темными глазами. Он привязался к Элси и несколько раз навещал нас в больнице, одаривая шоколадом и орехами. Когда нам настала пора уезжать домой, моряк очень не хотел расставаться с Элси. Он прощался с нами со слезами на глазах.
Для снимка на меня надели бежевое пальто с меховой оторочкой, которое принадлежало фотостудии, и огромную шляпу. Потом нас с полицейскими и лоцманом сфотографировали для почтовой открытки. Меня и сестру нарядили в одинаковые черные платья с белыми воротничками. Элси сунули в руки куклу и усадили моряку на колени. Самостоятельно стоять малышка не могла: падение искалечило позвоночник, и ей пришлось заново учиться ходить. Полученные увечья обрекли бедняжку на долгие годы страданий.
Я осталась цела, однако чувство вины мучило сильнее любой известной мне боли. И хоть врачи пророчили мне скорое возвращение к обычной жизни, я знала, что никогда не сумею оправиться полностью.
– Няня Мэй? – Возле моей подушки возникло личико Милли.
Комната была натоплена, в камине весело потрескивали поленья, яркий свет ламп разгонял тени. По вечерам детская выглядела особенно уютно – как на картинке или во сне.
Миссис Ингланд, сидя с Чарли на полу перед каминной решеткой, играла с деревянными лошадками. Рядом на подносе стояла пустая чайная посуда.
– Ш-ш-ш, Милли, – тихо проговорила хозяйка. – Я просила тебя не будить няню Мэй!
– Но она пропустила чай! – возмутилась Милли.
– Все в порядке, мисс, я уже не сплю. – Я села в кровати. – Мэм, я позабочусь о детях.
– И не думайте! Когда последний раз кто-нибудь заботился о вас?
Я прислонилась к изголовью.
– Вы навестили мастера Саула? – поинтересовалась я у Милли.
– Да. И кое-что тебе припасла. – Она протянула мне булочку с изюмом.
– Очень мило, спасибо! Как у него дела?
Милли пожала плечами, и я взглянула на ее мать.
– Полагаю, у него все хорошо, – ответила миссис Ингланд.
Раз дети вернулись, значит, их отец тоже был дома. Чувствуя, как желудок сжимается в тугой узел, я смотрела на миссис Ингланд и Чарли, игравших на ковре с лошадками. Он знает, кто я.
Я вспомнила свою первую ночь в Хардкасл-хаусе, когда мистер Ингланд лично забрал меня со станции. Неужели он знал с самого начала? Мой мозг лихорадочно работал, словно ткацкий станок. Как странно, что миссис Ингланд меня не ждала. Она постоянно путала время, почти ничего не ела, забывала выключить газ. Презирала своих родителей, а на ночь ее, как малое дитя, запирали в спальне. Мистер Ингланд поблагодарил меня за доброе отношение к его супруге… Медленно на меня снизошло озарение: все это время я была соучастницей!
Раздался стук в дверь, и в детскую зашла Тильда за чайным подносом. Не желая подвергнуться очередному допросу, пусть и в мягкой форме, я закрыла глаза и притворилась спящей.
На фоне позвякивающей посуды я расслышала негромкий голос Тильды:
– Будут ли еще приказания, мэм?
– Нет, вы свободны, – ответила миссис Ингланд. – Думаю, няне Мэй нужно просто отдохнуть. Тильда, – чуть погодя вспомнила она, – попросите мистера Ингланда подняться к нам.
«Нет! Нет! Нет!» – забухало мое сердце.
Несколько минут спустя дверь открылась, и моего лица коснулось дуновение ветра; мистер Ингланд заполнил собой все пространство детской, как заполняет аромат. Стараясь угомонить громко бьющееся сердце, я заставила себя лежать смирно. На пару мгновений – очевидно, пока мистер Ингланд оценивал мое состояние – повисла тишина. Затем он спросил:
– Ей не лучше?
– Нет, Чарльз, – последовал ответ.
– Может, послать за доктором?
– Вряд ли в этом есть необходимость. Доктор пропишет лишь покой.
Радостно загулив, малыш Чарли стукнул деревянных лошадок друг об друга.
– Думаю, кто-то должен остаться сегодня здесь на ночь. Няня Мэй не в силах ухаживать за детьми в таком состоянии.
– Мне казалось, она просто упала в обморок.
– У няни Мэй до сих пор кружится голова. Не хватало еще, чтобы она поднялась с кровати и упала.
– Можно попросить Тильду.
– Тильда в шесть часов начинает растапливать камины.
В моем кармане тикали часы, в камине плевалось и шипело пламя. Я чувствовала, что между хозяевами происходит безмолвный диалог, смысл которого невозможно понять, не видя их мимики и жестов. Я знала, что мистер Ингланд смотрит на меня; я ощущала, как от его взгляда покалывает кожу.
Почему миссис Ингланд не осталась в Кроу-Нест? Почему она ковыляла в ванную так, словно каждый шаг причинял боль? «Возятся, как две собаки в канаве». А что, если дело совсем в другом?
– Пусть с нами ночует мама! – закричала Милли.
Хозяйка шикнула на нее, скрипнули половицы. На несколько секунд воцарилась тишина, такая плотная, что я осязала ее физически. На память пришли слова, которые сказала мне миссис Ингланд в тесной спаленке в Кроу-Нест, когда хотела остаться с Саулом: «Представьте дело так, будто это его идея».
– Ну, как тебе предложение? – спросил он.
– Какое, Чарльз?
– Остаться на ночь здесь, с детьми.
Некоторое время хозяйка вроде бы обдумывала его слова.
– Няня Мэй так хорошо о нас заботится… Полагаю, мой долг ответить ей тем же.
– Верно, – произнес мистер Ингланд. – Значит, решено.
Когда хозяин ушел, я открыла глаза. Миссис Ингланд взяла Чарли на руки, не сразу нашла под подушкой в колыбели ночную рубашку малыша и уселась переодевать его на кровать Саула. Она начала неловко расстегивать пуговки на одежде Чарли, снимать все его рубашки и чулочки.
– Мэм? – позвала я, не отрывая головы от подушки.
Миссис Ингланд держала маленькие пухлые ножки Чарли. Малыш повизгивал от восторга, а мать смотрела на него с улыбкой. Но когда миссис Ингланд взглянула на меня, улыбка на ее губах застыла.
– Вы не брали мои письма, так ведь? – догадалась я.
Повисла тишина. Пристально глядя на меня, миссис Ингланд едва заметно качнула головой. Нет.
Отца нашли под утро рядом с вокзалом. Он промок до нитки и бредил. Сначала констебль принял его за пьяного. В кармане папиного пальто обнаружилось несколько шиллингов и письмо от аукциониста, который подтверждал, что приедет на Лонгмор-стрит и оценит лавку со всем ее содержимым. Отец назвал свое имя и адрес, а полицейский защелкнул на нем наручники и повел в участок. Папа сдался без сопротивления, и они пошли по тихим темным улицам. В участке отцу дали горячий бульон и вызвали доктора. Утром состоялось слушание в магистратском суде
[62]. Отец не делал никаких заявлений и лишь изъявил желание навестить нас с Элси в больнице. Его просьба была отклонена, и больше я своего отца не видела.
Мне снилось, будто я стою возле оглушительно стрекочущего ткацкого станка. Полотно двигалось туда-сюда, и я боялась, что меня затянет внутрь. Сквозь высокие окна били косые солнечные лучи, а вокруг, словно снег, кружился хлопок. В дальнем конце просторного зала я увидела моего брата Робби – теперь уже молодого мужчину. Робби сложил ладони рупором и что-то крикнул, но чудовищный грохот заглушал его голос. Брат стал показывать рукой – я обернулась и увидела, что ко мне между станков пробирается отец. Он выглядел, как в ту ночь на мосту: в мокром пальто, шляпе и шарфе, который я подарила ему на Рождество.
– Руби…
Перед моим лицом возник фонарь, затем в круге теплого света проявилось бледное лицо в обрамлении распущенных волос.
– Где Элси?.. О, прошу прощения, – извинилась я, сообразив, где нахожусь.
– Все хорошо. Вы кричали во сне.
– Дети в порядке, мэм?
– Конечно.
Миссис Ингланд стояла на коленях возле моей кровати, и я чувствовала легкое дыхание на своем лице.
– Вы говорили об отце и, кажется, были напуганы, – добавила она.
– Он умирает.
– Это правда? Отчего же вы сразу не сказали? Вам следует к нему поехать.
– Я не могу.
– Почему? – Фонарь застыл в тишине, наконец миссис Ингланд произнесла: – Мне жаль, что приходится делать это именно сегодня. Лучше бы все вышло иначе.
– Делать что, мэм? – Я слушала вполуха, все еще под впечатлением от сна о ткацких станках и об отце, который шел ко мне.
– Пообещайте, что позаботитесь о детях. Вы ведь не оставите Милли и Чарли? – зашептала миссис Ингланд, поднимаясь на ноги.
Моя голова словно была набита ватой.
– Что вы имеете в виду? – пробормотала я.
В темноте слышалось, как посапывает Милли.
Несмотря на плотно запахнутый халат, миссис Ингланд дрожала.
– Вам уже лучше? – спросила хозяйка, хотя именно она стояла передо мной бледная и трясущаяся.
– Что нам предстоит утром? – не унималась я.
– Все будет хорошо, – уверила меня миссис Ингланд. – Не волнуйтесь.
– Нужно запереть дверь, – напомнила я.
– Я уже заперла. Засыпайте, – ответила она, заботливо укрывая меня одеялом.
Я зарылась под покрывала и смежила веки, позволив усталости взять надо мной верх.
Глава 21
Меня разбудил плач Чарли. В комнате царил непроглядный мрак, стояла глухая ночь. Пару мгновений я не вылезала из-под теплых одеял в надежде, что малыш успокоится, но он опять захныкал и встал на ножки. Зевая, я поднялась с постели и, дойдя до окна, слегка раздвинула шторы, чтобы лунный свет проник в детскую. Я взяла Чарли на руки. В висевшей на изножье моей кровати сумочке с принадлежностями для мытья у меня хранилось несколько пеленок. Стараясь не разбудить остальных, я тихонько разговаривала с Чарли, а малыш довольно гулил в ответ. Миссис Ингланд легла на кровать Саула, а Милли, несмотря на желание спать вместе с мамой, осталась у себя.
Я отлепила мокрый подгузник от ножек Чарли и бросила в свой ночной горшок, а затем, повернувшись к умывальнику, где стоял кувшин с водой, намочила полотенце. Глаза уже привыкли к темноте, и я заметила, что одеяло Милли сползло на пол. Подняв его, я озадаченно нахмурилась: кровать девочки была пуста. Я стала всматриваться в дальний угол детской, пытаясь определить на кровати Саула два силуэта. Но и там никто не лежал. Дверь детской оказалась открыта. Чарли из своей кроватки наблюдал, как я щупала одеяла и переворачивала подушки, словно Милли или ее мама могли там прятаться. И как я ничего не услышала? Я протянула руку, чтобы закрыть дверь, и нащупала ключ в замке с внутренней стороны. Я отказывалась понимать происходящее. Чиркнув спичкой три или четыре раза, я наконец засветила ночник.
В холле царили мрак и тишина – как в могиле. Входная дверь была заперта. Я босиком отправилась в игровую. Одинокие, кажущиеся без солнечных лучей бесцветными, игрушки и детская мебель выглядели в темноте немного пугающе. Я зябко повела плечами и вернулась в спальню.
– Все уси, – пробормотал Чарли.
Я изумленно уставилась на него.
– Что ты сказал, Чарли?
Он поднял раскрытые ладошки и повторил еще раз. «Все ушли!» – вот его первые слова. Малыш ждал, что я скажу в ответ, но мне хотелось плакать. Миссис Ингланд просила позаботиться о Милли и Чарли. Так куда же она делась? Я хранила ключ от детской в кармане своего фартука, который висел на вешалке, однако накануне вечером дверь запирала хозяйка и, видимо, оставила его в замке. Может, миссис Ингланд ушла к себе в спальню? Тогда где Милли? Я уложила Чарли. К счастью, он послушно повернулся на бочок и тут же уснул.
Я вышла на лестничную площадку и прислушалась. В холле тикали напольные часы, свет внизу не горел. Двери хозяйских спален были закрыты, из комнаты мистера Ингланда доносился легкий храп. Неслышно ступая босыми ногами, я подошла к спальне миссис Ингланд. Дверь была не заперта, комната пуста, заправленная кровать нетронута. Я проверила гостевую комнату, ванную, туалет и даже бельевой шкаф. Никого… Тогда я отправилась вниз, светя фонарем в каждую комнату, пропитанную крепким запахом табака и мебельного лака. Возле двери в гостиную я наступила на какой-то маленький твердый предмет и чуть не вскрикнула от неожиданности: это оказался очередной кончик от сигары.
В такой час миссис Ингланд не стала бы выводить Милли из дома. Я на всякий случай осторожно повернула ручку входной двери, и, к моему изумлению, она открылась. Меня медленно охватил леденящий ужас. «Мне жаль, что приходится делать это именно сегодня». Если миссис Ингланд уехала, а Милли побежала за ней и потерялась или еще хуже… Это не укладывалось в голове. Я вглядывалась в темный двор, слушая, как ветер шумит в деревьях, как неустанно бурлит река. От меня не требовалось принять решение; требовалось лишь смириться с ним. Что я и сделала, не мудрствуя лукаво. Я закрыла входную дверь и поднялась наверх за накидкой.
На улице шел дождь, но капли падали тихо и мягко, почти смущенно. Оставив тусклый ночник на столе в холле, я тихо выскользнула из дома, зажгла фонарь на крыльце и выбросила использованную спичку за цветочный горшок. Деревья впереди громоздились глухой черной стеной, уносящейся ввысь, к затянутому тучами ночному небу. По своей воле я бы ни за что не рискнула пойти в лес – туда, где под ногами скользкие клубки корней и вязкая земля, которая резко ухала вниз, к реке. Пройдя по тропинке достаточно далеко, я стала звать Милли. Я и не думала будить хозяина. Пропала моя подопечная, и я обязана была ее найти. Мысль о ярости мистера Ингланда заставляла идти быстрее: испепеляющий взгляд его черных глаз преследовал меня, как ночной кошмар. Я тряхнула головой и, с трудом переведя дыхание, ускорила шаг.
– Милли!!! – крикнула я чуть громче, надеясь, что за шумом леса мой голос не услышат в особняке.
Тропинку с обеих сторон тесно обступали деревья, их ветви тянулись к свету фонаря. Как же легко спрятаться посреди толстых неровных стволов и следить оттуда за мной! Неожиданно лес показался огромным и страшным – совсем не похожим на тот, каким он представал днем. Ноги несли меня вперед, но каждой частицей своего существа я жаждала повернуть назад. Следовало бы разбудить мистера Ингланда, Тильду, вызвать полицию. Однако миссис Ингланд не пропала – она сбежала. И скорее всего, не хотела, чтобы ее нашли. Надолго ли хозяйка нас покинула? На час? На ночь? Навсегда? Еще одно, наименее привлекательное, решение заключалось в том, чтобы просто вернуться в кровать. А утром с притворным изумлением обнаружить исчезновение миссис Ингланд и Милли. «Мне жаль, что приходится делать это именно сегодня». В голове роились самые разные предположения, но в итоге я склонялась к одному.
– Милли?
Ночью шум реки казался сильнее; держась за перила, я осторожно шла на другой берег и молилась, чтобы луч фонаря не высветил зацепившуюся за камень крохотную белую ночнушку, которую мотает бурным течением. Но внизу была лишь вода – черная, глянцевая, неустанно текущая по своему пути. На другом берегу смутно угадывалось объятое тьмой и безмолвием здание фабрики и труба, устремленная в ночное небо. Проходя мимо конюшни, я подумала о больших теплых животных, которые сейчас дремлют на сене, о спящих наверху Бене и Бродли, и мне стало немного легче.
Стараясь держаться от фабрики как можно дальше, я крадучись шла по скользкой брусчатке и негромко звала Милли. Тем временем мой мозг лихорадочно работал. Действительно ли миссис Ингланд увела с собой дочь? В таком случае погони не избежать. Согласно закону, дети принадлежали отцу, а не матери. Если хозяйка замыслила побег, ей не следовало брать девочку. Миссис Ингланд происходила из рода Грейтрексов – ее отец владел фабриками, во множестве рассыпанными по округе, ее дед был настолько богат, что построил целый город. Новость попадет на первые полосы газет, репортеры будут смаковать скандал. Меня затрясло при одной мысли о том, в какой кошмар превратится жизнь семьи – ведь я знала все это слишком хорошо.
Когда отца поместили в Бродмур, мама хотела увезти нас с Лонгмор-стрит. Однако покушение на убийство оказалось отличной рекламой, и в лавку А. Мэя повалили толпы покупателей. Людские взгляды скользили по корзинам с репой, жестянкам с чаем и неизбежно устремлялись к двери позади прилавка в надежде хоть мельком увидеть сестер Мэй.
Мама отправляла нас наверх или на склад, где мы занимались домашней работой или вели учет. Соседи, незнакомцы, друзья – все спрашивали про нас, интересовались, как мы. Искалечены? Напуганы? Потеряли рассудок? Наверное, мы злились. И скорее всего, закончили бы свои дни в сумасшедшем доме, как и отец. Я не осознавала своих чувств, пока однажды утром, застилая домики для цыплят газетами, не заметила в набранной убористым шрифтом колонке слово «преданы».
Я двинулась с фонарем в гущу деревьев. Тихо капал дождь, ноги скользили по мокрой опавшей листве. Я продиралась сквозь поросшие лишайником ветки, пачкая ночную рубашку. И тут раздался тихий плач, словно стон маленького зверька.
– Милли? – Я замерла на месте, тревожно вглядываясь в темноту.
Сначала было тихо, а потом снова послышался негромкий стон, всхлипывание. Я помчалась на звук, светя фонарем в разные стороны. Ребенок, которого я любила, о котором заботилась, оказался один ночью в лесу… Это было непостижимо, за гранью разумного! Я почти убедила себя, что мне все почудилось и девочка едет с матерью в теплой карете где-то далеко отсюда, как вдруг во тьме возник белый силуэт. Я помчалась туда, с трудом удерживая в вытянутой руке ставший очень тяжелым фонарь. Неожиданно луч света выхватил из мрака Милли. Пошатываясь, она стояла передо мной в ночной рубашке, лицо и босые ноги в потеках грязи, мокрые волосы прилипли к плечам. Я закричала: из груди невольно вырвался громкий стон. Выпавший из рук фонарь разбился и погас, покатившись вниз к реке.
Девочка разрыдалась. Я рухнула на колени и стиснула ее в объятиях, покачиваясь из стороны в сторону вместе с Милли, стараясь успокоить нас обеих.
– Все хорошо. Все хорошо, – повторяла я еще и еще, десятки раз, а Милли жалась ко мне, не в силах произнести ни слова.
Через несколько минут ее рыдания перешли в судорожные вздохи и редкие всхлипывания. Бедняжку пришлось укутать в мою накидку; впопыхах я не захватила с собой ничего теплого.
– Где мама? – спросила я.
Она молча вытерла нос рукавом.
– Милли, ты вышла с мамой?
Девочка хлюпнула носом и отрицательно мотнула головой.
– Ты видела маму? Где она?
Милли тряслась и стонала. По крайней мере, малышка нашлась. Я выпрямилась и подхватила ее на руки, собираясь вернуться по своим же следам: они выведут к реке, а оттуда к дому. Милли ухватилась за мою косу, как за канат. Казалось, с каждым шагом девочка становилась тяжелее. Она все время дрожала. Я опустила Милли на землю, получше укутала своей накидкой и снова взяла на руки.
Мы продвигались с черепашьей скоростью. И только когда мы вышли из леса к черной громаде фабричного здания, я рискнула повторить вопрос:
– Милли, где мама?
– Не знаю, – всхлипнула она.
– Ты вышла вместе с ней?
Девочка отрицательно помотала головой.
– Почему ты вышла из дома?
– Дверь была открыта, а мама куда-то делась из кровати.
– Ты услышала, как она уходила?
Снова отрицательное покачивание головой. Спину сводило от резких болей, которые – я знала по опыту – еще аукнутся мне утром. Я осторожно прошла по брусчатке, миновала скрипучую калитку и двинулась по дорожке ко входу в особняк. Слава богу, дверь была по-прежнему не заперта. Войдя внутрь, я закрыла ее и обессиленно прислонилась к стене. В холле возле двери приветственно мигал ночник, чуть поодаль мерно тикали напольные часы, с которыми дом никогда не казался пустым, даже когда я оставалась тут одна, а со стен из своих золоченых рам взирали Грейтрексы.
Ключа, чтобы запереть дверь, у меня не было, а где он хранился, я не знала, поэтому просто потащила Милли наверх. Чарли спал: ручка заброшена за голову, розовый ротик приоткрыт. Я едва сдержалась, чтобы не прижать его к себе. Вместо этого я аккуратно подоткнула под малыша одеяльце и опустила балдахин. Затем стащила с дрожащей Милли мокрую ночнушку и, надев чистую, с головой закутала в одеяло. Я села на кровать и усадила девочку к себе на колени.
– Куда отправилась мама? – прошептала я, покачивая ее. – Она позвала тебя с собой?
Милли отрицательно замотала головой и вытерла уголком одеяла набежавшие слезы.
– Ты мне расскажешь, что случилось?
– Я проснулась, а мамы нет, – наконец заговорила девочка, судорожно вздыхая после каждого слова. – Тогда я решила проверить, вдруг она вернулась к себе. Дверь была заперта. Я нашла ключ на полу и вышла из детской. Мамы в ее спальне не оказалось. В доме тоже. Папа говорит, мама бродит во сне, и я подумала, что у нее опять это. Я вышла во двор искать маму. Ведь она может случайно уйти в лес. Я не хотела, чтобы мама испугалась. А потом я заблудилась.
– Ты очень храбрая, – тихонько похвалила я. – Я не знаю ни одной маленькой девочки, которая бы отважилась на такой поступок.
– Я не боюсь леса.
– Значит, ты не видела, как мама проснулась? – уточнила я, крепче обнимая Милли.
– Нет, – мотнула головой она. – Мама села ко мне на кровать, прочла сказку, а потом перебралась к Саулу. А еще она почему-то плакала. Все время обнимала нас с Чарли и целовала.
Некоторое время я молча переваривала услышанное. И тут, словно прочитав мои мысли, Милли спросила:
– Мама вернется?
Мы с Милли сидели поперек кровати, прислонившись к стене и свесив ноги – так же, как недавно делала миссис Ингланд. Лежа на подушке, я смотрела на их лица, освещенные фонарем, и думала: как же хорошо эти двое смотрятся вместе. Потом я уснула. И проснулась от того, что миссис Ингланд просила меня позаботиться о детях. Я стала размышлять над мелочами, которые теперь казались красноречивыми знаками: загадочным образом упакованный чемодан хозяйки, ее просьба позаботиться о детях.
– Конечно, вернется, – уверенно ответила я, чувствуя, как болезненно сжимается сердце. – И снова будет присматривать за тобой. А теперь, – сказала я со вздохом, – тебе пора спать.
– Ты посидишь со мной?
– Да.
Я уложила Милли, пригладила ее растрепавшиеся волосы и постаралась ни о чем не думать. Позднее, с трудом забравшись к себе в кровать, я прислонилась затылком к стене. В кармане фартука едва слышно тикали часы. И вдруг в ночной тиши раздался негромкий звук – как будто щелкнула большая стрелка напольных часов в холле… или замок входной двери. Не вылезая из кровати, я оперлась локтями о подоконник и раздвинула пальцами жалюзи.
По дорожке удалялся мистер Ингланд. Прикрыв за собой калитку, он намеренно свернул с брусчатки на грунтовую тропинку и исчез среди деревьев. Фонарь он с собой не взял. Я изумленно таращилась на место, где он вошел в лес, но, как ни напрягала зрение, там зияла лишь густая чернота.
Позади тихонько вздохнул Чарли, и я обернулась, чтобы проверить детей: оба крепко спали. Сквозь щели в жалюзи проник лунный свет и коснулся моей серебряной щетки для волос, лежавшей на туалетном столике. Я взяла ее, ощутив на ладони тяжесть дорогой вещи. Я закрыла глаза и представила Сим, склонившуюся над документами в рабочем кабинете. Fortis in arduis – этот девиз она произнесла, стоя перед нами на кафедре в лекционном зале, в первый же день учебы. «Сильный в трудностях». Я вспомнила голубую вазу, лежавшую на ковре грудой мелких осколков, и белое лицо миссис Ингланд. Меня поразило спокойствие и невозмутимость хозяйки, а ведь мистер Ингланд пытался выставить свою жену слабой, безумной и даже опасной. И тут я догадалась, где ее искать.
Тихо, чтобы не разбудить детей, я спустила ноги с кровати и стала зашнуровывать ботинки второй раз за ночь.
Глава 22