— А вы тоже попали в ураган? И потому оказались здесь? — спрашиваю я.

— Да, я уехала из Ки-Уэст незадолго до его удара. Пожалуй, совсем не вовремя.

— Она родилась до урагана? — Я указываю на малышку у нее на руках.

— Во время.

У меня отвисает челюсть. После всего, что довелось пережить нам, не могу вообразить, как можно было рожать в подобных условиях.

— Как же вы выжили?

— Сама не понимаю, — отвечает Хелен. — Нам повезло. — Она улыбается. — И у нас был ангел-хранитель, который нам помог. И что вы будете теперь делать? — спрашивает она меня.

— Еще не решила. Я хотела бы выяснить, что случилось с братом. Я приехала сюда в надежде на его помощь, но сейчас просто хочу знать, что с ним все в порядке.

— У меня есть друг, который работал в лагере, — говорит Хелен. — Возможно, он знает вашего брата и сможет помочь. Сейчас мы его спросим. — Она смотрит куда-то поверх моего плеча, и ее лицо озаряется улыбкой. — Он идет сюда.

Я поворачиваюсь и вижу крупного мужчину в поношенной одежде, который не сводит глаз с Хелен и малышки.

Я вцепляюсь рукой в подлокотник кресла.

— Мне сказали, вы пошли подышать свежим воздухом, — обращается он к ней. — Как самочувствие?

Сначала я узнаю голос — он не изменился, несмотря на разделявшие нас время, расстояние и войну. Он такой же, как у папы.

— Джон.

Он поворачивается и смотрит на меня. Моргает.

— А вы похожи на… — У него на лице отображается потрясение. — Элизабет?

Я реву.

* * *

Несколько дней назад я бросилась бы ему на шею. Сейчас я чуть лучше понимаю, что ему довелось пережить, сейчас я более осторожна, даю ему возможность прийти в себя.

Хелен извиняется и вместе с малышкой возвращается в палату, чтобы оставить нас с Джоном наедине.

— Ты живой, — говорю я. — Я боялась, что ты погиб.

— Что ты тут делаешь? Почему ты не в Нью-Йорке? — спрашивает он.

Я перевожу дух, стараясь успокоиться.

— Я искала тебя. Но я не знала, где ты, поэтому доехала до Ки-Уэст, потому что твое последнее письмо было оттуда, и зашла в кафе «У Руби», и местная официантка, твоя подруга Хелен, рассказала мне про лагеря военных на севере. Поэтому я отправилась в Айламораду. А потом начался шторм. Мы пытались выбраться, но было слишком поздно. Когда ударил ураган, мы находились в спасательном поезде.

В его глазах читается ужас.

— Слава богу, ты жива, — произносит Джон, делая шаг вперед и обнимая меня. — Не могу поверить, что ты здесь. — Он отступает назад и оглядывает меня с головы до ног. — Давненько мы не виделись. Я помню тебя совсем девчонкой.

— Теперь я выросла.

— Да, теперь ты выросла, — он морщит лоб. — Ты приехала сюда одна? Из Нью-Йорка?

— По железной дороге.

— Почему-то я не удивлен. Ты всегда была самой храброй из нас.

— Насчет храбрости не знаю. Скорее отчаянной. Да и нас тоже как бы нет. Ты уехал, оборвав все контакты.

Что-то похожее на стыд проступает на его лице.

— Мне казалось, я у вас лишний. Но ты права, мне следовало давать о себе знать.

— А почему ты этого не делал?

— Не знаю, — у него на лице страдальческое выражение. — Хотел бы я это объяснить и тебе, и себе. В Нью-Йорке я точно шел ко дну, мне было душно и нужно было уехать, где-то затеряться, там, где меня не знают и не видят во мне того человека, каким я был до войны. Я сказал себе, что без меня вам будет лучше.

— И ошибся. Нам не лучше. Все плохо. Мама больна. А после смерти Джона и папы и денег не стало.

Джон чертыхается.

— Прости, Элизабет. Про деньги я ничего не знал. По крайней мере, что все настолько плохо. Я предполагал, что их капиталы пострадали после краха, но не думал, что все потеряно.

— Но о том, что отца и брата больше нет, ты знал. Ты знал, что мы остались одни.

— Я думал, они позаботились о том, чтобы у вас все было в порядке.

— А вот и нет, — я горько смеюсь. — Дела шли из рук вон. Отец пытался спасти положение и сильно задолжал тому, у кого нельзя было брать взаймы.

— Кому? — спрашивает Джон.

— Ты его не знаешь. И знать не захочешь, уж поверь мне.

— Этот тип угрожает тебе? Пытается получить эти деньги с тебя?

— В каком-то смысле. Вернуть долг мы никак не могли, поэтому он согласился получить его иным образом. Я должна выйти за него.

— Шутишь?

— Ничуть, — я достаю из кошелька вульгарное кольцо с бриллиантом.

— Ну и колечко, — вздыхает он. — Ты не должна выходить за того, кого не любишь. В голове не укладывается, что отец был настолько неосмотрительным!

— Думаю, он просто был в отчаянии. Мы живем — точнее, жили — на широкую ногу. Наверное, он не хотел нас огорчать.

— И потому продал тебя гангстеру?

— Я решила, что так будет правильно — одним выстрелом убью двух зайцев: и долг погашу, и деньги на жизнь будут, — я содрогаюсь. — Но я не могу выйти за него.

— Конечно, нет. И как ты намерена поступить?

— Не знаю.

При всем желании я не могу придумать, как выпутаться из этого дерьма.

— Ты вспоминаешь о них? — спрашиваю я. — О папе и Джо?

— Иногда.

— Я тоже. — Я глубоко вздыхаю. — Перед самым ударом штормовой волны я оказалась на пороге смерти. И тогда я поняла, что не хочу умирать. Как думаешь, они чувствовали себя так же за мгновение до смерти?

— Я не знаю. Надеюсь, что нет.

— Долгое время я злилась на них. Злилась, что они оставили меня разгребать это дерьмо. И на тебя долго злилась, — сознаюсь я. — Переживала, что ты ушел, что у меня мало сил. — Мне становится стыдно. — Я не понимала, каково пришлось тебе.

— Никто не понимает, пока сам в этом не окажется.

— Мне снятся кошмары, — шепотом говорю я. — Крики. Плач. Трупы. Темнота. Было так холодно, я чувствовала, как меня уносит куда-то…

— Кошмары не пройдут. Хотел бы сказать другое, но это неправда, они станут частью тебя.

Я глубоко вздыхаю и задаю вопрос, с которым приехала сюда, хотя я уже знаю ответ и уже где-то для себя поняла, что Джон — не то решение, которое я ищу.

— Ты когда-нибудь вернешься домой? — спрашиваю я.

Теперь я понимаю — мальчик, ушедший на войну, стал мужчиной, которого я вижу перед собой. Я не узнаю его, но очень хочу узнать.

— Я не знаю, — отвечает Джон.

Остаток дня мы проводим вместе — я знакомлю его с Сэмом. После многочасового разговора в приемной больницы приходит время прощаться, и я сообщаю Джону название и адрес отеля, в котором Сэм снял для нас номера.

— А может, все-таки поживешь у меня? — спрашивает брат.

— Спасибо за предложение, но лучше так. Хочу оказаться подальше от больницы, спать в нормальной кровати, носить привычную одежду и снова почувствовать себя собой.

— У меня есть деньги. Немного, но бо́льшую часть заработанного мне удалось отложить.

Я достаю из кармана помолвочное кольцо, подаренное мне Фрэнком.

— Не беспокойся. В случае чего воспользуюсь этим.

Раньше я слишком боялась нести его в ломбард, но сейчас с его помощью я могу начать совершенно новую жизнь.

— Тот парень… — Джон указывает головой на дверь, через которую вышел Сэм, чтобы завести машину. — Похоже, он хороший.

— Надеюсь. Я уже не уверена, что хорошо разбираюсь в людях, но когда вместе переживаешь такое…

— …видишь человека насквозь и понимаешь, на что он годится, — договаривает за меня Джон.

Я киваю.

— А ты? — спрашиваю я.

— Что — я?

— Что у тебя с этой женщиной — Хелен? Малышка — моя племянница?

— Нет.

— А кто ее отец? — удивленно вопрошаю я.

Он не отвечает.

— Какие у тебя намерения? — спрашиваю я.

— Что ты имеешь в виду?

— Насчет этой женщины с ребенком? Ты о них заботишься.

— Я не знаю. Я… им никто. Я просто помог, когда ей было трудно.

— Она сказала, что ты — ее друг. И смотрела на тебя так, точно ты значишь для нее гораздо больше.

На его лице мелькает выражение, в котором читаются и надежда, и боль.

— У нее есть муж.

— Но ведь она не с ним, или не так? Она любит его?

— Я не знаю. Разве можно задавать такие вопросы?

— Они расстались? — спрашиваю я.

В моей голове плохо укладывается, как это мой старший брат, мой кумир и герой войны, может увести чью-то жену. С другой стороны, все могло измениться.

— Она ушла от него, — отвечает Джон.

— Значит, не совсем замужем.

— Не совсем. Его имя занесено в список пропавших. Но здесь такой дурдом, это ничего не значит. Может, он пропал, или погиб, или на пути в Майами.

— Тогда у тебя есть шанс. Его здесь нет, а ты рядом. Я так считаю: если бы ей хотелось остаться с ним, она так и сделала бы. Но она предпочла уйти и быть сама по себе. Так что бери инициативу в свои руки.

— А ты, я вижу, не изменилась, — усмехается он.

— Вообще-то изменилась. Я выросла. Так что пора мне самой решать собственные проблемы.

Глава 33

Мы с Сэмом регистрируемся в отеле в Майами под вымышленными именами, как брат и сестра, приехавшие из Коннектикута. Принимая во внимание наш скромный багаж и увечья, маскировка не самая правдоподобная — в нас легко опознать людей, переживших стихийное бедствие и не вполне оправившихся от потрясения, но мы надеемся, что на какое-то время это собьет с толку ищеек Фрэнка, если он пустил их по нашим следам.

Сам Фрэнк, разумеется, не соблаговолит пожаловать сюда — для этого он слишком важная персона, слишком не заинтересован в наших отношениях и потому отрядит на мои поиски парочку своих лакеев. Возможно, его устраивает, что со мной Сэм, и цветы — это чистая формальность.

Неизвестность хуже всего.

Мы молча идем к своим номерам. Между нами столько всего нерешенного, столько всего, что мы не успели обсудить.

Защитит ли меня Сэм, если Фрэнк вдруг объявится по мою душу? Можно ли ему доверять?

Дойдя до номеров, мы останавливаемся.

— Это наши, — говорит Сэм, сначала открывая дверь в мой номер. — Если хотите, я могу его осмотреть.

— Да, пожалуйста.

Он достает из-за пояса пистолет.

Я следую за ним, закрываю дверь и прислоняюсь спиной к стене. Сэм ставит наши сумки на пол и включает свет. С пистолетом в руке он по-военному сноровисто осматривает комнату, ванную и стенной шкаф, после чего опускает оружие.

— Порядок. Если что, я буду рядом.

— Вас беспокоит, что Фрэнк может за мной прийти?

— Я не знаю. Цветы…

— Они меня напугали, — против своего желания признаюсь я. Я всегда гордилась своей способностью выживать, тем, что я сильная, и мне противно, что Фрэнк Морган отчасти заставил меня усомниться в этом.

— Понимаю. У нас недостаточно улик, чтобы арестовать его, — говорит Сэм. — Фрэнк не дурак. Он многие годы налаживал контакты с нужными людьми в правительстве. Ходят слухи, что у него есть свои люди даже в ФБР, что меня не удивляет. Другие агенты пытались завести на него дело, а в итоге наживали себе одни неприятности, а то и пулю.

— Считаете, он понял, что вы работаете на правительство? Что вы из ФБР?

— Не знаю. Отчасти меня выбрали для этой миссии потому, что в Нью-Йорке меня никто не знает. Я работал в основном во Флориде и немного на Кубе. Но Фрэнк не показался мне очень доверчивым человеком, так что я не удивлюсь, если он копнул глубже.

— Должен же быть какой-то способ вытащить меня из этого. Должно же быть что-то такое, что позволит упечь его за решетку.

— Со своим ближайшим окружением он ведет себя очень предусмотрительно. Его политика — страх и подкуп. Мелкие сошки слишком ненадежны. У них нет никаких доказательств и реальных выходов на него.

— Я вхожу в его ближний круг. Жена, как никто другой, в курсе всех дел.

— Вы не будете выходить замуж за Фрэнка Моргана.

— Потому что он преступник? — с бьющимся сердцем спрашиваю я.

Скажи мне, что ты тоже. Скажи, что тоже хочешь меня, что для тебя это не просто работа, что ты захотел меня еще в тот раз, когда увидел в поезде, что…

У него дергается лицевой мускул.

— Нет, не только потому, что он преступник.

— Почему?

— Вы знаете, почему.

— Вы об этом никогда не говорили, — отвечаю я. — Откуда мне знать?

— Потому что ты — моя.

Это произнесено шепотом, но в номере стоит такая тишина, а мое сердце бьется так громко, что это вполне можно счесть за крик.

— Мне не хочется оставаться этой ночью одной, — говорю я, делая неуверенный шаг в его сторону.

Подойдя к нему почти вплотную, я останавливаюсь и, обняв его за шею, подтягиваю его голову к себе так, что еще чуть-чуть, и наши губы соприкоснутся.

— Ты веришь мне? — спрашивает он.

Да.

— Не больше, чем остальным. А ты поцелуешь меня? По-настоящему?

Вместо ответа он легко прикасается к моим губам и, обняв меня за талию, тесно прижимает к себе. Он целует меня с неожиданной нежностью, точно мы только-только узнаем друг друга, приноравливаемся друг к другу в объятии.

— У меня это не первый раз, — говорю я.

Мне кажется, я знаю его уже достаточно хорошо, чтобы не переживать из-за его реакции и не ждать осуждения. Но в то же время мужчины такие странные в этих вопросах, что невозможно предугадать, что он скажет.

— И у меня не первый, — с насмешливой улыбкой произносит он, ведя рукой по моей спине к застежке платья. — Сейчас начнутся сложности, — предупреждает он, расстегивая первую пуговицу.

— Сложностей я не боюсь, — шепчу я, целуя его в шею.

— Чего нельзя сказать обо мне.

Он расстегивает еще одну пуговицу. И еще одну.

Платье падает на пол.

Что меня больше всего удивляло в тех томных вечерах украдкой, когда мы с Билли валялись голышом на диване, пока его родители где-то прохлаждались, так это возможность чуть-чуть узнать другого — рассматривать веснушки на спине, прислушиваться к вздохам, ощущать дрожь тела, но в остальном все было загадкой. Мне казалось, физическая близость, возникшая между нами много лет назад, была ключом, дававшим доступ в запертую комнату, где хранится уйма интересного, тогда как на самом деле это была совсем другая комната — неинтересная, с продавленным диваном и скучным видом на дорогу.

Я не готова открыться Сэму целиком, и сейчас радуюсь тому, что между близостью телесной и душевной есть разница, и я могу выбирать, какую часть себя отдать другому, что есть свобода выбора.

Мы падаем на кровать, неуклюже шарим руками, и вот уже последняя одежда летит на пол, наши конечности переплетаются, и тут я хохочу во весь голос.

— Ты потрясающая, — шепчет мне Сэм.

Я улыбаюсь и, извернувшись, сажусь на него верхом.

— Мне хорошо, — говорю я, ловя его губы ртом.

С Билли было иначе. Возможно, кто-то скажет, что этот мужчина старше, он видел жизнь и сам все знает. А может быть, это я стала другой.

Несмотря на безумную ситуацию с Фрэнком, впервые в жизни я чувствую себя в ответе за свое будущее. Впервые, сколько я себя помню, я чувствую себя сильной.

* * *

— Так вот, насчет близости к Фрэнку, — я смотрю на потолок, моя голова лежит на согнутой руке Сэма. — Что, если воспользоваться этим? Я могла бы раздобыть для тебя информацию. Я могла бы…

— Абсолютно исключено. И не обсуждается. Даже не думай, что я позволю тебе подобраться к Фрэнку Моргану, чтобы упрятать его за решетку. Это слишком опасно. Он слишком опасен.

Я опираюсь на локоть и смотрю на Сэма, лежащего на спине.

— Запретишь мне?

— Ты знаешь, о чем я.

— Вообще-то нет. Фрэнк Морган — моя проблема. Мой отец взял у него взаймы. Такой, как он, так просто не отстанет. Мой долг — позаботиться о том, чтобы он оставил мою семью в покое.

— Это не игра. Он не какой-нибудь студентик, которого можно дразнить вырезом на платье и стыдливым румянцем. Это монстр. Он уничтожает всех, кто становится у него на пути. Его угрозы распространяются и на членов семей. На детей. Может, он еще не открылся перед тобой с другой стороны, но это только пока, потому что, если ты встанешь у него на пути, если полезешь в его дела, если будешь угрожать ему, он тебя убьет.

— А что он сделает с тобой? Если он такой страшный, как ты говоришь, значит, он не посмотрит на то, что ты — агент федеральной службы. Особенно если узнает, что ты кинул его дважды и переспал с его невестой.

— Я уже говорил, что это все осложнит.

— И теперь жалеешь? — спрашиваю я.

— Ничуть.

Глава 34


Хелен.
Воскресенье, 8 сентября 1935 года


Два дня спустя после визита Мэтью, когда мои слезы уже высохли, я обдумываю его предложение насчет восстановления «Восхода», снова и снова мысленно прокручивая в голове эту идею.

Скорее всего, какое-то время эта земля будет необитаемой. Отстроить гостиницу заново, даже со страховыми деньгами и помощью Мэтью, будет очень непростой задачей. Когда я девчонкой приезжала на лето к тете Элис, я наблюдала, как она заправляет делами, но у нее все выходило легко, а я уверена, что в действительности это было совсем не так.

Я ничего не смыслю в бизнесе, не знаю, как привлекать постояльцев. Самое разумное было бы с этими деньгами начать новую жизнь где-нибудь в другом месте, ведь если Том жив, то рано или поздно, разыскивая нас, он доберется до Айламорады.

Но, несмотря на многочисленные сомнения, я опять и опять мысленно представляю себе, что сделала бы, будь гостиница моей: в какой цвет покрасила бы ставни, как мы с Люси сидели бы на веранде, смотрели на море, и я рассказывала бы ей про ее двоюродную бабушку Элис, ведь гостиница принадлежит и Люси тоже, по праву рождения. А может быть, на этой широкой веранде будем не только мы вдвоем. Если быть совсем честной, нередко я вижу рядом с нами Джона, хотя эта мысль меня ужасно пугает.

Неосуществимые мечты.

Бывают моменты, когда я вижу проблеск чувств в его глазах, слышу теплоту в его голосе и думаю: а вдруг он тоже представляет нас не просто друзьями?

Но я замужем, и между Джоном и мной остается столько всего несказанного и существует много всего такого, в чем я боюсь себе сознаться.

В воскресенье нас с Люси наконец-то выписывают из больницы, и мы вместе с Джоном идем на траурную церемонию в память ветеранов — жертв урагана. С нами идут его сестра Элизабет и ее друг Сэм.

Чем ближе мы подходим к парку, где будет проходить траурный митинг, тем Джон становится тише — я крепко сжимаю его руку, стараясь придать ему сил. Как ужасно несправедливо, что это случилось с людьми, которые прошли войну, вернулись домой и заслужили право жить в почете до конца своих дней. Вместо этого после одной трагедии на их долю выпала другая.

Сколько может выдержать человек, пока не сломается?

Приближаясь к толпе возле входа в Бэйфронт-парк, мы не разговариваем. Военные выстроились в ряд, но Джон не выказывает желания присоединиться к ним. Напротив, он еще крепче стискивает мою руку, точно боится, что я отниму ее, точно он не из их числа.

Сэм и Элизабет уважительно стоят поодаль, чуть дальше от Джона, и, обернувшись, я замечаю, что они держатся за руки.

В воздухе кружат военные аэропланы — они сбрасывают сотни роз. Звучат речи, молитвы, и все выглядит ужасно официально. С каждой минутой Джон нервничает все сильнее — теребит одежду, переминается с ноги на ногу, как будто каждая клеточка его тела хочет сбежать и он с трудом сдерживает себя, точно еще секунда — и он помчится отсюда со всех ног.

Когда все заканчивается, он молча поворачивается и быстро, не обращая внимания на сестру и Сэма, идет к выходу из парка. Я с Люси на руках следую за ним.

Дойдя до улицы, он останавливается — его челюсти крепко сжаты.

— Не надо было звать вас сюда. Я думал, что выдержу, что это правильно, но этот спектакль… — Он смачно ругается. — Их нужно было эвакуировать раньше. Почему этого не сделали? Им не оставили ни малейшего шанса. Какой смысл чествовать после смерти, когда бросили подыхать? Видели бы вы условия в этих лагерях, как мы там жили. Это все сплошной фарс, одна показуха. — Он кривится и тянет ворот рубашки. — Тут нечем дышать. У меня стоят перед глазами лица парней, я представляю, что они чувствовали в последние мгновения, надеялись и ждали помощи, и их снова обманули.

Я перекладываю Люси в другую руку, подхожу ближе и обнимаю Джона.

Он поначалу цепенеет, потом расслабляется, и напряжение немного его отпускает. Мы долго стоим так, обдуваемые ветром, а мимо нас проходят люди отдать долг памяти погибшим.

Потом Люси начинает возиться, и я опускаю руку.

Джон глубоко вздыхает, потом еще раз — у него порозовели щеки. Он смотрит на меня с высоты своего роста — глаза светятся теплотой, и мне снова кажется, что это те же чувства, которые живут во мне: смятение, страх, желание.

Слишком быстро. Я замужняя женщина. У меня есть Люси, и весь мир перевернулся вверх тормашками, и, что самое важное, я уже обожглась с одним мужчиной. Еще одного разочарования я не вынесу.

Я делаю шаг назад, прижимая дочь к груди.

— Не надо было мне… — морщится Джон.

— Нет, это мне не надо было…

Я делаю глубокий вдох. Глупо стыдиться этого мужчины, учитывая, сколько мы вместе пережили за последнюю неделю, но мне стыдно. А вдруг он думает, что, уйдя от Тома, я ищу себе новую опору? Кому охота связываться с чужой женой? С чужим ребенком?

Я проглатываю комок в горле.

— Что вы собираетесь делать дальше?

— Не знаю. Поговаривают, что оставшихся ветеранов с архипелага переведут сюда и определят в Гражданский корпус охраны окружающей среды, в один из здешних лагерей.

У меня пересыхает во рту, по спине бежит холодок, потом меня кидает в жар. Ну конечно, я знала, что он здесь временно.

— И вы отправитесь с ними?

— Я не… нет, я не хочу в Гражданский корпус. Хватит с меня подачек правительства. И военного ведомства. Я сыт ими по горло, — он немного молчит. — А вы что будете делать?

Я неуверенно улыбаюсь.

— От тети Элис осталась страховка. Об этом я узнала от Мэтью, который работал в гостинице. Еще есть земля при гостинице. Она тоже принадлежала тете. Мэтью хочет, чтобы я отстроила гостиницу заново. Гостиница была смыслом ее жизни. Это был бы хороший способ почтить ее память, но, с другой стороны, я ничего не смыслю в гостиничном бизнесе. Возможно, разумнее взять деньги и начать жизнь с чистого листа где-нибудь в другом месте.

— Вы себя недооцениваете. Вы умеете общаться с людьми, располагать их к себе. Это было видно, когда вы работали в закусочной, людям всегда было с вами комфортно. У вас все получится.

— Спасибо, — я краснею.

— Вы переживаете о том, что муж разыщет вас? — спрашивает он. — Это вас беспокоит?

— Он по-прежнему считается пропавшим, — отвечаю я. — Я разговаривала с Руби, после Дня труда его никто не видел в Ки-Уэст. Возможно, он жив и здоров, а может быть, погиб. Все, что мне остается, — это надеяться, что он никогда не объявится. А если не в лагерь, то куда вы направитесь? — спрашиваю я Джона.

— Домой. В Нью-Йорк.

— Вы нужны своей семье.

— Я отсутствовал слишком долго. Увидев Элизабет, я понял это. Отец и брат, уйдя из жизни, оставили полный бардак — нечестно, что ей приходится разгребать его одной.

— Вы останетесь там навсегда?

— Не знаю, — отвечает он.

Я прерывисто вздыхаю, того и гляди из глаз польются слезы.

— Ну, тогда нам пора прощаться.

Он кивает — челюсти сжаты, взгляд устремлен куда-то поверх моего плеча.

— Вы сегодня переночуете в гостинице?

— Да. Завтра я съезжу к Мэтью, который остановился здесь у сестры, и поговорю насчет восстановления гостиницы.

— Вам чем-нибудь помочь?

— Нет, вы и так много для нас сделали. Теперь мы будем заботиться о себе сами. С вами все будет в порядке?

— Да, — отвечает он. — Спасибо. Эта минувшая неделя была…

Его голос пресекается.

Я не могу плакать.

Я протягиваю ему руку.

— Я не могу выразить словами, как много вы сделали для нас. Вы были к нам очень добры.

Он не берет меня за руку — вместо этого он наклоняется и целует меня в щеку.

Я замираю.

Но окончательно разрешает мои сомнения то, что он говорит дальше:

— Однажды вы спросили меня, зачем я так часто приезжал в Ки-Уэст. Я приезжал в кафе. Чтобы увидеть вас.

А затем делает последнее признание:

— И я не люблю лаймовый пирог.

Он наклоняется, целует Люси в макушку, ласково проводит рукой по ее светлым волосам, а затем переводит взгляд на меня, и в его глазах стоят слезы.

Интуиция подсказывает мне протянуть руку, но я ей не верю. Я себе не верю. Слишком многое разделяет нас, в моей жизни столько сложностей, и прежде всего — мой страх.

Тогда он уходит.

Глава 35


Элизабет.
Понедельник, 9 сентября 1935 года


На следующее утро я просыпаюсь — постель рядом пустует, на ночном столике пара железнодорожных билетов, а Сэма нигде нет.

До отправления поезда несколько часов, и сумки с нашими скудными пожитками стоят у двери. После того, что мы пережили, мне не улыбается мысль ни проторчать еще какое-то время в здешней тесноте, ни долго-долго ехать на поезде, но пора браться за ум и возвращаться домой.

Когда я почти оделась, приходит Сэм.

— Фрэнк Морган убит, — объявляет он.

У меня отваливается челюсть.

— С чего ты взял?

Сэм протягивает мне сложенную газету.

«Гангстер Фрэнк Морган застрелен на пороге собственного дома».

— Как? Когда?

— Прошлой ночью. Убийцу никто не видел, а если и видел, то все молчат. Я позвонил в Бюро, чтобы узнать, что к чему, но пока им толком ничего не известно.

— Значит, его убили. Это точно?

— Да.

Я опускаюсь на край кровати — сердце отчаянно бьется.

— Он больше ничего тебе не сделает, — говорит Сэм.

И мне не придется выходить замуж за человека, которого я не люблю.

— А что будет с долгами моего отца? — спрашиваю я. — Они упокоятся вместе с Фрэнком? Или их станет трясти с нас тот, кто займет его место?

— Кто бы ни занял место Фрэнка, пока у него найдутся дела поважнее. Сейчас среди преступных элементов Нью-Йорка идет борьба за власть, и это еще только начало.

— Думаешь, поэтому его убили?

— Скорее всего. Ходят слухи, что Энтони Кордеро возвращается в Нью-Йорк. Насколько я понимаю, за этим стоит он.

— Энтони Кордеро? — прищуриваюсь я.

— Да. Он — один из самых главных врагов Фрэнка.

— Мне известно, кто он. Он сейчас не в Нью-Йорке. У него медовый месяц. Я встречалась с его женой.

— С которой он познакомился в Гаване?

— Да.

— И где это вы с ней встретились? Какая она, по-твоему? — спрашивает Сэм. — Мы о ней толком ничего не знаем.

— Мы встретились на пляже в Айламораде. Она мне понравилась. Чем-то напоминает меня до того, как все полетело в тартарары. Она пригласила меня навестить ее, но из-за урагана я так и не успела воспользоваться ее приглашением.

— Тебя пригласили в дом Энтони Кордеро?

— Ну да, — я пожимаю плечами. — Что тебя удивляет? Я умею производить на людей хорошее впечатление.

— Дорого я дал бы за то, чтобы увидеть физиономию Кордеро при виде невесты Фрэнка Моргана на пороге своего дома.

— Думаешь, он знает, кто я?

— Он, несомненно, разузнал, что затевает Фрэнк и в чем его слабости.

— И что это означает в нашем случае? — спрашиваю я. — Фрэнка больше нет. Поначалу я была для тебя чем? Способом подобраться к нему поближе. Сейчас необходимость в этом отпала. Значит, здесь наши пути расходятся?

— Ты этого хочешь? — спрашивает Сэм. — Чтобы наши пути разошлись?

Я не совсем понимаю, чего мне хочется. Как ни ужасно это звучит, но смерть Фрэнка Моргана для меня своего рода подарок, решение проблемы.

— Тогда чего ты хочешь? Сейчас ты можешь вернуться в Нью-Йорк, не переживая из-за отцовского долга и из-за того, что тебе придется выйти замуж за человека, которого ты не любишь. Чего еще тебе хочется от жизни?

— Мне нужно хорошенько все обдумать. Хотелось бы иметь работу по душе, чтобы хватало денег на себя и на уход за мамой. Такую, где я могла бы проявить себя. Хотелось бы иметь друзей. Не тех, которые для виду, а настоящих. Интересных людей. И мне хотелось бы, чтобы в моей жизни был ты.