– Ронни, я не знала, что у нее застряли волосы, клянусь! Я думала, что она, как обычно, ревет без причины. Потом кто-то подошел ко мне и сказал, что ее волосы застряли в тележке. Я понятия не имела.

– Но она шла рядом с тобой.

Эми закатила глаза.

– Ронни, сначала попробуй проработать целый день, потом забери детей из детского сада, затем сходи в магазин, пытаясь понять, что приготовить на ужин, и это при постоянном недосыпе, вот тогда и расскажешь, на что я должна обращать внимание. Я уже собаку съела на том, как ее угомонить при необходимости.

– Но, Эми…

Он показал на экран.

– Слушай, когда мы вошли в магазин, она не переставая трясла волосами рядом с тележкой. Я велела ей прекратить, но она не послушалась. И волосы каким-то образом намотались на ручку. А я решила, что она в очередной раз устраивает истерику. Как только кто-то мне сообщил, я остановилась и распутала ее волосы. И где это на видео? Как я ей помогла? – Эми начала обмахиваться рукой, задыхаясь. – Мне пришлось выдернуть клок волос, а когда мы пришли домой, я расчесала ее и подровняла волосы. Клянусь.

– Эми, не имеет значения, что ты сделала потом. Важно лишь то, как ты выглядишь.

Он снова покачал головой, как разочарованный дедушка, и повернулся обратно к компьютеру.

– Ничего не понимаю. Откуда взялось это видео? Почему вдруг кто-то выложил его через несколько месяцев после того, как мне в первый раз предъявили обвинение?

– Понятия не имею. Возможно, потому, что все другие зацепки растаяли. Когда возникли разговоры о Монтане и Небраске, люди посчитали, что Эмму похитили. Но теперь полиция снова обратила внимание на тебя, так что… Ты же знаешь, в наше время все ходят со смартфонами. И снимают все подряд.

– Но ведь это действительно похищение. Я не сделала ничего плохого.

– Нужно немедленно заняться защитой. Ты должна выступить с заявлением.

– Что?! – ощетинилась Эми. – Я не стану делать заявление относительно того, что случилось несколько месяцев назад. Да и вообще это чепуха! Я остановилась через секунду после того, как этот козел перестал снимать видео! Я даже не знала, что нас снимают. Это вообще законно? – Она сжала сумочку на коленях. – Ненавижу, как теперь устроен мир! Можно подстроить все так, что якобы кто-то делает что-то не то, а потом можешь его осуждать, писать комментарии, буквально распинать, а, между прочим, материнство – это самая тяжелая работа…

– Люди считают, что ты убила свою дочь, Эми. А видео лишь подтверждает эту версию. Как ты не понимаешь? – Он провел рукой по нахмуренному лбу. – А теперь еще начнут приставать к Ричарду, чтобы нарыть побольше подобного. Ничего хорошего не жди. Неужели ты не видишь? Неужели не понимаешь, в каком трудном положении оказалась? И что теперь все настроены против тебя?

Он плеснул неприятную и холодную правду в лицо Эми как ушат ледяной воды.

– Прости, Ронни. Да, ты прав. – Она скрестила ноги и снова выпрямила их, борясь с желанием ухватиться за лодыжку. – А что теперь делать с Ричардом?

Ронни пошелестел бумагами и откашлялся.

– Ну, он… Он мучается, Эми. Сильно мучается.

– Умоляю, Ронни. Хватит ходить вокруг да около. Просто скажи.

Эми знала, что Ричард ей не верит. Как-то ночью на прошлой неделе Эми заметила, как он пялится на нее, натянув одеяло до самого подбородка. Теперь он спал с бейсбольной битой у кровати. И постоянно рыдал – в душе, за кофе, натягивая носки. Фрэнк обратил его в свою веру. Ричард поверил Фрэнку, а не ей.

– Он хочет получить опеку над Робби.

Эми судорожно вздохнула и пошарила в сумочке в поисках таблеток от кашля. Ментол успокоил горло и открыл носоглотку.

– А у него это получится?

Ронни неловко пожевал губу и пожал плечами.

– Ну, по правде говоря, учитывая все происходящее… Да, у него получится.

Эми уронила голову и вздохнула, случайно всосав леденец в горло. Она схватилась за шею и закашлялась, но леденец прилип. Она встала и откашлялась со всех сил. Синяя пастилка выскочила изо рта и приземлилась на запястье Ронни.

– Ох, Ронни, прости ради бога. Я поперхнулась. Я…

Она закатилась смехом, глядя на синюю мятную пастилку, покачивающуюся на стареющем загорелом запястье адвоката. Тот улыбнулся, подцепил леденец бумажным платком и выкинул в мусорное ведро.

– Ничего страшного, Эми. Ты как? Принести воды?

По ее щекам хлынули слезы, и она рухнула в кресло, хохоча и раскачиваясь взад-вперед, пока чуть не описалась.

– Я сейчас вернусь. Подожди минутку. Я принесу тебе воды, хорошо?

Эми задыхалась. Все вокруг считают ее убийцей. Ее – убийцей! Муж хочет с ней развестись и забрать сына. Всего за несколько месяцев ее жизнь полностью изменилась. Разве не этого ей всегда хотелось?

Через несколько минут вошел Ронни со стаканом воды, Эми поблагодарила и взяла воду.

– Прости за то, что я устроила. Не знаю, что на меня нашло. Я не смеялась уже… Боже, даже не знаю, когда я в последний раз смеялась.

– Ничего страшного, Эми. Каждый по-своему справляется с подобными ситуациями.

Ронни что-то набрал на клавиатуре компьютера.

Не обнаружив подставку, Эми поставила стакан прямо на стол красного дерева, чисто из вежливости подложив под него лист бумаги.

– Можно тебя кое о чем спросить?

– О чем?

Ронни нажал на «Ввод» и посмотрел на нее с кривоватой улыбкой – в результате случившегося несколько лет назад инсульта его лицо слегка перекосилось в левую сторону.

– Ты думаешь, что это я убила Эмму?

Теперь засмеялся Ронни.

– Конечно, нет, Эми. Я знаю тебя целую вечность. Да, характер у тебя непростой, и ты не всегда показываешь себя в лучшем свете, но я знаю, что ты никогда не убила бы ребенка.

Она с облегчением откинулась назад.

– И как же теперь доказать это остальным?

– Слушай. – Он подался вперед. – Это ведь моя работа, правда? Пока что у них ничего нет. Они перекопали твой задний двор. Взяли образцы ДНК. Искали в реках, озерах, лесах – везде, куда ты могла бы доехать за три часа. И ничего не нашли. Есть только соседка, видевшая ссору, в которой ты уже призналась. Ты честно рассказала обо всем. Ну, не считая того видео. Клятого видео. Но с этим мы разберемся. Обязательно. – Он снова повернулся к компьютеру, что-то прочел и посмотрел на нее. – Если бы ты была виновна, а я знаю, что ты невиновна, то не стала бы описывать свои отношения с дочерью в таком неприглядном виде. Не стала бы так откровенничать насчет…

– Насчет чего?

Ронни отмахнулся от этой мысли и снова начал печатать.

– Ты знаешь, о чем я. Пощечина. Тем вечером. И все остальное.

– И что теперь? Я чувствую себя как на судилище. Что мне делать? В смысле, в самом деле будет суд?

При мысли о суде присяжных ее затошнило.

– Нет, не будет никакого суда, если только они не найдут железные улики против тебя. А я этого не допущу. Обещаю.

Она кивнула. Хоть кто-то на ее стороне. Хоть кто-то готов поддержать. Хоть кто-то ей верит, а это необходимо, чтобы выбраться из этого положения живой.

* * *

По пути домой Эми заехала в магазин, чтобы купить яйца, сыр и батон хлеба. Ей хотелось сделать французские тосты с сыром, но сырная лавка Вирджинии была закрыта, и ей придется довольствоваться дешевыми продуктами и дрянным фильмом. К черту диету. Робби был с Ричардом, и Эми впервые после рождения детей будет дома одна. Она бросила в тележку буханку хлеба и свернула в молочный ряд, и тут рядом кто-то хмыкнул. Она повернулась и увидела мамашу из школы – та пялилась на нее, стиснув челюсти.

– Я могу вам чем-то помочь?

– Вам должно быть стыдно!

Эми посмотрела на сыр и масло в руках.

– За это? Могло быть и хуже. Я уже растолстела.

Она взяла с полки еще масла и мягкого сыра и плюхнула в корзину.

Женщина одернула свитер и пошла прочь, оставив свою тележку поперек прохода. Эми сдвинула ее своей тележкой, взяла еще чего-то и направилась к кассе.

Кассирша болтала с мужчиной, который стоял впереди, но, когда Эми выложила продукты на ленту, женщина не произнесла ни единого слова. Эми сама отнесла покупки в машину, мальчишка у кассы не предложил помощь. По борту машины растеклись три брошенных яйца. Эми осмотрела парковку, кипя от стыда и гнева. Она села в машину и заперла двери. Дыхание вырывалось со всхлипами.

Когда она рожала Робби, схватки начались на парковке. Эмма гладила ее по животу, просила дышать ровно и делать «уплажнения». Эмма была еще так мала, но в ту минуту Эми решила, что может быть хорошей матерью, что станет хорошей матерью. Это был редкий и такой прекрасный момент, каждая частичка ее тела помнила маленькие ручки Эммы на огромном животе.

Эми откашлялась, включила заднюю передачу и убедилась, что двери заперты. Ехать домой было страшно – она не знала, что ее там ждет. Может, стоит купить пистолет?

А когда она свернула к дому и фары высветили детский домик на заднем дворе, то у нее внутри вспыхнула прежняя надежда, как и всегда, когда Эми сюда приезжала: может, сегодня вечером Эмма вернется.

Она выскользнула из машины, на цыпочках дошла до детского домика и открыла дверь. Внутри лежал слой грязи. От пластика воняло плесенью и одиночеством. Глаза защипало от слез. Ей нужен был только один шанс, шанс начать все сначала, шанс стать лучше.

Всего один шанс сделать все как надо и показать всему миру (и себе самой), что она стала лучше.

Сара

после

Я вылезла из машины и разрешила Эмме пойти на детскую площадку. Стайки детей визжали, карабкались и носились друг за другом. Мы находились где-то в Канзасе. Эмма сразу побежала к качелям, схватилась за металлические цепи и устроилась на горячем резиновом сиденье. Потом наклонилась вперед и начала раскачиваться, сгибая и разгибая ноги. Я размяла затекшие ступни, которые уже начало покалывать, и сделала большой глоток кофе. Мы проехали столько миль, что я уже потеряла им счет.

Покидать Чикаго было мучительно. Меня удивило, что я так привязалась к человеку, которого только что встретила. Когда я обняла Райана на прощание, мне захотелось все ему рассказать. Рассказать о матери. О том, что я сделала. Мне хотелось, чтобы он помог. Хотелось везде ездить вчетвером, вместе объедаться пиццей, бродить по Чикагскому институту искусств, аквариуму Шедда и планетарию Адлера. Собирать ланч и устраивать пикники в Грант-парке. В общем, вести нормальную жизнь.

Я улыбалась, глядя, как Эмма раскачивается вверх и вниз, набирая высоту и скорость. Мне предстояло принять столько решений, но наблюдать за ней вот так – это было что-то особенное. Когда я смотрела на нее, меня переполняла радость. Наша с ней жизнь была полна неопределенности, но отношения чисты. В кармане загудел телефон. Отец.

«Ты что-нибудь решила? Мама очень хочет тебя увидеть».

Пока мы перебирались на новое место, отец беспрерывно названивал. От меня не ускользнула ирония ситуации – мы были в Канзасе и легко могли доехать до Колорадо. Я размышляла, что значила бы для меня встреча с матерью. Поднимут свои уродливые головы все былые обиды, все ненужные воспоминания. Я задумалась о матери Эммы. Заслуживает ли она второй шанс? А моя мать? Заслуживают ли все матери шанс исправить свои дурные поступки?

Эмма спрыгнула с качелей. Она не рассчитала и упала, но тут же вскочила и отряхнула коленки.

– Ты как, не ушиблась?

Она подняла большой палец вверх и побежала к лестнице. В голове крутилось слишком много информации. Мысли об Эми, которая стала главной подозреваемой. О номерах моей машины, покупке новой, Райане, официантке, моей матери – обо всем.

Эмма съехала с горки, и из-под подошв разлетелись опилки, когда розовые кеды коснулись земли. Она помчалась вправо, а мой взгляд переместился на деревья, велодорожку и скейт-парк на небольшом холме. Мелькали яркие скейты, колеса скрипели по бетону. Эмма смотрела, как подростки в шлемах и шортах скользят по склонам и тонким металлическим балкам, выделывая разные трюки.

Я снова отпила кофе. Мы не можем постоянно находиться в бегах. Я не могу бросить свой бизнес. Не могу избегать своего отца. И спокойно относиться к тому, что Эми могут посадить, если я не вмешаюсь. Я потянула спину и шею и почти коснулась подбородком груди, когда опустила голову, а потом задрала ее к облачному небу. Я снова перевела взгляд на детскую площадку, где дети гонялись друг за другом кругами, как голодные акулы. Эмма снова забралась на горку и терпеливо ждала своей очереди, пока дети толкали друг друга, пытаясь пробиться к спуску. Мы слишком часто мыли Эмме волосы, так что белокурый тон слегка выцвел. Она носила бейсболку, и концы коротких волос прятались под нее, убранные в небольшой хвостик.

Я вздрогнула, когда за ней следом съехал какой-то мальчик, ударив ее локтем по голове. Эмма потерла голову, поправила бейсболку и побежала к змейке, по которой можно было проползти насквозь. Одна женщина, прижимающая к груди малыша, крикнула своему сыну, чтобы был аккуратнее. Она бросила на меня извиняющийся взгляд, но я только махнула рукой.

– Бывает, – сказала я.

Телефон снова пиликнул – пришло новое сообщение, я вздохнула и вытащила телефон из кармана.

«Хорошо. Сообщи подробности. Посмотрим, что из этого получится».

Я отправила ответ, не подумав как следует. Одно решение принято. Следующее. По извилистой дорожке проезжали велосипедисты, несколько бегунов делали растяжку на траве. Эмма помчалась к густому кусту за моей скамейкой и зашуршала листьями.

– Держись у меня на виду, Эм, договорились?

Она появилась из кустов и попила воды.

– Я есть хочу.

Я открыла плошку с завтраком и высыпала в ее ладошки несколько долек апельсина и горстку крендельков. Эмма разом закинула апельсины и крендельки в рот и громко их пережевала.

– Тебе здесь нравится?

– Угу. – Она слизнула брызнувший на запястье сок и бросила в рот еще один крендель. – Можно здесь еще побыть?

– Конечно.

Она опять умчалась, а я расслабленно наблюдала за ней, пытаясь прояснить мысли. Сколько раз я спрашивала себя, как поступить правильно, будто существовал четкий и определенный ответ. Но его не было. Конечно же, мне хотелось оставить ее у себя. Но неужели я лишу Эми второго шанса? Который мне хотелось бы получить, окажись я на ее месте.

Меня снова начал душить страх, но я приказала себе успокоиться. Отдать ее? И никогда не узнать, что с ней происходит? Попрощаться? Нет. Я покачала головой, проглотила остаток кофе и выбросила бумажный стаканчик в мусорку.

Рядом с нашей машиной на парковке остановилась «Тойота Королла». Я вгляделась в нее чуть пристальнее. За рулем сидел бородатый мужчина и смотрел на детей. Под его глазами набрякли темные круги. В машине детей не было. Может, его ребенок играет на площадке? Я шагнула обратно к скамейке, и с дерева слетели несколько листьев. Я подошла к стволу и посмотрела на паутину спутанных ветвей. Наверху ствол обнимал мальчишка в неопрятной тенниске и красных шортах. Он хныкал.

– Ты как там?

– Я не знаю, как слезть!

Я нашла глазами Эмму, убедилась, что с ней все в порядке, и огляделась в поисках родителей мальчика.

– Наступи вон на ту ветку, хорошо? Ты не упадешь, обещаю.

Нога мальчика задрожала, но он нащупал нижнюю ветку и уцепился за ствол. И, в конце концов, оказался в пределах досягаемости. Я помогла ему соскользнуть вниз по коре, и он мягко шлепнулся на траву. Мальчишка бросился бежать, а я села обратно на скамейку.

Подошла мама с малышом.

– Спасибо вам. У меня здесь трое мальчишек, я за ними не поспеваю.

– Не стоит благодарностей.

Никто не сомневался, что я мама. И я чувствовала себя в этой роли так естественно и легко, несмотря на обстоятельства. Но ребенок принадлежит матери, таков закон природы. Неважно, как сильно я ее люблю, как сильно хочу, чтобы она осталась со мной, насколько хорошо о ней забочусь.

Мужчина в машине завел двигатель, и я вздрогнула. А сумеет ли Эми защитить Эмму от незнакомцев? Обратит ли она внимание?

По коже побежали мурашки. Пришла ясность, сладкая и болезненная, но я пока не была готова ее принять. Я задумалась о том, каково будет вернуться домой без нее. Что меня там ждет. Я знала, как будет просто погрузиться в привычную рутину, раньше времени зарыть себя в могиле, одержимо занявшись работой. Командировки, сделки, работа с раннего утра и до позднего вечера. За такое короткое время я пробудилась, увидела другие стороны жизни, не имеющие никакого отношения к моему бизнесу.

Я написала письмо Хэлу с окончательным ответом и перечитала его несколько раз, прежде чем отправить. И это было правильное решение. Разумное.

Телефон снова тренькнул. Это был адрес дома, где жила мать. Я посмотрела его на карте и просчитала, сколько времени займет дорога. Недолго. Я подозвала Эмму, и она стремглав примчалась, с вымазанными в грязи руками.

– Я делаю пироги из глины! – возвестила она.

На ее щеках зажглись крохотные круги румянца, и я поцеловала ее в лоб.

– А я могу тебе помочь?

– Давай! Сюда! Я покажу тебе кухню.

Я пошла за ней к дереву, у которого еще не подсохла грязь после дождя. Села рядом с Эммой, вспомнив о влажных салфетках, заткнутых в машине между пассажирской дверью и сиденьем. Ладно, позже почистимся.

– Хорошо, говори, что мне делать.

– Нужно начать с главных компонентов.

– С каких?

– Глина, глина и еще немного глины. Именно в таком порядке.

Я засмеялась, скатывая глину в ладонях, придавая ей форму и похлопывая, пока не получится идеальный кружок. Я столько дала зароков. Когда она нашлась в Чикаго, я пообещала, что поступлю правильно. Давала обещания, когда столкнулась с полицейским, с Райаном, когда читала новости в Google. Но не сдержала обещаний.

Я добавила побольше сухой глины к влажной и попыталась слепить «пирог». Он рассыпался бурой крошкой на моих бедрах.

– Ой-ой-ой. Придется тебе начать сначала. Дай покажу, как я делаю, чтобы они не ломались.

Я отдала свои руки во власть ее пальцев. И вспомнила, как мы оттирали грязь с ее ладошек в июне. И прикладывали лед к распухшей щеке. Первый наш робкий разговор. Как будто в другой жизни. В горле у меня встал комок.

Мне так хотелось продлить эти мгновения рядом с ней, хотя бы еще чуть-чуть, как можно дольше.



сейчас

Мы останавливаемся у нужного дома. Я дважды проверяю адрес.

– Так кто здесь живет? – спрашивает Эмма.

– Моя мама.

– А ты с ней больше не живешь?

Невинный вопрос разрывает мне сердце.

– Нет, солнышко. Вообще-то моя мама ушла, когда я была маленькой. Я очень давно ее не видела.

– Почему? Она уехала в командировку?

– Что-то в этом роде.

Я глушу двигатель и барабаню пальцами по рулю. Мне не хочется туда идти. Не хочется здесь оставаться. Но я приехала сюда ради отца, а не ради нее, потому что после того, что она сделала, я уже никогда не перестану ее ненавидеть.

Своим сотрудникам я сказала, что собираюсь найти свою мать, и вот мне представилась возможность и впрямь это сделать. Это не исправит того, что я совершила, и всех последствий, лишь сделает часть моей истории правдивой… пусть и совсем маленькую часть. Сейчас – мой единственный шанс навсегда с этим покончить, ублажить папу, дав ему хоть что-то после того, как он столь многого лишился.

Я быстро обрела способность двигаться дальше, потому что дети есть дети, отец же бо́льшую часть жизни просидел в печальном доме, превратившись в закоренелого алкоголика, и ждал ее возвращения. Неважно, что она не знала, где мы живем. Неважно, что он никогда ее не искал. Он не задумывался о таких мелочах. Просто сдался. Он считал себя жертвой и надеялся, что она каким-то образом его найдет. И вся эта боль просто в один момент упала с его плеч от эйфории после ее звонка, как будто и не было двадцати пяти лет кошмара. Похоже, он забыл одну самую важную деталь: она хотела видеть меня, а не его.

Я прошу Эмму подождать в машине. Мы достаточно времени провели в дороге, и она знает, чего нельзя трогать и чего нельзя делать. Я запираю двери, приняв решение, что не зайду в материнский дом. Останусь на пороге и выслушаю ее, а потом вернусь в машину и уеду отсюда. Я оборачиваюсь, чтобы включить электронную игру, и Эмма тут же погружается в нее, позабыв обо всем остальном. Я оставляю двигатель работать, устанавливаю кондиционер на максимум и чуть приглушаю музыку, потому что снаружи жарко, и мне не хочется, чтобы Эмма нас слышала.

Я разглаживаю майку и смотрю на скромный дом, похожий на тот, в котором я выросла. Интересно, есть ли у нее муж, приятель или даже дети? Эта мысль словно пощечина. Неужели у меня есть брат или сестра? Но я заставляю ноги двигаться к дому просто потому, что хочу поскорее с этим покончить.

Все годы ее отсутствия я никогда не воображала, что приду к ней. Я представляла, что каким-то образом ее увижу – в фильме, если она все-таки стала актрисой, или случайно в кафе, – но никогда не представляла встречу в ее новом доме, где она устроила свою жизнь без меня.

Я подхожу к ступенькам крыльца и поворачиваю голову, убедившись, что Эмма по-прежнему в машине, пристегнута и играет. Потом надеваю солнцезащитные очки и стучу. И вдруг снова превращаюсь в ребенка. Глупого ребенка, пристающего к женщине, которой он не нужен. Я всегда только отнимала у нее время.

Она открывает, прежде чем мои пальцы успевают прикоснуться к двери, и покачивается взад-вперед, а на ее лице написано желание меня обнять, но, зная, что мы и раньше мало обнимались, она все-таки не решается. Она по-прежнему потрясающе красива, что и приятно, и раздражает. У нее классическое лицо, как будто она родилась не в ту эпоху. Вероятно, именно поэтому она с такой одержимостью любит старых кинозвезд. Ее волосы, все еще каштановые, собраны сзади в хвост, и никакой косметики, только ярко-красная помада на губах. На ней маленькие черные очки и серая футболка, узкие джинсы и дорогие сандалии. Выглядит она утонченной, но расслабленной, не как вечно напряженная и взвинченная женщина, с которой я выросла. И пока она поглощает меня глазами, я не могу подобрать нужные слова.

– Боже мой, Сара. Это и правда ты?

Чтобы снизить напряжение, мне хочется пошутить насчет того, что блондинки выглядят привлекательнее, но я не могу и просто киваю. И тогда она все-таки меня обнимает. От нее пахнет фрезиями. Я закрываю глаза и вспоминаю миллион мелочей, которые были совсем не так уж плохи, все они сложены где-то у меня внутри, как причудливые оригами.

– Прекрасно выглядишь, – выдыхает она и отстраняется, оценивая меня. Потом быстрым кивком подтверждает, что я выгляжу приемлемо. – Входи же, входи. На улице такая жара.

Я качаю головой и бросаю взгляд на машину.

– Не могу.

Она заглядывает мне через плечо и смотрит на стоящий футах в двадцати «Форд», в котором через лобовое стекло видит макушку Эммы.

– Вот это да! – Она прижимает тонкую ладонь к губам, и я вижу под прозрачной белой кожей синие вены. – Это же… это твоя дочь? Ох, Сара. Я уже бабушка? Роджер мне не сказал.

Когда с ее губ слетает отцовское имя, я возвращаюсь к действительности и вспоминаю, с кем имею дело. Я выпрямляю спину.

– Послушай, я здесь только потому, что он попросил тебя навестить. Я не собираюсь возобновлять отношения или что-нибудь в этом роде. Я просто… Неприятно это говорить, но я не хочу видеть тебя в своей жизни. Я здесь только ради папы.

С губ рвется миллион вопросов. Куда ты уехала? Где была? Ты когда-нибудь хотела вернуться? А позвонить? Найти нас? Но я молчу, потому что не хочу выстраивать новые драматические отношения, похожие на ту кирпичную стену, что осталась за спиной. Я просто смотрю на нее и дышу, а потом отхожу на шаг назад, чтобы загородить ей Эмму, перетянувшую все внимание на себя.

– Она такая красавица, Сара. Вся в тебя.

Мне хочется рассмеяться от ее наивности и фальшивого комплимента несуществующей внучке. Если бы только она знала, что со мной сотворила.

– Хватит, Элейн. Я серьезно. Прекрати. Просто скажи, чего ты хочешь. Зачем ты позвонила папе? И почему именно сейчас?

– Я… – Она вздрагивает, поправляет очки и скрещивает руки на груди. – Ты точно не хочешь зайти хотя бы на секунду?

Я молча качаю головой.

– Наверное, хотелось узнать, как он поживает. Все эти годы я думала о вас. Все эти годы. Читала о твоей компании. И мне так хотелось сказать тебе, что я тобой горжусь.

Вот оно что. Я была права. Дело в деньгах.

– Конечно, это тебя не касается, но дела у меня идут хорошо. Это все?

Я собираюсь уходить. Мне хочется поскорее покинуть этот дом, оказаться подальше от нее, но она берет меня за локоть.

– Прошу тебя, Сара. Не будь так жестока.

Я резко разворачиваюсь.

– Я? Жестока? Что ты подразумеваешь под «жестокостью», Элейн? То, как ты превратила мое детство в сущий ад или как ты бросила восьмилетнюю дочь и мужа, который тебя боготворил?

Она смотрит так, будто я ее ударила, я и впрямь подумываю ее ударить, это было бы так приятно после всех ее пощечин. По ладони растекается горячее жжение. Но я никогда никого не била и не собираюсь начинать.

– Ты ничего не понимаешь, – говорит она.

– Это еще что значит? – Я гневно вонзаю в воздух вопросы: – Куда ты уехала? И почему? Дело было в мужчине? В наркотиках?

– Нет, совсем не в этом. Я ушла не ради кого-то еще. Или чего-то еще. – Она перетаптывается с ноги на ногу в дверном проеме. – Я поехала в Голливуд. Никогда не планировала уехать больше чем на месяц, максимум два. Но как только попала туда, я просто… – Она поводит плечами. – Ты не понимаешь, Сара. Я не создана для материнства. Твой отец это знал. Я это знала. Думаю, ты тоже знаешь.

– И что с того? Это дало тебе право просто уйти? Ты знаешь, сколько матерей каждый день испытывают такие же чувства? Думают, их чаша терпения переполнена? Это и называется материнством. Это тяжело. Но нельзя просто… Господи, нельзя просто уйти из семьи. Так не делают.

– Я знаю, что так не делают. Я была эгоисткой. Понимаю. Да.

Я закрываю глаза и снова открываю.

– Так ты все это время провела в Голливуде, да? Снималась в кино? А потом решила переехать сюда?

– Нет. Мне не удалось устроиться. Я некоторое время путешествовала. Я писала тебе, Сара. Хотела, чтобы ты знала – я о тебе думаю.

Я потрясенно гляжу на нее.

– Нет, не писала.

– Нет, писала. Я писала тебе. Но ты так и не ответила, из этого я заключила, что либо Роджер не отдал тебе письма, либо ты не хотела отвечать.

От этих слов мое сердце готово разорваться. Она и правда мне писала? Я копаюсь в воспоминаниях – нет ли там каких-то адресованных мне писем. Отец всегда первым ходил к почтовому ящику, сортировал почту, складывал одни письма и отбрасывал другие с маниакальностью почтового работника. Не по этой ли причине? Может, папа оставил эти письма себе?

– Мне пора идти, – говорю я, чуть не свалившись со ступеней по пути к машине.

– Сара. Сара, подожди. – Она бежит за мной, неожиданно проворно для своего возраста. Я пытаюсь вычислить, сколько ей лет, и она встает перед машиной, прежде чем я успеваю открыть дверцу. – Слушай, я понимаю, что ты не можешь меня простить. Господи… – Она почесывает голову и вздыхает, глядя в небо, ясное и голубое. – Не знаю, как это сказать. В общем, выслушай меня. Звучит как в дрянном киносценарии.

Я киваю, потому что и она кивает, и мы почти смеемся, и я вспоминаю, как иногда, очень редко, мы с ней наталкивались на что-нибудь глупое и понимали друг друга с полуслова, чего у меня никогда не получалось с отцом.

Она протягивает руку, чтобы дотронуться до моих волос, и я позволяю.

– Ты такая красавица, – шепчет она. – Прости, что я все испортила. Прости за то, что вела себя так ужасно. Но у нас еще есть время. Мы можем начать с этой минуты, разве нет? Люди постоянно так делают.

Она в отчаянии, и мы обе это знаем.

Я качаю головой, сажусь в машину и даю задний ход по дороге. А потом начинаю рыдать. Даже не проверяю, пристегнута ли Эмма. В следующем квартале я остановлюсь, но сейчас должна уехать, пока еще в состоянии.

Через двадцать пять лет мама вернулась в мою жизнь, ничего толком не объяснив – ни где была, ни с кем, но по какой-то непонятной причине нуждаюсь в ней, нуждаюсь всем своим существом, хотя продолжаю ненавидеть. Похоже, с матерями всегда так. Как с матерью Эммы. И с моей.



сейчас

– Недавно здесь?

Я смотрю влево и вижу мужчину лет тридцати пяти или сорока. Разговаривая со мной, он не сводит глаз с детской площадки.

– Нет.

Разговор затухает, потому что я настороже. Ничего не выдаю.

– Который из них ваш?

Он задает правильные вопросы, такой милый незнакомец на детской площадке, «а-может-наши-дети-подружатся», но мне нечего ему предложить. Я не выдам себя, не скажу незнакомцу, кто я и что совершила за последние месяцы. Не расскажу, как мы проехали полстраны и обратно, как я чуть не потеряла Эмму, как мы оказались в Юте, остановились там, и я приняла окончательное решение.

Вместо этого я вытаскиваю телефон и делаю вид, что отвечаю на несуществующий звонок, перед этим бросая на незнакомца виноватый взгляд, чтобы он отошел. Я не отрываю глаз от Эммы, наблюдая, как меняется ее прекрасное личико – от непреклонности и сосредоточенности, когда она лезет по шведской стенке, до абсолютного счастья, когда съезжает с горки.

По сравнению с началом лета она стала совсем другим ребенком. Страх больше не преследует ее постоянной тенью. Она не кричит и не прячется. Мы живем в одном ритме, такого у меня не было ни в каких отношениях – ни в семье, ни в любви. Я ей доверяю. Она доверяет мне.

Я говорю Эмме, что мы уходим через пять минут. Она карабкается вверх по шесту, крепко обнимая ногами холодную сталь.

– Смотри, Сара! Смотри!

Она отталкивается от шеста и приземляется в позе гимнастки – руки отведены назад, голова высоко поднята, колени слегка согнуты. Идеальный соскок.

– Молодец, Эм!

Я все еще просматриваю новости по делу за последние недели. Не о том, как нас засекла официантка в Небраске, хотя это проблема, а новости по делу Эми. По делу об убийстве. Как просто было бы позволить полиции разрушить ее жизнь, вынудив признаться в том, чего не было. Несмотря на всю мою ненависть к этой женщине, я не хочу, чтобы она попала в тюрьму за преступление, которого не совершала. Она плохая мать, но не убийца. Ее дочь пропала, но не умерла.

Я смотрю на Эмму и понимаю, как должна поступить. Я отхожу подальше от других родителей и копаюсь в сумке, пока не нахожу предоплаченный телефон, который купила в «Уолмарте». Выуживаю из бумажника бесплатный номер и мысленно повторяю выдуманную историю, хорошую историю. И звоню. Раздаются гудки. Я откашливаюсь.

– Горячая линия по делу Эммы Грейс Таунсенд. Чем могу помочь?

– Э-э-э… Здравствуйте. Это горячая линия? – Меня удивляет собственный сельский акцент, я стараюсь дышать ровнее и придать голосу беззаботность, молясь, чтобы Эмма не подбежала ко мне, помешав разговору.

– Да, мэм. Я могу вам помочь?

– В общем, да. Надеюсь. Я работаю медсестрой в поликлинике, в Дестине, штат Флорида, и сюда недавно приходила девочка. Уверена, что это та пропавшая девочка, которую я видела по телевизору.

– Можете рассказать подробнее, мэм?

– Конечно, могу! В общем, это самая милая девочка на свете, но я заметила у нее на висках остаток краски, как будто ей красили волосы. Потому что волосы иссиня-черные, а я вижу каштановые корни. Моя сестра работает парикмахером, и я умею отличить ненатуральный цвет волос.

– Да, мэм. Продолжайте, пожалуйста.

– Ага, хорошо. Я звоню с дурацкого телефона моего брата, потому что уронила свой в унитаз, можете себе представить? Ну, в общем, у нее были потрясающие серые глаза, и я задумалась, где видела их раньше, а потом спросила: «Как тебя зовут, моя сладкая?» А она посмотрела на мужчину и женщину, которые ее привели, и они тут же встряли: «Вайолет. Ее зовут Вайолет». А я сказала: «Красивое имя. Откуда вы?» А они сказали, чтобы я ею занялась и перестала задавать вопросы, и это было грубовато. Знаете, они выглядели какими-то грязными, как будто давно не мылись, но я сделала, как они просили. Ну так вот, я начала ее осматривать. Ее привели, потому что ей было трудно дышать и она жаловалась на сильную боль в животе, и, прощупывая ее животик, я заметила на ее правом бедре милое родимое пятно, похожее на изюмину или что-то в этом роде. И подумала: «Почему же эта девочка кажется такой знакомой?» И тут меня осенило! Я видела ту передачу и читала подробности о пропавшей девочке и поняла, что это она. Конечно, никто не говорил, что у нее родимое пятно в форме изюминки, но я читала про родимое пятно, и оно у нее было.

Я произношу волшебные слова «родимое пятно» и тут же слышу, как на заднем плане начинают суетиться. К линии подключается кто-то еще, какой-то мужчина.

– Мэм, скажите, пожалуйста, где вы находитесь?

– А почему так официально? Здрасьте! Я Дженни Грейсон, медсестра в поликлинике, в Дестине, штат Флорида. В общем, как я и сказала, я не поверила этим людям. С ними были еще двое детей, и они были вылитые родители, буквально на одно лицо, но эта девочка выглядела… В общем, неприятно это говорить, но она выглядела испуганной. Как будто боится сказать что-то не то. У нее оказалась серьезная инфекция мочевого пузыря, я ее подлечила и отпустила, но запомнила машину. Номера были закрыты. Очень подозрительный красный фургон. Старый «Шевроле Экспресс». Мой папа увлекается машинами, так что я в этом разбираюсь. И выглядела машина потрепанной. А та парочка расплатилась наличными и быстро смылась, но я никак не могла успокоиться. Вот почему я позвонила вам. Я знаю, что это та самая девочка. Эмма Грейс Таунсенд, верно? Какое красивое имя. Я уверена, что это она.

– Мэм, вы можете назвать свой точный адрес? И когда это случилось?

– Алло? Вы ме… я сл… шите?

Я делаю вид, что связь рвется, и называю кусочки адреса.

– Миссис Грейсон? Алло! Вы меня слышите?

– Алло! Алло! Да, я сейчас в… – Время от времени я отключаю звук и продолжаю говорить, целиком сообщая им только почтовый индекс. – Связь все время рвется. Вы меня слышите?

Соединение обрывается. Я делаю глубокий вдох и иду по лужайке, бросаю телефон и топчу его, под моими ботинками он превращается в густое черное крошево.

Я сделала это ради матери Эммы. Теперь у полиции есть новая наводка от Дженни Грейсон из Дестина, штат Флорида. Они будут искать пару с двумя детьми, красный фургон и девочку по имени Вайолет с иссиня-черными волосами. И перестанут донимать Эми. По крайней мере, какое-то время. И не будут искать двух блондинок. Не будут искать меня.

Я стучу пальцем по наручным часам. Прибегает Эмма. Она улыбается и вытирает пот с глаз. Ее такие красивые мелкие зубки однажды станут большими, квадратными и крепкими. Увижу ли я, как у нее выпадет первый зуб, она положит его под подушку и будет ждать подарки от Зубной феи? Я запоминаю все ее черты – крохотные плечи, тонкие светлые волосы, безумно длинные ногти на ногах, неровные уши, веснушки на носу, которые становятся ярче на солнце. Я откашливаюсь и выпрямляюсь, обнимая ее за плечи.

– Готова, макаронка?

Она прижимается ко мне.

– Я не макаронка!

– Ой, прости. Так ты готова, фрикаделька?

Она хихикает и крепче прижимается к моим бедрам. Она такая нежная. По крайней мере, сейчас. Я пристегиваю ее к сиденью, вручаю бутылку воды и завожу машину. Скоро осень, начнут менять цвет первые листья. По дороге Эмма рассказывает, как зеленые листья превращаются в золотые, красные и оранжевые, как они ярко горят на солнце, падают на землю или уносятся ветром.

Я включаю заднюю передачу, и мы трогаемся.

– Куда едем теперь? – спрашивает Эмма.

Мне хочется ей сказать, но я пока не в состоянии.

– Настало время для новых приключений.

Она кивает и прижимает к груди своего плюшевого кролика, которого предпочла щенку Пинки. Она часто меняет пристрастия и превратилась в настоящую кочевницу, как и я. Мы переезжаем с места на место. Все детство на четырех колесах. Меня душат слезы, и Эмма спрашивает, как я себя чувствую. Я делаю глоток воды и заверяю, что все в порядке, просто я поперхнулась.

– Поперхнулась?

Я корчу смешную рожицу и фыркаю, и она смеется, а мое сердце разрывается в груди, становится тяжелым красным комом. Мы выезжаем на шоссе. Две женщины, едущие по пустой дороге к финальному месту назначения.

Я цепляюсь за каждую минуту как за последнюю. Запоминаю каждую ее черту. Слушаю ее сладкий голосок, когда она спрашивает о чем-нибудь, и неуклюже шучу про ее кролика. Мне хочется разрыдаться. Хочется остановить машину. Купить дом и жить счастливо вдвоем с Эммой. Но я не могу. Не могу. Я еду дальше.

Нужно придерживаться плана.

* * *

Эмма прижимает ладошки к щекам, разбрызгивая капли, откидывает голову и открывает рот, и струйки дождя падают на кожу.

Я запомню ее такой, веселой и мокрой под дождем. Она босая и без одежды, танцует в одном нижнем белье, а по лицу расплывается улыбка. Всего через несколько месяцев она подрастет, изменится, вытянется. Ее волосы стали короче и светлее, но тело вытянулось, не считая округлившегося животика, торчащего как надутый шарик. Все дело в новой стрижке и в свежем воздухе, и в отсутствии постоянных упреков, в этом я уверена. Таково детство.

Она входит глубже в воду, дождь усиливается. Я сжимаю кулаки и наблюдаю. Она уже по бедра в воде, кружится и пытается бежать на месте. Осторожнее! Вода спокойная. Никаких аллигаторов или крупной рыбы, но все же мое сердце колотится, когда я сижу на берегу, так далеко от нее.

У нее неуклюжее тело и неловкие движения пятилетки, каждая конечность действует независимо от остальных. Локти болтаются, колени смотрят вовнутрь, придавая ей сходство с косолапым мишкой.

Она хочет плавать, это видно, но я боюсь отпустить ее в воду, при всем желании. Боюсь, что она захлебнется и будет отплевываться и смотреть на меня безумными, полными страха глазами. Я не могу допустить, чтобы она ускользнула от меня, чтобы вода вырвала ее из моих рук, пока я буду пытаться вернуть ее из глубин.

– Смотри, Сара!

Эмма выпрыгивает из воды, раскидывая руки как морская звезда, а потом плюхается на попу, и я бросаюсь к ней, боясь, что ее унесет волной. Это река, а не море, напоминаю себе я. И тем не менее.

Я отпиваю кофе, уже холодный, и болтаю с ней еще десять минут, но нам нужно ехать.

– Нет, я не хочу уезжать!

В последнее время она стала более настырной, умеет настоять на своем: понимает, что даже если будет упираться, с моей стороны не последует гневный ураган ругани.

Я терпелива и хочу, чтобы она научилась постоять за себя. Это подготовка к иной жизни, в которой она столкнется со страхом. И я хочу, чтобы она запомнила меня именно такой.

Я встаю, отряхиваю ноги и прилипшие к ягодицам камешки и песок. Дождь льет все сильнее. Но нам плевать, что мы промокли, мы к этому привыкли и даже не замечаем дождя. Он вдыхает в Эмму жизнь, она вертится и кружится, и я слышу только ее плеск в воде, лишь иногда из реки выпрыгивает серебристой полоской рыба, а потом снова ныряет в холодную глубину.

Не задавая вопросов, Эмма идет по воде ко мне. Я распахиваю полотенце. Она вжимается в него и дрожит у моих ног.

– Дождь разошелся вовсю, – говорю я и собираю вещи.

– Можешь меня понести?

Я поднимаю ее, мой мокрый пирожок, и иду к машине. Поскальзываюсь на камнях, но восстанавливаю равновесие.

– Вот это было бы некстати, правда?

Эмма хихикает и высовывает язык, чтобы поймать капельки, которые падают ей на щеки и волосы. Подойдя к машине, я опускаю Эмму, и она мокрой змейкой соскальзывает на землю. Я усаживаю ее в «Форд» и помогаю переодеться в сухое. Мы выезжаем на шоссе, и я одно за другим перебираю в памяти все события последних месяцев: мои намерения, действия, риски. Я смотрю на Эмму в зеркале заднего вида – ее щеки, еще розовые после купания.

Я веду машину, думая о последних сумках, которые нужно собрать, и о мусорных пакетах, которые нужно наполнить и выбросить. Я поправляю зеркало. Эмма улыбается, ее влажные локоны прилипли к голове.

Неопределенность будущего раздирает меня на части. Что будет с Эммой? Что случится со мной? Но по мере того, как мы преодолеваем милю за милей, в голове свербит одна-единственная мысль: у меня получилось. В мире, помешанном на новостях и кричащих заголовках, история Эммы Грейс Таунсенд включена в бесконечный список прочих историй. Она соперничает с бомбардировками, стрельбой в школах и постоянными выборами. Ее история недостаточно впечатляюща.

Позже я купаю ее, втираю ей в волосы кондиционер и смотрю, как она плещется с игрушками. Я выдавливаю на ее зубную щетку пасту без фторида и помогаю почистить зубы, пока впитывается кондиционер. Она сплевывает в воду молочно-белую пенистую массу и улыбается мне, демонстрируя результат. Я киваю и споласкиваю кондиционер. Эмма вытаскивает пробку, чтобы спустить воду, и встает, раскинув руки в ожидании полотенца.

Я заворачиваю ее в хлопковое полотно, подхватываю и вытираю мокрые волосы. Потом покрываю ее поцелуями, читаю ей четыре сказки, даю банан и снова заставляю почистить зубы. Я пою ей песенки, пока она не начинает глубоко дышать, растянувшись на спине, а затем выскальзываю из комнаты и иду на свою половину съемной квартиры.

Я прижимаю руки к груди, потому что она болит в предвкушении неизбежного. Наливаю бокал вина, выпиваю его и просто смотрю через окно на улицу.

Я подумываю позвонить Райану. Он знает, что мы возвращаемся, и мне нужен человек, который скажет, что все нормально, я поступаю правильно. Узнал ли он уже правду? Но вместо этого я беру себя в руки и звоню Лайзе.

– Матерь Божья, где ж ты была, дурище?

Она шипит на меня, в точности как Брэд, и я это заслужила. Но все же последнее слово застает меня врасплох и вызывает улыбку, а спиртное согревает тело.

– Я тоже рада тебя слышать.

– Надеюсь, ты в больнице, тайно обручилась или прячешься, потому что выиграла в лотерею. Я не шучу. Только в таких случаях я могу простить, что ты так долго не звонила и не появлялась. Мои дети думают, что ты умерла. Или переехала. Но чаще все-таки, что умерла.

Я смеюсь по-настоящему, вопреки всему.

– Я и чувствую себя мертвой. Мне правда очень жаль, но ты не одна такая, клянусь. Я ни с кем не разговаривала. И не работала. Я… Просто я вляпалась в такое г-о-в-н-о…

– Почему ты произносишь «говно» по буквам? Рядом дети? Ты же знаешь, что я говорю это слово по двадцать пять раз на дню. Это одно из моих любимых слов.

– А я думала, что твое любимое слово «херня».

– «Херня» – мое самое любимое слово. А «говно» – одно из любимых.

Где-то на заднем плане ее ребенок кричит: «Мама, ты сказала “херня”!»

Лайза проносится по дому, дети чего-то от нее требуют, а потом хлопает дверь – вероятно, подсобки, – и Лайза снова слушает только меня.

– Так. Давай выкладывай.

– Ох, Лиз… Я… Боюсь, я не могу. Все так запутанно. По телефону точно не могу.