Элли улыбнулась.

— Тебе бы следовало быть более высокого мнения о себе.

— Я знаю себе цену. Поэтому подумал, что это обоюдовыгодная взятка и что ты это понимала.

— Ха! Не слишком-то ласкай себя, язык натрешь. Хочешь сигаретку?

— Да. И ответа тоже.

— Отвечу, не волнуйся. — Элли закурила две сигареты, и когда обе взяла в рот, они стали похожи на клыки моржа. Протянув одну Грофилду, она выпустила облачко дыма и сказала:

— Я полагаю, отчасти наша близость объясняется реакцией. Мы были в безопасности, или, во всяком случае, думали так, я была преисполнена благодарности, а угар прошел. Для психолога не тайна, что люди, избежавшие смертельной опасности, тотчас начинают думать о сексе. Закон сохранения вида или что-то в этом роде.

— Люди думают о сексе постоянно. Я хочу знать, почему ты превратила мысли в поступки.

— Ну, частично поэтому. А так же, как я говорила, из чувства признательности. А может, даже и в целях подкупа. Самую малость. Но в основном… — Она одарила его кривой улыбкой и теплым взглядом. — Из-за любопытства.

— И ты его удовлетворила?

— Мммммм.

Грофилд ухмыльнулся.

— Думаешь, не все еще познано?

— Не знаю. Задашь мне этот вопрос, когда доберемся до места. Куда мы едем?

— В Сан-Луис-Потоси. Рубин во лбу старой Мексики.

Она небрежно махнула рукой, в которой держала сигарету, и сказала по-испански:

— Браво!

Глава 9

— Насколько я понимаю, — сказал Грофилд, почесывая затылок и изучая карту, — мы можем оставить Мехико-Сити в стороне и проехать через городок под названием Толука, что на шоссе 55, а оттуда — в Тахко, правда, от Тахко до Акапулько ведет только одна дорога, и от Хоннера на ней никуда не деться, как от разделительной белой полосы.

Они сидели на террасе своего гостиничного номера. Сан-Луис-Потоси, старый тесный живописный городок с узкими улочками и зданиями в стиле Старого Света, лежал перед ними, будто испанский район Парижа в каком-нибудь мюзикле, снятом студией «Метро Голдвин Мейер». Они приехали сюда в среду вечером, а сейчас было утро четверга, девять часов. Пора уезжать. Яркий солнечный свет падал на разложенную перед ними на столе карту и сдвинутые в сторону тарелки, оставшиеся после завтрака. В чашках из-под кофе набралась уже целая куча сигаретных окурков.

Элли сказала:

— Должен быть какой-то другой путь, Алан. А мы не можем отсюда направиться прямо к океану, а потом вдоль побережья? Ну почему нет? Смотри, мы едем отсюда в Агвакальентес, оттуда в Гвадалахару, дальше — в Колиму, а оттуда — в Текоман на побережье.

— Да уж конечно, — ответил он. — А дальше, как видишь, недостроенная дорога до самой Акилы, а потом и вовсе бездорожье.

— А что это за пунктирная линия от Акилы до… что это за местечко? Плайя-Азуль?

Он посмотрел на надписи и сказал:

— Эта дорога еще только в проекте, она пока не построена.

— А не могли бы мы там проскочить? Возможно, удастся взять напрокат «джип». Может, там песок…

— А может, и джунгли. Кроме того, эта пунктирная линия пересекает две реки, милая, и я ручаюсь, что ей это сделать гораздо легче, чем нам.

— Тьфу! — Она загасила окурок в кофейной чашке и тут же закурила новую сигарету. — Должен же быть какой-то выход!

— Поезд и самолет исключаются, — сказала Грофилд. — Они наверняка следят за вокзалами, мы туда и не сунемся. Придется попробовать пробраться на машине, больше ничего не остается. До Тахко мы скорее всего доберемся без особых сложностей, а вот потом они могут возникнуть.

— Могут возникнуть?

— Наверняка. Но попытаться надо. Она снова склонилась над картой.

— А если отправиться в объезд, приблизиться к побережью с юга и ехать на север? Там что, тоже нет дороги?

— Нет. Смотри.

Она посмотрела и ничего не увидела. Посмотрела еще раз и опять не увидела ничего. Наконец она подняла голову и сказала:

— Ну что ж, сдаюсь. Нам надо в Акапулько, и ехать придется единственным путем, а уж как это у нас получится, даже не представляю.

— Знаешь, что мы сделаем? — сказал он. — Мы доедем до Тахко, а потом произведем разведку местности. Мы не можем строить планы, пока не узнаем, где противник. А они должны быть южнее Тахко, потому что с юга туда ведут несколько дорог, которые сходятся недалеко от… что это? Игуала? Им нет смысла следить за тремя дорогами, когда они могут остановиться несколькими милями южнее и следить только за одной.

— Ну что ж. Хотя я уже ни на что не надеюсь.

— Зато я надеюсь, — ответил Грофилд. — Кроме всего прочего, если дело выгорит, это поможет мне разрешить мои маленькие затруднения.

— Какие еще затруднения?

— Я же в этой стране нелегально. У меня нет ни документов, ничего. А значит, мне будет трудновато незаметно выбраться из Мексики. Если ты думаешь прорваться к генералу Позосу и убедить его, что мы не врем, генерал, по идее, должен будет испытать признательность к тебе и чувствовать себя твоим должником. И отплатит, указав какой-нибудь дипкурьерский маршрут, по которому я смогу пробраться обратно в Штаты. Верно?

Элли улыбнулась.

— Хорошо, — сказала она. — Личный интерес всегда помогал людям делать все, на что они способны.

— Правда? Опять начинаешь умничать? Она посмотрела на него и прищурилась.

— Ты правда женат?

— Да.

— А тебе не следует позвонить жене, послать ей телеграмму, как-то дать знать о себе?

— Нет. Я сказал ей, что уезжаю, а она в курсе моих дел и потому знает, что не получит от меня никаких вестей до моего возвращения.

— Но я-то не в курсе твоих дел.

— Ты не моя жена.

Она откинулась на спинку стула, разглядывая его, и сказала:

— Хотелось бы мне когда-нибудь накачать тебя эликсиром правды и заставить рассказать подлинную историю своей жизни. Уверена, в ней немало любопытного.

— Это появилось только после нашей встречи. Ты допила кофе?



Она заглянула в чашку, набитую мокрыми окурками.

— Фу-у! Ты что, шутишь?

В следующую субботу, в пять часов, мы оказались перед первой дверью. Отец решительно открыл ее: он находился в полном согласии со своей совестью, поскольку переступал запретный порог отнюдь не для того, чтобы сократить слишком длинную дорогу, а чтобы уберечь от разрушения ценнейший канал и тем самым спасти Марсель от засухи, вслед за которой неизбежно последовали бы и чума, и страшная азиатская холера.

— Тогда поехали. — Он сложил карту. Она спросила:

И все же, опасаясь сторожей, он забрал у меня свертки и произвел меня в разведчики.

— Сверим часы?

Я шел первым вдоль изгороди, насколько было можно прячась за листвой.

— После того, как наденем маски.

— Да-с, сэр. Господин Болтун. Грофилд засмеялся и сказал:

Глядя в оба и держа ухо востро, я проходил метров двадцать и останавливался, прислушиваясь к тишине… Наконец подавал знак маме с Полем, ждущим моего сигнала под самым большим кустом. Они бежали ко мне, и мы прижимались друг к другу. Последним появлялся отец с записной книжкой в руках. Приходилось ждать его некоторое время, потому как он что-то добросовестно записывал в нее.

— С тобой так весело, Элли, дорогая. Жаль, что тебя вот-вот прикончат.

В этот раз мы никого не встретили, и единственное достопамятное событие опасного перехода было связано с Полем.

Глава 10

Мама, приметив, что он как-то по-наполеоновски держит правую руку под непромокаемым плащом, спросила вполголоса:

– Ты не поранился?

Грофилд шел по торговой улочке для туристов. Лавочки справа и слева торговали изделиями из серебра. Тахко был не только национальным памятником Мексики, но и вотчиной ее среброкузнецов. На углу Грофилд вдруг увидел такси, старенький, мятый «шевроле», за баранкой которого сидел плотно сбитый мужчина, похожий на медведя. Грофилд просунул голову в окошко и сказал:

Не открывая рта и не глядя на нее, он отрицательно помотал головой.

— Хочу съездить за город.

– Ну-ка, – попросила мама, – покажи руку!

Водитель повернул голову и посмотрел на Грофилда с видом человека, единственное земное достояние которого — терпение и время.

Он молча послушался: его крохотные пальчики сжимали рукоятку острого ножа, украденного им из ящика кухонного шкафа.

— Куда?

– Это для сторожа, – хладнокровно объяснил он. – Если он подойдет к нам и захочет задушить папу, я зайду со спины, всажу ему нож прямо в ягодицы и убью наповал!

— Через Игуалу и немного дальше по дороге на Акапулько. Всего несколько миль. А потом снова вернемся сюда.

– Ты еще маленький, дай сюда! – поздравив его с отважным намерением, попросила мама.

Водитель подумал-подумал и сказал:

Он охотно отдал ей грозное оружие и при этом дал ценнейший совет:

— Десять песо. Восемьдесят центов.

– А раз ты большая, ткни ему прямо в глаз!

— Идет, — согласился Грофилд, открыл заднюю дверцу и влез в салон.



Медленно, то и дело переключая передачи, водитель повел свой «шевроле» к южной окраине города.

Сторожа из последнего имения мы боялись пуще всех прочих, поэтому прошли по охраняемым им землям, дрожа от страха, как зайцы. К счастью, он не появился на нашем пути, и два часа спустя, сидя за круглым столом, мы благословляли имя Бузига.

Грофилд откинулся на спинку сиденья и нацепил темные очки. Оставшаяся в городе Элли ждала в туристском ресторане, ее светлые волосы были покрыты белым шелковым платком. «Датсун» стоял в боковой улочке вне поля зрения. Впрочем, вдряд ли стоило переживать из-за машины. Мексика не производит автомобилей, только ввозит их. Небольшую часть импорта составляют дорогие американские лимузины, а маленькие дешевые «датсуны» тут очень популярны и не так бросаются в глаза, как «плимуты» или «форды». К тому же, поскольку на тропическом солнце краска выгорает, тут преобладают машины светлых тонов, поэтому кремовый «датсун» был совсем неприметным.

За ужином ни о стороже, ни о его псе не было сказано ни слова, но, когда мы с Полем легли спать в нашей спаленке, разговор зашел о них. Мы долго рассматривали различные способы, как убрать с нашего пути врага: аркан, глубокая яма с десятком наточенных ножей, всаженных в землю острием вверх; силки из стальной проволоки, набитая порохом сигара. Полю, который пристрастился к тому времени к приключенческим романам, пришла в голову жестокая мысль воспользоваться стрелами из тростника, отравленными способом погружения в могилы на деревенском кладбище. Так как я оспаривал действенность данного способа борьбы со сторожем, он сослался на пример бразильских индейцев, которые хранят несколько месяцев труп сдохшего дедушки, чтобы всегда иметь под рукой вонючие жидкости, накопившиеся внутри покойного, дабы было чем отравить стрелу.

Я заснул под его рассказ и в лучезарном сне увидел, как сторож с обезображенным взрывом сигары лицом, сплошь утыканный стрелами, торчащими из его тела, словно иглы дикобраза, жутко корчится под действием яда и наконец валится в яму, где его поджидают шесть остро наточенных ножей, а Поль, отплясывая как гном, гнусаво выводит: «Это дуршлаг! Это дуршлаг!»

— Езжайте помедленнее, — попросил Грофилд, когда они выехали из города. — Я ищу своих друзей.



— Пожалуйста. Вы знаете, я когда-то водил такси в Штатах. В Нью-Йорке.

Теперь мы могли отправляться «в холмы» каждую субботу, не слишком уставая, и вся наша жизнь изменилась.

Грофилд не ответил. Он не мог позволить себе отвлекаться на пустые разговоры.

На лице матери опять заиграл румянец; Поль неожиданно, как чертенок из табакерки, вырос; я же раздался в груди, хотя ребра были видны по-прежнему: я частенько с помощью клеенчатого портновского метра измерял окружность своих бицепсов, размеры которых приводили Поля в восторг.

Ссутулившаяся спина водителя и его тяжелое молчание свидетельствовали о том, что он обиделся.



Дорога огибала Игуалу с востока, а примерно милей дальше примыкала к шоссе Мехико — Акапулько. Севернее Игуалы шоссе было платным, а к югу — до самого Акапулько — бесплатным. От Тахко дорога шла под гору, но сейчас вывела на равнину. Они ехали по высокогорному плато, а впереди Грофилд видел громады гор, за которыми раскинулся океан.

Что касается отца, тот пел по утрам, пока брился похожей на саблю бритвой перед треснутым зеркальцем, которое он вешал на оконный шпингалет.

— Помедленнее, ладно? — попросил Грофилд. — Мои друзья должны быть где-то здесь.

Был бы я маленькой змеей,О, бесподобное блаженство… –

В Мексике почти все дороги, включая основные магистрали, были двухрядными, и эта не составляла исключения. Она была прямая и ровная, но узкая. По обеим сторонам дороги лежали холмистые возделанные поля, располагались несколько зданий, баров и ресторанов. Машина миновала перекресток, где стояла государственная заправочная станция «Пемекс».

заводил он дискантом, неожиданно переходя на впечатляющий бас:

Грофилд едва не прозевал этот темно-зеленый «понтиак». Похоже, он снова был на ходу, коли стоял в тенечке возле полуразрушенной глинобитной хижины без крыши справа от дороги. Краем глаза Грофилд успел заметить его и забился в угол сиденья. Когда такси проехало мимо, он уставился в заднее стекло и смотрел назад до тех пор, пока не убедился, что его не увидели. Впрочем, они искали не его, а либо ее, либо их двоих. Грофилд подался вперед и сказал водителю:

Вспомни время былое,Как под крыльями счастьяТы приходил к аналоюГоспода молить об участье.

— Ладно, все в порядке, можно возвращаться.

Он то и дело напевал что-то себе под нос на лестнице и даже порой на улице. Но это хорошее настроение, длившееся всю неделю, в субботу на заре резко обрывалось, поскольку стоило ему продрать глаза, как он начинал собираться с духом, чтобы вступить на незаконную стезю.

— Я думал, вы ищете друзей.

* * *

— Они еще не приехали.

Два значительных события ознаменовали этот период.

Водитель пожал плечами и развернулся. Проезжая мимо во второй раз. Грофилд увидел, что Хоннер и еще трое парней сидят под низкорослым деревом рядом с машиной. Они могли не суетиться, а просто подождать, зная, что машина у них быстроходнее, чем у Грофилда с Элли. Хоннеру и его дружкам достаточно было сидеть в тенечке и следить за редкими проезжающими машинами. Когда появится их добыча, они могут не спеша встать, отряхнуть брюки, залезть в «понтиак», догнать «датсун», оттеснить его с дороги, и игра будет сделана.

Однажды – это было в мае, когда дни становятся длиннее, а миндальные деревья словно отягчены цветами, как шапками снега, – мы проходили – без малейшего шума – по землям «дворянина». Мы уже добрались до середины имения, где поросль, из которой состояла изгородь, была гуще, чем в других местах, так что наш страх пошел на спад. Несмотря на тяжелый груз – запас хлорки, порошка для стирки и связанные веревкой части стула, – я легко ступал впереди всех.

На глади канала играли солнечные зайчики. Поль шел за мной и напевал какую-то песенку.

Вот только не все будет так просто, заверил себя Грофилд.

Вдруг я остановился как вкопанный. Сердце мое екнуло.

На обратном пути в Тахко дорога шла в гору. Грофилд предпринял запоздалую попытку поболтать с водителем о том, как он работал таксистом в Нью-Йорке. Но время было упущено. Водитель обиделся и наотрез отказывался поддерживать беседу. И он, и Грофилд испытали облегчение, когда вернулись в город и расстались.

Впереди, метрах в двадцати, от изгороди отделилась чья-то высокая фигура и, сделав шаг, встала посередине тропинки. Человек наблюдал за тем, как мы приближаемся. Он был очень высокий. С седой бородой. На нем была фетровая шляпа, какие носили мушкетеры, и длинная куртка из серого вельвета. Он опирался на тросточку.

Грофилд застал Элли за чашкой остывшего кофе. Она по-прежнему курила сигарету за сигаретой. Он сел и сказал:

– Не бойся! Вперед! – изменившимся голосом скомандовал мне отец.

— Я нашел их. Они не думают, что мы появимся так скоро, но, на всякий случай, прикатили загодя.

Я храбро двинулся дальше.

— И что теперь?

Подойдя поближе, я увидел лицо незнакомца.

— Вернемся в тот мотель, который мы видели, снимем номер и подождем.

Широкий розовый шрам пересекал его лицо ото лба, на который была надвинута шляпа, до подбородка, теряясь в бороде, по пути задевая краешек правого глаза, закрытого ввалившимся веком.

— Как долго?

Эта маска произвела на меня такое сильное впечатление, что я буквально остолбенел, не смея идти дальше.

— Думаю, до трех часов ночи. Вполне достаточно. Элли задрожала.

Отец обогнал меня, держа в одной руке записную книжку «эксперта», а в другой шляпу.

— Прекрасная мысль.

– Добрый день, сударь, – поздоровался он.

— Давай надеяться, что она не придет в голову Хоннеру.

– Добрый день, – низким звучным голосом ответил незнакомец. – Я вас ждал.

Глава 11

В ту самую минуту мать испустила приглушенный вскрик. Я проследил за ее взглядом и еще больше растерялся, обнаружив, что у изгороди стоит еще и сторож в куртке с позолоченными пуговицами.

— Вернусь, как только смогу, — сказал Грофилд.

Он был даже выше своего хозяина, и его огромное лицо украшали две пары рыжих усов: одна под носом, вторая над голубыми глазами с густыми красными ресницами.

— Хорошо.

Он стоял в трех шагах позади того, со шрамом, и смотрел на нас с какой-то жестокой улыбкой.

Он захлопнул дверцу, свет в салоне погас и воцарился мрак. Грофилд выпрямился, чтобы сориентироваться, и оперся о крышу машины. Он ждал, пока глаза привыкнут к темноте, но они все никак не привыкали. Серп луны нынче ночью был даже тоньше, чем накануне, а искусственное освещение, похоже, отключили во всем мире.

– Я думаю, сударь, – продолжал отец, – что имею честь говорить с владельцем этого замка.

Была половина четвертого утра, и «датсун» стоял на земле рядом с дорогой чуть севернее хижины, возле которой Грофилд днем видел «понтиак». Выехав из Тахко, они не встретили ни одной машины. Казалось, они стоят на каменной глыбе в поясе астероидов.

– Я действительно владелец, – ответил незнакомец, – и уже несколько недель, несмотря на все ваши усилия остаться незамеченными, наблюдаю издалека за вашими маневрами.

Вскоре Грофилд начал мало-мальски отличать ровную, прямую дорогу от менее ровной и не такой черной земли. Отойдя от машины, он ступил на асфальт и медленно пошел вперед, стараясь не сбиваться на обочину, чтобы под ногами не хрустела земля.

– Дело в том, – начал было отец, – что один из моих друзей, служащий канала…

В одном заднем кармане лежала «беретта», в другом — флакон бензина. В левом брючном кармане — складной нож, в правом — полоска ткани, оторванная от тенниски, и спички. В левой руке Грофилд держал еще один кистень, сделанный из куска мыла и носка. Он считал, что подготовился к любым неожиданностям.

– Я все знаю, – оборвал его «дворянин». – До сих пор я не выходил к вам потому, что приступ подагры на три месяца приковал меня к шезлонгу. Но приказал, чтобы в субботу вечером и в понедельник утром сторожевых псов не спускали с цепи.



Впереди тускло мерцал какой-то огонек. Грофилд шел ему навстречу, очень осторожно, надеясь, что никакой ночной водитель не промчится мимо именно сейчас, ослепив его светом фар. Но в ночи не слышалось ни звука, не было ни одного признака жизни. Грофилд крался сквозь мрак к этому мерцающему огоньку.

Я не сразу понял, о чем он говорит. Отец сглотнул слюну, мать сделала шаг вперед.

Свет падал из хижины без крыши. Грофилд тихо и осторожно подобрался поближе; в голове у него звучала музыка из кинофильма, а сам он был индейцем из племени апачей, подкрадывавшимся к каравану фургонов. Он шел размеренно и бесшумно, как умеют делать только краснокожие, для которых лес — дом родной.

– Сегодня утром я вызвал этого служащего… как там его, Бутик?

В хижине стоял стол, а на нем свечка. Громилы сидели на стульях, трое — Хоннер и два его приятеля — дулись в карты, четвертого громилы нигде не было.

– Бузиг, – уточнил отец. – Это мой бывший ученик; я ведь школьный учитель и…

Грофилд обошел хижину, подобрался к «понтиаку», и тут услышал голоса. Он остановился, вздрогнул и прислушался.

– Знаю, – снова прервал его старик. – Этот Бутик мне обо всем рассказал. Домик в холмах, слишком короткая трамвайная линия, слишком длинный путь пешком, дети, тяжелые свертки… Кстати, – добавил он, сделав шаг к матери, – кажется, милая дама нагружена сверх меры. Позвольте мне, сударыня… – И, раскланявшись перед матерью, точь-в-точь кавалер, просящий прекрасную даму оказать ему честь потанцевать с ним, с сугубо королевской решительностью забрал у нее оба больших узла с вещами.

В «понтиаке» сидели два парня и разговаривали, как разговаривают люди, которым осточертело ждать, а запас забавных анекдотов уже иссяк. Значит, всего их пятеро, на одного больше, чем было днем.

– Владимир, возьми свертки у детей, – велел он, обернувшись к сторожу.

Нет, шестеро. Шестой появился на дороге, светя себе фонариком. Он неожиданно вынырнул из тьмы. Грофилд скорчился за «понтиаком» и принялся ждать, обратившись в слух.

Великан в мгновение ока выхватил у нас рюкзаки, сумки и связку деревяшек, они же будущий дачный стул, после чего, повернувшись к нам спиной, внезапно встал на колени и предложил Полю:

Парень с фонариком сказал:

– А ну-ка, лезь мне на плечи!

— Ну вот, время вышло. Вылезай оттуда, хоть ненадолго.

Поль, забыв о страхе, разбежался, подпрыгнул и оказался сидящим верхом на шее сердобольного чудовища, которое сразу же пустилось вскачь, издавая громогласное ржание.

— По-моему, они вообще не будут тут проезжать.

Глаза у мамы наполнились слезами, отец словно онемел.

— Ну и что? Твоя очередь топтаться на дороге.

– Что ж, вам пора, – проговорил «дворянин».

— Марти, пойдем со мной, составь компанию.

– Сударь, – справившись наконец с волнением, вымолвил отец, – не знаю, как вас благодарить, я тронут, очень тронут.

Тут раздался третий голос — другого парня, сидевшего в машине.

– Вижу, – вдруг сказал старик, – и я в восторге от столь искреннего проявления чувств… Но я не совершаю ничего особенного. Вы просто проходите через мое имение, не причиняя мне никакого ущерба. Я не против: так что нет причины диву даваться! А как зовут эту прелестную малютку?

— Еще чего. Там холодно.

Он подошел к сестренке, сидящей у матери на руках, но она, закрыв лицо руками, принялась реветь.

После недолгого препирательства произошла смена караула, и новый часовой с фонариком пошел по дороге. Снова стало темно, и двое в машине, закурив сигареты, продолжали прерванный разговор.

– Ну что ты? – попыталась успокоить ее мать. – Ну-ка, улыбнись господину…

Машин было две. В тусклом свете фонарика Грофилд успел увидеть вторую, стоявшую чуть правее, «Мерседес-бенц 230SL», скоростная спортивная модель.

– Нет, нет, не хочу! – кричала та. – Он гадкий! Нет, не хочу!

Днем машина, должно быть, стояла где-то дальше по дороге. Если бы тогда Грофилд вывел из строя «понтиак», этот «мерседес» нагнал бы его через две-три мили. Но сейчас громилы сошлись вместе, чтобы скоротать темную мексиканскую ночь.

– Она совершенно права, – рассмеялся старик, став еще более некрасивым, – я вечно забываю о своем шраме, оставшемся от последнего удара копьем одного улана на заросшем хмелем поле в Эльзасе; тому уж тридцать пять лет. Она слишком молода, чтобы ценить воинскую доблесть… Прошу вас, сударыня, идите дальше и скажите ей, что меня поцарапала кошка: это послужит ей уроком, как вести себя с кошками!

Он проводил нас до конца имения, беседуя с отцом.

Я шел впереди них и видел вдали светловолосую голову маленького Поля: она подпрыгивала над изгородью, его золотистые кудри развевались в лучах солнца.

Грофилд вытащил нож, раскрыл его и пополз к «мерседесу». Пока двое в «понтиаке» болтали, заглушая шумы и кряхтение Грофилда, он проколол все четыре колеса. Теперь машина раньше утра с места не тронется.

Дойдя до двери, мы застали Поля сидящим на наших вещах: он уплетал за обе щеки яблоки сорта ранет, которые гигант очищал для него от кожуры.

Проколоть шины «понтиака», пока в нем сидели двое парней, Грофилд не мог: они бы почувствовали, как осядет машина. Придется принять более жесткие меры. Грофилд отполз за дерево и стал готовиться.

Настало время распрощаться с нашими благодетелями. Граф пожал руку моему отцу и вручил ему свою визитную карточку:

Флакон с бензином, тряпица и спички, все это в совокупности представляло собой усладу революционера — самодельную ручную гранату, оружие, которое когда-то называли «молотовским коктейлем». Грофилд высунулся из-за дерева, поджег тряпицу и швырнул флакон.

– Если меня не будет, покажите эту карточку привратнику – он вас пропустит. Начиная с этого дня не нужно больше идти вдоль канала: прошу вас звонить у ворот парка и проходить по главной аллее. Так короче.

Мир наполнился красным и желтым светом. Послышались два взрыва, один за другим — сначала рванул «молотовский коктейль», потом бензобак «понтиака». Яростно пылающие огненные шары полетели во все стороны. Грохот еще не стих, а Грофилд уже сорвался с места и побежал.

Потом, к моему великому удивлению, он остановился в двух шагах от матери и раскланялся перед нею, словно перед королевой. После чего, подойдя к ней и весьма изящно и с достоинством наклонившись, поцеловал ей руку.

У него было примерно полминуты, потом они опомнятся и кинутся в погоню. За это время он вполне успеет укрыться в темноте, а потом им будет чертовски трудно отыскать его.

Мама отвесила ему робкий реверанс, как сделала бы маленькая девочка, и, раскрасневшись, бросилась к отцу. В эту самую минуту между ними пронеслась золотая стрела: это Поль стремглав бросился к старому дворянину и, схватив его большую руку в коричневых пятнах, покрыл ее страстными поцелуями.



Грофилд чуть не пробежал мимо собственной машины, потому что мчался по асфальту вслепую, но Элли опустила стекло и, услышав шаги, хриплым шепотом позвала:

Вечером за столом, после того как мы поужинали при свете керосиновой лампы «Матадор», мама попросила:

— Сюда! Сюда!

– Жозеф, покажи-ка визитку, которую он тебе дал.

Он шел, вытянув руки в стороны, ничего не видя. Наткнувшись на машину, Грофилд открыл дверцу. Загорелся свет в салоне, внезапно сделав осязаемым этот кусочек пространства, и Грофилд увидел ее лицо, бледное и испуганное.

Отец протянул ей карточку, и она прочла вслух:

— Что ты сделал?

Граф Жан де Х…
Полковник Первого кирасирского полка


— Получил фору. Пусти-ка меня за баранку. Она передвинулась, и он влез в машину, запустил мотор, захлопнул дверцу, но фары включать не стал. Впереди колыхалось красно-желтое зарево. Он поехал в ту сторону, более-менее держась дороги.

Чем-то взволнованная, мать на минуту замолчала.

«Понтиак» горел, будто полено, которое сжигают на святки. В мутном свете фигуры суетившихся вокруг него людей были похожи на размахивающих руками героев мультфильмов. Они заметили пронесшийся мимо «датсун» и бросились в погоню. «Мерседес», переваливаясь, тащился к дороге, будто барсучья гончая с перебитыми ногами.

– Так, значит, это… – промолвила она наконец.

— Пригнись! — крикнул Грофилд. — Пригнись! Они пронеслись мимо, втянув головы в плечи. Грофилд давил на газ. Выстрелов они не слышали, но в окнах появились дырки, что-то глухо ударило по дверце.

– Точно, – подтвердил отец, – это как раз тот славный полк, что под Райхсхоффеном…[29]

Но вот все позади. Грофилд включил фары и увидел, что дорога сворачивает налево и идет в гору.



— Боже мой! — воскликнула Элли, глядя на маячившую сзади красную точку. Вскоре и она исчезла из виду.

Начиная с этого незабываемого дня переход через первое имение превратился для нас в праздник.

— Акапулько, — сказал Грофилд.

Привратник – он же ветеран войны – настежь открывал перед нами ворота; тотчас откуда-то появлялся Владимир и забирал у нас тяжелые вещи. Затем мы направлялись к замку поздороваться с полковником. Он угощал нас леденцами с лакрицей и несколько раз приглашал пополдничать. Однажды отец принес ему книгу, даже не книгу, а разрозненные листы, обнаруженные им у старьевщика: в них повествовалось о битве при Райхсхоффене, с иллюстрациями и планами. Фамилия полковника стояла там на почетном месте, и мой отец, считавший себя противником решения проблем военным путем, долго оттачивал три цветных карандаша, а потом обвел ими те страницы, на которых автор воздавал хвалу отважному «Первому кирасирскому полку».

ЧАСТЬ III

Старый вояка был тем более заинтересован книгой, что отнюдь не одобрял трактовки событий, представленной автором, о котором он судил как о человеке, «явно на своем веку ни разу не водрузившем на седло свои гражданские ягодицы», и тотчас приступил к сочинению повествования о том, как все было на самом деле.

Глава 1

Каждую субботу, провожая нас по своему парку, он срывал по пути большие красные розы – это был сорт, выведенный им самим и названный «Розы короля». Срезав шипы с помощью маленьких серебряных ножниц, он преподносил букет матери в минуту расставания и всякий раз заставлял ее зардеться. Она никому не доверяла розы и в понедельник утром забирала их с собой в город. Всю неделю, чуть поникнув головками, они алели в белоснежной глиняной вазе на столике в углу столовой, и наш республиканский дом был как будто пожалован королевской милостью.

АКАПУЛЬКО. Пятница, 7.45 утра

Замок Спящей красавицы никогда не вызывал у нас страха. Отец в шутку говорил, что ему страсть как хочется переселиться сюда на время каникул. А мать боялась повстречаться тут с призраками.

Губернатор Люк Харрисон вышел из коттеджа на солнышко, поглазел немного на синее-синее море, потом уселся за столик, накрытый для него у бассейна. Вода в бассейне тоже была синей, но с зеленоватым оттенком. Два официанта принялись подавать завтрак.

Мы с Полем несколько раз пытались открыть ставню на цокольном этаже, чтобы увидеть Спящую красавицу в окружении неподвижных рыцарей. Но дубовые доски были слишком толстыми для моего школьного ножичка с жестяным лезвием.

Губернатор был высок, крепко сбит, а физкультура и сила воли вот уже много лет помогали ему поддерживать хорошую форму. Портной в нем души не чаял: хоть один клиент не вынуждал его изощряться, придумывать одежду, которая приукрашивала бы фигуру. Основными достопримечательностями его лица были модный квадратный подбородок и удивительно честные голубые глаза. Нос, возможно, был чуть коротковат, а губы слишком тонкими, но в общем и целом выглядел он именно так, как и должен был выглядеть политикан, тяготеющий к государственной деятельности, бывший губернатор и человек, по-прежнему сохранявший влияние в высших партийных эшелонах, но отнюдь не незаменимый.

Однажды, заглянув внутрь через какую-то щель, Поль увидел-таки огромного повара в окружении восьми поварят: все они застыли перед вертелом с диким кабаном. Я, в свою очередь, припал к щели, но ничего не смог рассмотреть.

Завтракая и поглядывая на море, губернатор старался не думать о прошлых разочарованиях, о теперешних опасностях, о неуверенности в будущем. Тревожное пробуждение, тревога во время еды, тревога из-за собственной беспомощности — все это вредно отражалось как на телесном, так и на душевном здоровье.

Описание Поля настолько точно соответствовало одной из иллюстраций Вальверана, художника довольно осведомленного, что я вдруг учуял, или мне только померещилось, застарелый дух жареного мяса и необычный, полный тайны запах остывшего дыма, который растревожил меня.

А вот третий замок – замок нотариуса – приберег для нас неожиданный и не очень приятный сюрприз.

Отель «Сан-Маркое» был самым подходящим местом, чтобы развеять тоску, а завтрак таял во рту. «Сан-Маркое» считался отелем, но на самом деле был чем-то большим, чем просто гостиница. Главный корпус, стоявший на склоне, был двухэтажный, аляповатый, со множеством столовых, игровых залов, контор и так далее. Постояльцы жили в зданиях поменьше, разбросанных по склону крутого холма позади главного корпуса и соединенных между собой пестрыми дорожками из сланца. Это были квадратные двухэтажные домики на четыре номера каждый, длинные приземистые бунгало на два номера и коттеджи на одну семью — в одном из них сейчас остановился губернатор, а по соседству, в таком же, все еще спал доктор Фицджералд.

Однажды мы проходили мимо изгороди в том месте, где она была более редкой, чем в других местах, как вдруг раздалось:

– Эй, вы куда идете?

Все эти здания удачно вписывались в рельеф каменистого склона, они были оштукатурены и окрашены в розовый цвет. Перед каждым располагался небольшой бассейн, выложенный розовым кафелем.

Громкий и рассерженный окрик привел нас в ужас.

Рядом с главным корпусом стояли переоборудованные «джипы», называемые «пляжными багги». Розовые, под розовато-голубыми жестяными крышами. Любой гость «Сан-Маркоса» имел право бесплатно пользоваться одним из этих багги, и они то и дело сновали туда-сюда по Акапулько.

Прямо на нас, потрясая вилами, чуть не бегом надвигался крестьянин лет сорока. У него была густая шапка кудрявых волос и черные усища, ощетинившиеся, как у кота.

Сам город Акапулько был построен на полого изогнутой полоске песка в горной теснине. Горы окружали его с трех сторон, будто темно-зеленый театральный занавес, над ними нависло светло-голубое тропическое небо, а с четвертой стороны, с юга, простиралась бескрайняя синяя ширь Тихого океана. Отсюда, с холма на восточной окраине, открывались самые лучшие виды, и губернатор с удовольствием глазел на море, поглощая завтрак.

Отец, испугавшись, сделал вид, что не видит его, и продолжал что-то писать в записной книжке – нашей охранной грамоте, – но нападавший был объят настоящей яростью: словно разъяренный конь подлетел он к нам, я почувствовал, как задрожала рука матери, которую я сжимал, а Поль в испуге нырнул в кусты.

Два официанта, один — мексиканец из Чильпансинго, второй — эмигрант из Герреро, сбежавший восемь лет назад от тайной полиции генерала Позоса, подавали еду ловко и молча. Губернатор даже не замечал присутствия официантов.

Намеревавшийся уложить нас всех на месте человек остановился в четырех шагах от нас. Подняв вилы высоко над головой зубьями вверх, он воткнул рукоять в землю. Затем, растопырив руки, стал неистово махать ими и вплотную приблизился к отцу, судорожно дергая головой. И при этом его уста, на которых выступила пена, источали елей:

За кофе и сигарой — первой за день, — которыми завершился завтрак, он впервые обратился мыслями к обуревавшим его тревогам. Во-первых, Эдгар, во-вторых, его дура-дочь, в-третьих, Хуан, в-четвертых, молодой Боб и, в-пятых, его виды на будущее. Все было так неопределенно, зыбко, сложно, излишне запутанно и беспорядочно.

– Вы только не бойтесь. Хозяева смотрят на нас. Они у окна второго этажа. Надеюсь, старик скоро откинет копыта, однако с полгодика еще продержится.

Затем, подбоченясь и грозно наклонившись над моим отцом, он стал теснить его.

Почему бы старому ублюдку просто не умереть своей смертью, да и дело с концом? Это было бы проще всего, это принесло бы всем им освобождение. И не надо думать, как поддержать в Эдгаре боевой настрой, не надо бояться, что Эллен Мэри все испортит, что Хуан отвернется от губернатора, а Боб, который совсем рядом, догадается о том, что происходит на самом деле.

– Когда эти окна открыты, здесь не ходите. Лучше идите низом, вдоль поля с помидорами. Дайте мне вашу записную книжку, он требует, чтобы вы предъявили документы и я переписал вашу фамилию и адрес.

Но ничто не бывает легко и просто. Попыхивая сигарой, вглядываясь в морской простор, но давно ничего не видя перед собой, губернатор все мусолил мысль о том, что в жизни ничего не бывает легко и просто, что ни одно деяние не может быть во всех отношениях добрым или во всех отношениях дурным, что…

С этими словами он вырвал записную книжку из рук отца, который не очень уверенно начал было: «Меня зовут…»

И все эта девица, надо ее найти, схватить, спрятать, пока дело не будет сделано и не станет достоянием истории. Тогда все другие тревоги отойдут на задний план, обретут свой действительный масштаб. Но девицу надо найти во что бы то ни стало.

– Вас зовут Эсменар Виктор, улица Республики, дом двадцать два. А теперь бегите, да так, чтобы было на что посмотреть!

В пять утра его разбудил истеричный звонок Хоннера. Девчонка и этот неведомо где подцепленный ею гастролер прорвались в Игуалу и теперь ехали на юг. Длина дороги составляла двести пятьдесят миль, но она была узкой, извилистой и проходила через самую дикую горную страну в мире: вряд ли они преодолеют ее быстрее, чем за семь часов, а значит, сюда прибудут не раньше десяти.

Указательным пальцем вытянутой руки он со свирепым выражением лица указывал нам путь к свободе. Пока мы ускоренным шагом удалялись, он, сложив ладони рупором, угрожающе закричал:

Едва ли они доберутся так далеко. Губернатор велел Хоннеру сделать то, что ему следовало сделать в первую очередь: позвонить своим людям здесь, в Акапулько, и попросить их отправиться на север, как только рассветет. Если Хоннер будет ехать с севера, а остальные — с юга, они схватят девчонку где-то на полпути, возможно, меньше, чем через час. А может, уже схватили, просто поблизости нет телефона, и неоткуда позвонить.

– И чтоб я вас здесь больше не видел, потому что в следующий раз я буду стрелять!

Эта мысль взбодрила его. Бросив взгляд направо, он увидел приближавшегося со стороны соседнего коттеджа Эдгара Фицджералда и улыбнулся. Нынче утром доктор выглядел изнуренным, костюм висел мешком на мощном теле, седые волосы были растрепаны. Тем не менее, опускаясь на соседний стул, доктор сказал:

Как только мы оказались в безопасности с другой стороны ограды, мы остановились, чтобы поздравить друг друга с удачей и вдоволь посмеяться. Отец, сняв очки, отер пот со лба и принялся философствовать:

— Не надо так на меня смотреть. Люк. Сегодня я в полном порядке.

– Таков уж народ: его недостатки проистекают от невежества. Но сердце у него доброе, как хлеб насущный, а сам он великодушен, какими бывают только дети.

— Хорошо. Ты превзошел все мои ожидания. Хочешь кофе?

Между тем дети, то есть мы с Полем, приплясывали на солнце и с сатанинской радостью пели:

— Нет. Есть новости?

– Он вот-вот откинет копыта! Он вот-вот откинет копыта!

— Ни словечка. Может, она и не в Мексике вовсе. Скорее всего она в Нью-Йорке, занимается самоедством. Она объявится после того, как все это закончится.

Начиная с этого дня крестьянин с вилами (его звали Доминик) с распростертыми объятиями встречал нас по субботам.

Врач покачал головой.

Мы всегда проходили низом, вдоль поля с помидорами, и неизменно заставали Доминика за работой: он то обрабатывал виноградник, то полол картофельное поле, то подвязывал помидоры.

— Она никогда не простит меня, Люк, я знаю. Я уже смирился с этой мыслью. Она никогда не поймет и не простит меня. — Мимолетная улыбка получилась весьма кислой. — Ты ставишь меня перед горьким выбором, Люк, — заявил доктор. Глаза его покраснели, как после бессонной ночи.

Отец, сообщнически подмигнув ему, здоровался с ним:

— Мы исполняем свой долг, — ответил губернатор. Эта фраза набила оскомину, он повторял ее раз пять во время споров, когда убеждал Эдгара, а потом поддерживал в нем это убеждение. К этой фразе, по мнению обоих, и сводился весь их спор.

– Семья Эсменар от души приветствует вас.

Врач кивнул.