– А месяц и число?
– Этого я не знаю.
– Леона, кажется, в шестьдесят третьем или четвертом…
– Весьма приблизительно.
– Да.
— В Накано. Почему бы нам не встретиться там?
– У госпожи Фудзинами есть дети от второго мужа, Тэруо?
Договорившись о месте и времени, Сатакэ убрал телефон. Кабина остановилась на первом этаже, и Анна, вышедшая первой, повернулась и кокетливо взглянула на него.
– Нет. Они поженились в семьдесят четвертом году, а Ятиё двадцать третьего года рождения…
— Милый, ты поговорил с Цзё-сан о моей маленькой проблеме?
– Брак после пятидесяти.
— Да, я сказал, чтобы она больше не пускала его в клуб. Так что делай свое дело и ни о чем не волнуйся.
– Верно.
— О\'кей. — Анна посмотрела на него поверх очков и добавила: — Но ведь даже если он не сможет приходить туда, ему никто не помешает приходить сюда.
– При каких обстоятельствах?
— Не волнуйся ни о чем, — повторил Сатакэ. — Я за этим прослежу.
– Я не знаю.
— И все равно я хотела бы переехать.
– А сколько лет господину Тэруо?
— Так и быть, если это будет продолжаться, я подумаю о таком варианте.
– Кажется, он родился в тридцать втором году.
— Хорошо, — сказала она.
– Из какой он семьи?
— Кстати, что он вообще собой представляет? — спросил Сатакэ, который редко показывался в «Мика».
— Он сильно злится, когда ему предлагают других девушек. — Анна состроила гримасу. — От него всегда одни неприятности, а в последнее время он еще и перестал платить по счету и потребовал предоставить ему кредит. Так гадко! Все ведь знают, что правила есть повсюду, даже в таких местах, как наш клуб.
Завершив свою короткую речь, она проскользнула в салон «мерседеса». Пусть Анна и выглядела красивой куколкой, под лакированной внешностью скрывалась твердая, упорная и сильная молодая женщина из Шанхая. Четыре года назад она приехала в Японию изучать японский язык и даже сейчас, если брать в расчет ее визовой статус, должна была посещать занятия.
– Я точно не знаю; по-моему, местных пекарей.
– Юдзуру-сан женат?
– Нет.
– Убежденный холостяк?
Высадив Анну у парикмахерской, Сатакэ направился в кафе, где он договорился встретиться с Кунимацу. Менеджер, приехавший первым, призывно помахал ему рукой из-за столика в углу.
– Да.
— Спасибо, что пришли, — дружески улыбаясь, сказал он, когда Сатакэ опустился на мягкий диванчик.
– Разве мать Фудзинами не настаивала на женитьбе сыновей?
– Ей это было совершенно безразлично. Кажется, моего мужа она никогда не торопила с созданием семьи. Даже его коллеги встретили новость о нашей свадьбе радостнее, чем она. Нет, она не уговаривала Юдзуру жениться.
В рубашке-поло и свободных брюках Кунимацу, которому не было еще и сорока, больше походил на инструктора спортивного клуба, чем на управляющего казино. Вообще же он занимался такого рода бизнесом уже не первый год. Сатакэ переманил его из игорного заведения в Гиндзе, где Кунимацу на протяжении нескольких лет работал заместителем менеджера.
– Женщина с правильными взглядами на жизнь! – Митараи, кажется, был впечатлен.
— Так в чем дело? — спросил Сатакэ, закуривая сигарету.
– Свекровь – очень странная женщина. Она никогда не спрашивала нас, когда мы собираемся завести детей.
— Может быть, это и не важно, — начал Кунимацу, — но меня немного беспокоит один из наших клиентов.
– Ого!
— Беспокоит? Почему? Думаешь, он полицейский? Как гласит старая пословица, «если гвоздь торчит, ударь по нему молотком». К бизнесу Сатакэ эта пословица имела самое прямое отношение. Если полиция пронюхает, что «Площадка» делает большие деньги, клуб станет козлом отпущения за все остальные казино.
– Кажется, советовала мужу не заводить их…
— Нет, дело не в том, — ответил Кунимацу. — Речь идет об одном человеке. В последнее время он приходит к нам едва ли не каждый вечер и очень много проигрывает.
– Женщина, родившая троих детей, и даже вышедшая второй раз замуж после пятидесяти?
— Никто из тех, кто играет в баккара, не выигрывает каждый вечер, — рассмеялся Сатакэ. Кунимацу тоже усмехнулся, помешивая соломинкой апельсиновый сок. Сатакэ сделал глоток охлажденного кофе со сливками. — Так сколько же он проиграл?
– Да, – Икуко с горькой усмешкой кивнула. – Я не очень хорошо понимаю свою свекровь… насколько мне известно, она не пыталась устроить брак для Юдзуру.
— Около четырех или пяти миллионов за последние два месяца. Вообще-то не так уж и много, но те, кто начинает проигрывать, обычно уже не останавливаются.
– То есть у Юдзуру сейчас нет женщины?
— Значит, играет он по мелочи, так? Тогда что тебя беспокоит?
– О, есть! – Икуко странно рассмеялась. – Они сейчас живут вместе.
— Ну, позавчера он вдруг стал требовать, чтобы казино дало ему кредит.
– Уже давно?
В клубе Сатакэ действовали строгие правила, согласно которым ставки принимались только реальными деньгами, однако в редких случаях постоянным клиентам позволяли сыграть в долг на несколько сотен тысяч. Не больше. Мужчина, о котором рассказывал Кунимацу, должно быть, узнал от кого-то о такой практике.
Икуко Фудзинами посмотрела прямо на Митараи и сказала:
— Не стоит с ним связываться, — сказал Сатакэ. — Вышвырни его вон и не пускай.
– Вы имеете в виду его нынешнюю женщину?
— Именно так я и сделал. Обошелся с ним вполне вежливо, но ясно дал понять, что его у нас не ждут. Прежде чем уйти, парень устроил большой скандал.
После неловкой паузы мой друг спросил:
— Неудачник. Кстати, чем он занимается?
– О, то есть он все время живет с разными женщинами?
— Работает на какую-то мелкую компанию. Я бы и не стал вас беспокоить, но подумал, что, может быть, он и в «Мика» захаживает, и позвонил Цзё-сан. Оказалось, он и там числится в черном списке.
– С момента моего переезда в квартиру мужа сменилось уже трое.
— Это Ямамото. Женщины и деньги.
Митараи довольно потер руки. Он обожал такие неприличные истории.
Сатакэ вздохнул и потушил сигарету. Многие мужчины совершали глупости ради юной и прекрасной китайской хостессы, но когда кончались деньги, к ним обычно возвращался рассудок, и тогда они отказывались от женщин. Этот же парень, похоже, пытался выиграть за карточным столом, чтобы продолжать видеться с Анной. Или же, что тоже возможно, Ямамото вдруг сообразил, что спустил слишком много, и теперь старался отыграться. Так или иначе, у него ничего не вышло, и Сатакэ, повидавший на своем веку многих из той же колоды, знал, что ни женщины, ни карты уже не доставляют Ямамото никакого удовольствия.
– Выходит, он – дамский угодник?
Он, возможно, и не подумывал ни о чем плохом, но Сатакэ все же чувствовал в нем угрозу как для Анны, так и для своего бизнеса.
– Можно сказать и так. Но свекрови все равно, она не лезет в его дела.
— Вы не будете против, если я скажу, что вы хотите с ним поговорить? — спросил Кунимацу. — При условии, что он появится еще раз.
– Детей нет?
– У Юдзуру? Нет.
— О\'кей. Позвони мне, если увидишь этого парня. Хотя не уверен, что он способен кого-то понимать.
– Хоть кто-то из младшего поколения Фудзинами завел детей?
— Не согласен. Даю гарантию, что, когда этот Ямамото увидит похожего на якудза хозяина, его и след простынет. — Сатакэ негромко рассмеялся шутке, однако глаза его остались холодными. — Знаете, вы ведь действительно можете любого напугать, — продолжал, ничего не замечая, Кунимацу.
– Нет. У нас с мужем, к сожалению, тоже не было.
— Ты так думаешь?
— Конечно. Одежда, вообще весь вид… Да он умчится как заяц.
– Но, если вы хотели ребенка, может, стоило попробовать…
— Что же во мне такого страшного?
— Ну, выглядите вы вполне прилично, но есть что-то такое… что-то тревожное…
– Не хочу об этом, – резко выпалила женщина.
Договорить Кунимацу не успел, а смешок его оборвался, когда у Сатакэ зазвонил телефон. Звонила Анна.
Митараи, словно не услышав ее, продолжил:
— Милый, все кончено, я свободна, — сказала она.
– А каких женщин предпочитает господин Юдзуру?
И эти слова — именно те самые слова, надо же, такое совпадение — отдались в нем воспоминанием.
– Женщин несолидных профессий, если вы понимаете, о чем я…
– Ооо, понял! Но ведь это влечет за собой так много расходов! Все равно что держать карпа за миллион йен в частном пруду. Затраты на содержание, должно быть, непомерные! – Митараи, видимо, решил, что это подходящее сравнение.
Женщина под ним тяжело застонала. Он терся о нее, вымазанную теплой, слегка липкой жидкостью, но постепенно, по мере того как она остывала, ему стало казаться, что они как будто склеились. Она то хрипела в агонии, то дрожала в экстазе, но в конце концов Сатакэ прижался губами к ее губам и заглушил стоны — то ли боли, то ли наслаждения, — вырывавшиеся у нее изо рта. Он отыскал рану у нее в боку, ту, которую сделал сам, и глубоко погрузил туда палец. Из раны толчками шла кровь, так что их секс окрашивался в темно-красное. Он рвался внутрь ее, глубже, глубже… Он хотел растаять в ней, смешаться с ней. И когда уже почти достиг цели, когда оторвался от ее губ, она тихо прошептала ему на ухо: «Все кончено…»
— Знаю, — сказал он, отчетливо услышав свой собственный голос.
– Вот поэтому… – Икуко Фудзинами вдруг остановилась. Однако было очевидно, что она непременно продолжит свой рассказ. Все-таки Митараи умеет завоевывать доверие женщин.
Однажды Сатакэ убил женщину.
– Возможно, мне не стоило бы говорить об этом, но у мужа с его братом были конфликты из-за денег… Например, случай с парковкой. Прибыль обычно делили поровну на двоих, но поскольку Юдзуру был управляющим, он несколько раз спускал все до последней иены…
Когда-то, еще учась в школе, он напрочь разругался с отцом и навсегда ушел из дому. Некоторое время Сатакэ подрабатывал хастлером в игорном доме, потом его взял под свое крыло местный бандит, член семьи якудза. Покровитель богател на проституции и торговле наркотиками в Синдзюку, и работа юноши состояла в том, чтобы обеспечивать сохранность девушек, не давать им, так сказать, соскочить с корабля.
– Понятно. На своих женщин?
– Да, верно.
Как-то случилось неприятное. Банда прознала о женщине, вербующей девушек для конкурирующей фирмы, и Сатакэ поручили разобраться с ней. Вышло так, что разборка закончилась убийством. Ему было тогда двадцать шесть, и его отправили в тюрьму на семь лет. Об этом не знала даже Анна, не говоря уже о Кунимацу или Цзё-сан. Именно тюремный опыт убедил Сатакэ, что вести дела надо тихо, без необходимости не высовываться. Вот почему в «Мика» всем заправляли Цзё и тайванец, а в казино — Кунимацу.
– А что насчет этого здания?
Сейчас, по прошествии почти двадцати лет, он все еще помнил ту сцену, помнил живо, во всех деталях: звук ее голоса, выражение лица в момент смерти. Он помнил, как ее пальцы царапали ему спину, как холодок пробежал вдоль позвоночника… Дело в том, что человек не знает своих пределов, не знает, на что способен, пока не убьет кого-то. С этим не может сравниться ничто. Это — настоящая мера. Конечно, в нем жило, засев где-то глубоко, чувство вины, но Сатакэ также сделал важное открытие: ему доставляло удовольствие причинять боль, а близость смерти давала мощный заряд энергии.
– Дом еще новый, пока вся прибыль уходит на погашение долгов по строительству. Боюсь, проблемы начнутся, когда появятся свободные деньги…
«Перестарался». Узнав, что он сделал, другие члены банды стали смотреть на него с омерзением и ненавистью, хотя и были привычны к насилию и жестокости. Он навсегда запомнил выражение отвращения на их лицах… а потом сказал себе, что вряд ли посторонний способен понять то, что произошло тогда между ними двумя.
– Как зовут женщину, которая сейчас проживает с господином Юдзуру?
– Тинацу-сан.
Воспоминания о причиненных ей мучениях, о смерти преследовали его все время, пока он находился в тюрьме, но беспокоило Сатакэ не столько чувство вины, не столько раскаяние, сколько желание проделать то же самое еще раз, повторить все сначала. Ирония же судьбы заключалась в том, что на свободу он вышел импотентом. И лишь по прошествии нескольких лет Сатакэ понял, что глубина и интенсивность пережитого тогда неким образом отвратили его от всего обыденного, простого и заурядного. Постигая собственные пределы, человек словно открывает некое тайное знание, вот почему с тех пор Сатакэ был крайне осторожен и осмотрителен, чтобы не сломать печать еще раз. Никто не знал и не мог знать, какое самообладание для этого требуется и на какое одиночество обрекает. Однако же женщины, не догадываясь о существовании другого, скрытого Сатакэ, приходили к нему, ни о чем не подозревая, и становились его игрушками. Они не цепляли его за живое, не забирались вглубь, им не хватало энергии и сил, чтобы потревожить потаенную мечту, проникнуть в запретную, строго охраняемую зону, и это спасало их — они оставались не более чем милыми, забавными игрушками. Но и не менее.
– Какая она?
– Любит выпить.
Сатакэ знал, что понять его по-настоящему, соблазнить и увлечь — в рай или в ад — могла только одна женщина, та, которую он убил. Вот почему лишь во снах, когда они были вместе, он находил то, что искал, достигал необходимой глубины и интенсивности чувств. Но ему хватало и этого. По-настоящему Сатакэ жил только во сне, а потому не было сутенера более внимательного и заботливого. Лицо убитой женщины, лицо, которое он увидел лишь в день их встречи, хранилось теперь в потайном уголке памяти. Такая жизнь ожесточила Сатакэ. И хотя у него не было ни малейшего желания снимать покровы с того, что стало его личным, персональным адом, эти покровы сорвало в тот момент, когда Анна произнесла несколько слов.
– Вот как… – Словно соглашаясь с чем-то, Митараи кивнул. – Чем занимается Юдзуру-сан?
Сатакэ торопливо вытер выступивший на лбу пот, надеясь, что Кунимацу ничего не заметил.
– Раньше работал в лаборатории частного университета Y., но потом пошли слухи о его связи с кем-то из студенток, и он лишился работы.
– То есть сейчас он безработный?
Анна уже ожидала его возле салона красоты. Он открыл дверцу и подождал, пока она сядет. Волосы девушки были уложены в стиле семидесятых, и Сатакэ громко рассмеялся.
– Кажется, у него собственный кабинет в доме матери, где он может заниматься своими исследованиями.
— Как будто в прошлое вернулся, — сказал он. — Такие прически женщины носили в ту пору, когда я был молодым.
– Что он изучает?
— Это древняя история, — улыбнулась Анна.
– Обычаи, историю, в общем, все, что связано со смертной казнью…
— Двадцать с лишним лет назад. Ты тогда еще не родилась.
– Смертная казнь?
Он задержал взгляд на ее лице. Иногда Сатакэ казалось удивительным, что столь красивая женщина может быть вдобавок умной и обладать незаурядной выдержкой. В последнее время в ней появилась еще и гордость, рожденная сознанием превосходства, того, что она — номер один, та гордость, которая придает женщине особое очарование недоступности. Сатакэ порой даже чувствовал что-то вроде симпатии к добивавшимся ее благосклонности мужчинам. Отводя «мерседес» от тротуара, он поймал себя на том, что смотрит не на дорогу, а на бедро Анны: плоть ее была мягкой, но и упругой — результат тщательного ухода и постоянной заботы.
– Да, думаю, он заинтересовался этим потому, что раньше на этом месте была знаменитая тюрьма.
– Выходит, Юдзуру-сан часто надолго оставался в доме матери?
— Оставайся такой же красивой, а об остальном я позабочусь.
– Да, верно.
– А Таку-сан?
Он хорошо знал, сколь недолговременна красота, знал, что, когда она постареет, ему придется искать новую Анну. Произнесенные только что слова неким образом констатировали сей факт.
— В таком случае, тебе нужно переспать со мной, — полушутя-полусерьезно ответила Анна.
– Он практически не бывал там.
Сатакэ знал, что многие в клубе, не догадываясь о его прошлом, считают его холодным и бесчувственным.
— Не думаю. Ты слишком ценный товар.
– А кто занимался помощью по хозяйству – стиркой, уборкой?
— Я — товар?
– Тэруо-сан. И семейная пара по фамилии Макино из фотоателье по соседству. Они регулярно приходили помочь. И дочка Тэруо-сан заходила после школы.
— Да. Прекрасная игрушка. Игрушка, о которой можно только мечтать. — Слово «игрушка» почему-то напомнило ему о той, другой женщине, но внимание было слишком занято наблюдением за маневром идущей впереди машины, и мысль ушла. — Очень дорогая игрушка, доступная только очень состоятельным мужчинам.
– Вы о его дочери от первого брака?
— Так ведь если я в кого-нибудь влюблюсь, то и достанусь кому-то другому.
– Да.
— Нет, — твердо сказал Сатакэ, бросая взгляд на эту новую, более уверенную в себе Анну.
— Да.
– Ее имя?
Она повернулась к нему и накрыла ладонью его лежащую на руле руку. Он тут же вернул ее на место, на мягкое и Упругое бедро. Сатакэ проживал свою жизнь в тайных объятиях мрачных воспоминаний, и единственная женщина, в которой он нуждался, не состояла в числе живых. Главным источником удовольствия стало для него серийное производство хорошеньких игрушек, доступных для тех, кто хотел с ними забавляться. Вот почему он так заботился о двух своих клубах; вот почему ему нужно было поскорее урегулировать возникшую проблему: избавиться от человека по имени Ямамото.
– Миюки-сан.
Вечером того же дня, когда Сатакэ собирался выйти из своей квартиры в Западном Синдзюку, позвонил Кунимацу.
– А возраст?
— Ямамото здесь, — сообщил управляющий. — Хочет играть, тысяч на двадцать-тридцать. Что с ним делать? Выставить?
– Она родилась в шестьдесят восьмом году, так что сейчас ей, должно быть, шестнадцать.
— Нет, пусть играет. Я сейчас буду.
Отличительной особенностью Митараи было то, что, задавая вопросы, он никогда не делал никаких заметок или записей.
Сатакэ надел рубашку без воротника и только что сшитый серый костюм из гладкой блестящей ткани и вышел из дому. Припарковав машину неподалеку от клуба, он заглянул сначала в «Мика». Сидевшая за одним из дальних столов Анна заметила его и помахала рукой. На лице у нее было «рабочее» выражение: сексуальное и при этом совершенно невинное. Остальные девушки тоже выглядели потрясающе. Удовлетворенный увиденным, Сатакэ подозвал Цзё-сан. Она уже шла к нему, улыбаясь, здороваясь с клиентами.
– Миюки-сан – единственный ребенок Тэруо-сан от первого брака?
— Спасибо, что нашла время. И за то, что рассказала Кунимацу о том парне.
– Верно.
— Я просто не знала, что он бывает наверху.
– А что случилось с его первой женой?
— Где ему везет не больше, чем здесь.
– Она скончалась.
Цзё усмехнулась. В бледно-зеленом, скроенном на китайский манер платье она выглядела моложе и вместе с тем более уверенной, чем обычно. Однако, оглядев зал, Сатакэ заметил, что вода в вазах помутнела, а цветы еще ниже склонили головы. Он не стал ничего говорить и сразу же ушел, спеша увидеть привязавшегося к Анне Ямамото.
– Тэруо-сан и его дочь всегда находятся в доме?
Поднявшись на третий этаж, Сатакэ остановился у двери. Вывеска с названием клуба была едва заметна — он приказал Кунимацу не подсвечивать ее, чтобы не привлекать внимание полицейских, однако стоило переступить порог, и все становилось ясным: шум, напряженное возбуждение, какое бывает только в казино, сразу же выплеснулись наружу. Сатакэ закрыл за собой дверь и, стараясь оставаться незамеченным, прошел по клубу. На площади в семьдесят квадратных метров ему удалось разместить два маленьких карточных стола, за каждым из которых могло играть по семь человек, и один большой, на четырнадцать мест, за которым игра шла по-крупному.
– Миюки – старшеклассница, так что она ходит в местную школу.
В данный момент свободных мест не было. За порядком присматривали трое одетых в черное мужчин, а по залу сновали, разнося напитки и закуски, три девушки-официантки.
– На данный момент только у Леоны-сан есть работа за пределами города?
Один из крупье заметил его и кивнул, не прекращая складывать в столбики лежащие перед ним фишки. Сатакэ кивнул в ответ. Ему был хорошо знаком этот тип вышколенных, ловких, внимательных парней. Такие же работали в подобного рода заведениях и во времена его молодости. В целом обстановка в клубе пришлась ему по вкусу.
– Да, даже по работе надолго не отлучаются. Леона хоть и непостоянная особа, но, бывает, по месяцу не уезжает из своей квартиры.
Баккара — игра незамысловатая. Клиент играет либо с другим игроком, либо с банком, а крупье имеет пять процентов с выигрыша. Вот и все. Задача крупье — сделать так, чтобы посетители состязались друг с другом, что удается обычно без особого труда.
– Номер ее квартиры?
– Пятьсот один.
Как и в блэк-джеке, банкомет и игрок берут по две карты, но в баккара цель в том, чтобы набрать девять очков или подойти к этому числу как можно ближе. Третью карту берут в зависимости от того, сколько очков выпало при раздаче. Если игрок имеет восемь или девять, то он либо побеждает, либо объявляется ничья. В этом случае сдающему брать третью карту запрещено. При семи или восьми очках у игрока сдающий открывает свои карты. Если у него меньше пяти очков, он берет третью.
– В этом доме нет свободных квартир?
Секрет популярности баккара в том, что научиться играть можно очень быстро, а правила не отличаются сложностью. По этой причине в заведении всегда полно респектабельного вида молодых бизнесменов и девушек из ближайших офисов, забегающих сюда по дороге с работы домой. Но Сатакэ знал и других клиентов. Хотя атмосфера в «Площадке» отличалась от той, что царит в обычных казино, в лучшую сторону, заведение привлекало самый разный сброд, от вечных неудачников до откровенных мошенников. И все равно он был рад. Ведь все они приходили сюда спускать свои деньги.
– Хотите здесь поселиться?
— Вон он, — шепнул на ухо Кунимацу, указывая на сидящего у одного из столиков мужчину. Ямамото не играл, а, потягивая что-то из стакана, наблюдал за тем, как играют другие. — Продул за вечер уже около сотни тысяч.
– Мой друг хочет.
Сатакэ кивнул и перешел в угол зала, откуда наблюдать за Ямамото было удобнее.
– Соседняя до недавнего времени пустовала, но мы уже нашли жильцов, очень жаль… Теперь весь дом заселен.
– Действительно, жаль. Исиока-кун, придется тебе поискать себе жилье у станции Басямити или в Исэдзаки-тё. Кстати, Фудзинами-сан, еще кое-что… Не было ли у вашего мужа причин задумываться о самоубийстве?
Мужчина лет тридцати с лишним. Белая рубашка с коротким рукавом, непритязательный галстук, серые брюки. Ничем не примечательное лицо. Такого трудно запомнить. Такой ничем не выделяется из толпы обычных служащих. И на что только рассчитывает это ничтожество, волочась за Анной? Ей ведь только двадцать три, она самая красивая в «Мика», где хорошеньких девушек хватает. Мало того, она — его, Сатакэ, первый номер, и Ямамото не подходит ей ни по каким критериям. Анна права: как есть правила в картах, так есть они и в этой игре. Именно это приводило Сатакэ в бешенство: такие, как Ямамото, играют не по правилам и даже делают вид, что никаких правил не существует вовсе.
Икуко Фудзинами уставилась на репродукцию картины на противоположной стене. Кажется, это был кто-то из импрессионистов. Помолчав немного, она медленно и осторожно произнесла:
– Мой муж был очень умным человеком.
Игра за столом, у которого сидел Ямамото, подходила к концу. Карт оставалось на одну-две сдачи. Сделав решительное лицо, Ямамото собрал оставшиеся фишки и поставил на игрока. Другие тут же поставили на банкира, явно избегая следовать примеру неудачника. Сдающий, сделав вид, что не замечает столь массового исхода, быстро раздал карты. Игрок перевернул свои — две «картинки». Зеро. Неудачник, подумал Сатакэ. Сдающий набрал три очка, так что теперь противники должны были взять по третьей карте. Получив свою, игрок сначала отогнул уголок и тут же, огорченно фыркнув, перевернул карту. Еще одна «картинка». Сдающий облегченно улыбнулся и показал четверку.
Зеро против семи. Банк выигрывает. Игра окончена.
То же самое говорила о нем Марико.
— Акула утонула, — пробормотал Сатакэ, и стоявший рядом с ним Кунимацу негромко рассмеялся.
– У него, наверное, были какие-то заботы, которых я не понимала. Нормальная работа в офисе с девяти до пяти… возможно, такая жизнь была не для него. Может, что-то беспокоило его, но он ничем таким не делился. Господин детектив, вы ведь тоже умный человек – наверное, понимаете, о чем я говорю?
Крупье, молодая женщина, сгребла фишки. Несколько из сидевших за столом человек встали, и их места заняли другие, но Ямамото, хотя фишек у него и не осталось, даже не пошевелился. Вид у него был мрачный и немного растерянный. Ожидавшая своей очереди девушка в наряде хостессы посмотрела на Кунимацу и покачала головой. Сатакэ сделал знак, что вмешается сам, и, подойдя к столу, остановился за спиной Ямамото.
– У меня вообще нет никаких забот, – с гордостью ответил Митараи.
— Извините, — сказал он.
– Вот как? – грустно ответила супруга Таку Фудзинами.
— Ну?
– Кто первым обнаружил тело вашего мужа?
Ямамото обернулся и замер с открытым ртом: ошибиться в профессии крепкого мужчины с мягким выражением лица было невозможно. Он сделал над собой усилие, чтобы не показать страха, но внутри у него, наверное, все онемело.
— Если вы не собираетесь играть, то будьте любезны освободить место для другого, — сказал Сатакэ.
– Местный житель.
— С какой это стати? Почему…
– Кто он?
— Потому что люди ждут, — вежливо объяснил Сатакэ.
— А кто сказал, что я не могу просто сидеть и смотреть?
– Я слышала, что первым его обнаружил владелец магазина игрушек у подножия холма. Называется, кажется, «Львиный чертог».
Ямамото, похоже, успел выпить лишнего — постоянных клиентов нередко угощали бесплатно — и стряхивал пепел прямо на сукно. Сатакэ подозвал помощника управляющего и попросил убрать на столе.
– Да, мы видели этот магазин по пути сюда. Знаете ли вы фамилию его хозяина?
— Извините, я бы хотел поговорить с вами. Пожалуйста, пройдемте.
– Токуяма-сан.
— Поговорить можно и здесь, — заупрямился Ямамото.
– Значит, Токуяма-сан, ага… А на момент обнаружения тела рядом правда не обнаружили лестницы?
Желающие играть смотрели на него с нескрываемым отвращением, а несколько человек, заметив Сатакэ, испуганно отвели глаза.
– Лестница… а что?
— И все же, думаю, вам лучше пройти со мной.
– Лестница, которую использовали, чтобы подниматься на крышу дома. Я слышал, что с утра ее не было на месте.
Ямамото попытался изобразить обиженного, однако Сатакэ удалось отвести его к двери. Они вышли в полутемный коридор, и Сатакэ резко повернулся к нежелательному клиенту.
– Да? В самом деле? Впервые слышу.
— Мне сказали, что вы пытались занять здесь деньги. Хочу предупредить: мы не предоставляем ссуды клиентам. Это противоречит нашей политике. Если вам нужны средства, чтобы играть, ищите их в другом месте.
– Понятно… – Митараи выглядел немного разочарованным. – Итак, я узнал многое о семье Фудзинами. Извините, что отняли у вас так много времени. Мы сможем застать Юдзуру-сан, если спустимся к нему сейчас? – Мой друг, кажется, больше всего заинтересовался братом погибшего.
— Это ведь бизнес, разве не так? — Ямамото все больше походил на капризного ребенка. — Брать в долг — обычное дело. Все берут в долг.
– Ох, не знаю… Он наверняка в больнице.
— Повторяю, мы деньгами не ссужаем. И еще одно. Я прошу вас прекратить преследовать Анну. Она еще молода, а вы ее пугаете.
– Что за больница?
— Эй, подожди. Кто ты такой, чтобы указывать, что мне можно, а чего нельзя? — Ямамото презрительно фыркнул. — Я клиент, и денег на нее потратил немало. Это уж точно.
– Неподалеку есть клиника общего профиля Фудзидана. А вы не слышали?..
— Мы это ценим. И все-таки вы должны прекратить преследовать ее. Встречаться с девушками вне клуба запрещено.
– Нет, а что с ним случилось? Он пострадал?
— Кто бы говорил! Она же шлюха, разве не так?
– Нет, не Юдзуру… а свекровь.
— Она слишком хороша для таких, как ты, — теряя терпение, бросил Сатакэ. — Тебя попросили по-хорошему — ты не понял, теперь — убирайся!
– Ваша свекровь, Ятиё-сан?
— Кем ты себя возомнил? — заорал Ямамото и вскинул руку.
– Да.
Сатакэ блокировал удар правой, схватил Ямамото за воротник и, ткнув коленом в пах, прижал к стене. Не имея возможности повернуться, Ямамото лишь хватал воздух разинутым ртом.
– Что с ней?
— А теперь убирайся, пока не получил по полной, — прошипел Сатакэ.
– Вдавленный перелом черепа, она была буквально на грани смерти! Сейчас пришла в сознание; ее поместили в клинику Фудзидана. К сожалению, у нее паралич и нарушения речи…
– Но как это случилось? – Митараи смотрел на женщину очень внимательно.
Группа поднимавшихся по лестнице мужчин — судя по виду, бизнесменов — ускорила ход и поспешно исчезла за дверью. Именно из-за таких вот недоразумений и возникают слухи, что, мол, заведением управляют бандиты, а такие слухи никогда не идут на пользу делу. Он опустил руку. Получив свободу, Ямамото тут же нанес удар. Кулак попал в челюсть. Выругавшись, Сатакэ ткнул противнику локтем в живот, а когда тот согнулся, пинком отправил его вниз по лестнице. Ямамото скатился на площадку, и Сатакэ, глядя на него, растерянного, трясущего головой, ощутил выброс адреналина, в былые времена всегда сопутствовавший драке. Впрочем, в следующую секунду отработанный годами навык самоконтроля взял верх.
– Я точно не знаю… Поговорите лучше с Юдзуру и другими членами семьи. Спросите у них напрямую. Не знаю, могу ли я говорить об этом…
– Неужели на нее совершили нападение? – резко спросил мой друг.
— Вернешься, и я тебя убью, скотина.
Ямамото все еще сидел у стены, вытирая разбитые в кровь губы. Похоже, он даже не слышал адресованной ему угрозы. Проходившая мимо молодая женщина пронзительно вскрикнула, развернулась и побежала к выходу. Дело дрянь, подумал Сатакэ, вот и клиентку спугнули.
Икуко Фудзинами прикрыла глаза и немного замялась:
Он поправил костюм и вернулся в зал, не оборачиваясь и не думая больше о Ямамото и о том, что еще может случиться с незадачливым игроком сегодняшним вечером.
– Да, именно так.
Вероятно, она не хотела говорить о случившемся, считая это позором для себя и своих близких. Однако не винила ли она кого-то из них в этом ужасном происшествии?
5
После этого, как ни старался Митараи, Икуко Фудзинами отказывалась говорить о нападении на свекровь. Митараи и я заметили, как тяжело ей было сохранить решимость. В какой-то момент я поймал взгляд вдовы Фудзинами, до этого смотревшей только вниз. Словно мгновенно устав, она откинулась на спинку дивана.
Ненависть. Именно так называется это чувство: ненависть. Ямамото, стоя перед высоким, в полный рост, зеркалом, рассматривала свое обнаженное тридцатичетырехлетнее тело. Справа от солнечного сплетения темнел синяк. Прошлым вечером ее ударил муж, и вместе с ударом в ней поднялось новое чувство. Нет, не совсем так. Чувство было и раньше. Яои покачала головой, и голая женщина в зеркале сделала то же самое. Да, оно определенно жило в ней и раньше, просто у нее не было для него подходящего слова. И как только Яои поняла, что это «ненависть», оно развернулось, будто черное облако, и завладело ею, так что теперь внутри не осталось ничего другого.
– Я вас понял. Как я и думал, это непростое дело. Мы еще можем столкнуться с трудностями в будущем. Еще раз простите за беспокойство. Возможно, мы еще встретимся, но, если что-то изменится и вы захотите поговорить, то позвоните по этому номеру на визитке, хорошо? – Вставая, Митараи вынул из нагрудного кармана визитку и протянул ее женщине. – И последнее. Где вы были около десяти часов вечера 21 сентября?
— Нельзя… нельзя, чтобы он так делал, — вслух сказала Яои и расплакалась.
– Здесь.
Слезы скатывались по лицу и падали между небольшими, но еще крепкими грудями. Когда они доползли до синяка на животе, боль снова пронзила тело, и она, согнувшись, опустилась на татами. Боль откликалась на все, даже на влагу и сквозняк, и Яои знала: лучше уже не будет.
Словно почувствовав ее беспокойство, заворочались спавшие рядом на своих матрасиках дети. Яои поспешно вскочила, утерла слезы и завернулась в полотенце. Она не хотела, чтобы дети видели синяк и слезы. Но острое ощущение одиночества, пришедшее вместе с пониманием того, что так будет всегда, что унижение и побои придется сносить в одиночку, вызвало новый прилив слез. Хуже всего было то, что боль причинил самый близкий человек. Яои не представляла, как выбираться из этого ада; сейчас у нее едва хватало сил, чтобы не расплакаться.
– Какое настроение было у господина Таку в тот вечер?
Старший, мальчик пяти лет, нахмурился во сне и перевернулся на живот, его трехлетний брат раскинулся на спине. Если дети проснутся, она не сможет пойти на работу, поэтому Яои тихонько отступила от зеркала и вышла из спальни. Осторожно закрыв за собой дверь, выключила свет, от всей души надеясь, что они проспят до утра.
– Он вышел в восемь часов, не сказав, куда собирается.
Яои прошла через гостиную в примыкающую к ней крохотную кухню и стала перебирать лежащую на обеденном столе горку белья, в которой затерялись ее трусики и дешевый белый лифчик, купленный по случаю в супермаркете. Когда-то, до замужества, она носила только красивое кружевное белье, которое так нравилось Кэндзи. Ей и в голову не могло прийти, что впереди такое вот будущее, что он превратится в неудачника, одержимого страстью к женщине, которая никогда ему не достанется, а Яои станет женой, ненавидящей собственного мужа. Она и представить не могла, что их разделит пропасть, через которую уже невозможно перебросить мост. Яои лишь знала, что они уже не окажутся по одну сторону от пропасти, потому что она никогда не заставит себя простить его.
– Такое часто случалось?
– Довольно часто.
Она не рассчитывала, что муж вернется до ее ухода, и ей не хотелось оставлять детей со столь ненадежным человеком. Особенно ее беспокоил старший сын, легкоранимый и необычайно восприимчивый. Вдобавок ко всему три месяца назад Кэндзи перестал приносить домой зарплату, и Яои пришлось кормить себя и детей на те деньги, которые она получала на фабрике. Он стал лишним, этот трусливый муж, пробирающийся домой под покровом темноты и заваливающийся спать, когда она на работе, а утром встречающий ее бесконечными придирками и спорами. Кроме этого, все общение сводилось к обмену холодными, колючими взглядами.
– Может быть, ему кто-то звонил перед этим?
Она устала от всего этого, устала до смерти. Яои вздохнула, потянулась за брюками и тут же согнулась от боли. Невольно вскрикнув, она повалилась, свернувшись калачиком, на диван. Сидевший неподалеку кот Милк навострил уши и посмотрел на хозяйку. Прошлую ночь он провел под диваном, испуская жалобные «мяу».
– Телефон действительно звонил, и муж поговорил с кем-то, но я не знаю, кто это был и какова была причина звонка, извините.
Прошлая ночь… Яои поежилась, по спине побежали мурашки. Никогда в жизни у нее не было причин ненавидеть кого-то, но сейчас окутавшее ее черное облако несло в себе заряд злости и ненависти. Она выросла в тихом провинциальном городке единственным ребенком немного скучных, но добрых и благожелательных родителей. Закончив начальный колледж в префектуре Яманаси, девушка отправилась в Токио, где поступила на работу продавцом в известную компанию. Молодая и привлекательная, она пользовалась вниманием едва ли не у всех коллег-мужчин. Сейчас, оглядываясь назад, Яои могла бы сказать, что то был лучший период в ее жизни. Была возможность выбирать, а она влюбилась в Кэндзи, работавшего в какой-то второразрядной строительной компании и часто приходившего в их магазин по делам.
– Во сколько был звонок?
– Около семи часов.
Яои выбрала его, потому что он домогался ее более агрессивно, более настойчиво, чем другие. Вплоть до свадьбы все шло прекрасно, и жизнь казалась чудесным сном, который не закончится никогда. Но едва ли не на следующий день иллюзии начали рассеиваться. Кэндзи оставлял ее дома одну, а сам уходил пить и играть. И все же только недавно она окончательно поняла, что муж относится к тому типу мужчин, которых привлекает лишь чужое. Яои Кэндзи добивался потому, что она была любимицей компании, а получив, сразу потерял к ней всякий интерес. В конечном итоге он — несчастный человек, обреченный до конца дней гоняться за иллюзиями.
– Понятно, – Митараи кивнул.