Лорен была довольна тем, что спровоцировала разборку, за которую ее никто потом не обвинит.

Полли за словом в карман не полезла:

– Лучше я буду грубая, чем плотоядная.

– А я лучше буду плотоядная, чем грубая.

Полли в ярости вскочила. Невзирая на разборку (которая произошла вскоре после начала застолья), она успела слопать еще теплые сдобные печенья и большую порцию батата с грибами. Даже покидая комнату, она продолжала жевать. Вирджилу ничего не оставалось (объяснил он позднее), кроме как побежать за ней.

Уайти выглядел скорее удивленным, чем оскорбленным. Он ни слова не сказал дерзкой гостье, что на него не похоже, и только после ее бегства вместе с Вирджилом не удержался от смешка и последовавшей затем ремарки:

– Кое-кого следовало бы поучить хорошим манерам.

Как потом выяснилось, Полли была уже не девушкой, а двадцатишестилетней женщиной, старше их сына. Она работала у них на ферме, ухаживала за кабанчиками и бычками.

Джессалин и Вирджил со смехом вспоминают Полли. Мать считает, что нехорошо вдвоем посмеиваться над этой дурнушкой, но главное – быть с сыном заодно.

Вирджил фальцетом копирует жалобные слова матери («Вот такие мы… обычные люди. Простите нас»), за которые Уайти и дети годами ее высмеивали.

«Неужели я так говорю? Это у меня такой голос?» – недоумевает Джессалин.

– Я не говорила «простите нас».

– Разве?

– Это присочинил Уайти.

Уайти всегда сочинял. Половина семейных историй родилась из заурядных событий, которым он придал высокопарный оттенок.

После чего было уже невозможно восстановить это событие.

– Смешно, правда? Ухаживать за кабанчиками и бычками. Но Полли делала это как никто.

Вирджил продолжает смеяться над Полли. А у Джессалин такое чувство, словно она предала сестру. Она спрашивает, что стало с Полли, но он с вызовом передергивает плечами, как и в случае с Сабиной:

– Понятия не имею.

Они долго молчат. Оба вспоминают его старых подруг.

Вирджил спрашивает, нет ли для него каких дел по дому, может, надо что-то отремонтировать, у него в джипе лежат рабочие инструменты. Для него это обычное дело. Матери приятно, что ради нее он на все готов… главное, чтобы его ни о чем не просили. Джессалин, как и Уайти, хотела, чтобы сын подрабатывал слесарем или плотником, имея такие навыки. Но нет, Вирджил ведь у нас художник и буддист, а не наемный рабочий, поэтому свой день он посвящает искусству и медитации (звучит благочестиво, с оттенком лицемерия).

Талант ремонтника впечатлял Уайти, который был на такое не способен. Но он даже похваливал Вирджила с неприкрытой иронией: Наш сын мастер на все руки. Если что, он не пропадет.

Вирджил гордится тем, что он рукастый. Привинтить к ящику отвалившуюся ручку, устранить протечку, поменять перегоревшую лампочку на потолке, до которой матери не дотянуться. Он уже готов уйти, но задерживается перед доской объявлений. (Ни одной его фотографии! Мать это очень расстраивает, но она держит рот на замке.)

Вирджил изучает одну из пожелтевших газетных вырезок со снимком отца. Джессалин издалека не разобрать, какую именно, а подойти ближе она не решается.

Эту доску она знает наизусть. С закрытыми глазами может воспроизвести каждое фото, год за годом.

– Тебе точно не нужна помощь, чтобы разобрать папины вещи?

– Нет! Точно не нужна.

Она содрогается при мысли, что таким интимным делом будет заниматься вместе с сыном. Даже с сыном.

А может, просто не желает делить Уайти ни с кем? Сама будет трогать, гладить каждую вещь…

Что с нами стало?

Вирджил беспокойно расхаживает по нижнему этажу. Куртку уже надел, но молнию не застегнул. Вязаная шапочка засунута в карман. Он как ребенок, не знающий, хочет ли он уйти или остаться.

Она не собирается его уговаривать. Ей и одной хорошо!

Да пусть уходит. Для нее каждый раз облегчение, когда (выросшие) дети ее покидают и никого не надо упрашивать остаться.

Так всем проще.

В прихожей Вирджил обнаруживает последний букет от Лео Колвина. Десяток роскошных белых и желтых роз, которые уже начали подвядать. Джессалин поставила вазу с цветами на стол и забыла про них. Несколько дней не меняла воду.

– Люди до сих пор присылают цветы в память об отце? Как же они его любили, подумать только…

– О да, – подтверждает мать. – Конечно любили.

Он спрашивает, кто прислал этот букет. Она говорит, что уже не помнит.

(Не стоит ему говорить про Лео Колвина. Это не те отношения, которыми можно гордиться. Она боится ранить его чувства. Кто знает, может, даже выйдет за него замуж… чтобы выйти из летаргического сна… из трусости… да просто чтобы ублажить несчастного. Вирджил, скорее всего, ничего не знает про этот постыдный замкнутый круг. Сестры его не посвящают, и слава богу!)

А меж тем он перешел в заброшенную гостиную. Кажется, что даже кружащаяся в воздухе пыль стала гуще.

Остановившись у дальнего окна, Вирджил кричит матери:

– Смотри, лис у речки!

Лисы здесь не редкость, и тем более на Медвежьей горе, где живет Вирджил, но отчего-то он обрадовался, точно подросток.

К тому времени, когда мать подходит к окну, зверя уже толком не разглядеть. Но двигается он не такой трусцой, как лисица.

Койот? Рысь?

Зверь скрылся на соседнем участке среди густых сосен.

– В детстве я выглядывал по ночам из окна спальни. Филины кричали, как младенцы, помнишь? У меня стыла кровь. Они охотились до самого рассвета. А мы потом находили клочья шерсти и перья в крови, обглоданные кости…

И этим ему запомнился родительский дом? Джессалин пробирает до костей.

Вирджил признается, что он плохо спит.

– Думаю о том о сем. Мозг словно охвачен пламенем.

Джессалин не говорит: Я знаю. Зачем присваивать себе чужую бессонницу, так похожую на ее собственную?

– Днем все в порядке. Но стоит только лечь спать, и перед глазами начинает прокручиваться что-то вроде фильма о Второй мировой войне с воздушными бомбардировками… Может, мне легче было бы уснуть в моей детской комнате? Я прихожу сюда и оказываюсь в другом времени… словно проваливаюсь в шахту без лифта. Нет, это не очень хорошая идея. Однозначно.

У Вирджила смежаются веки. Язык еле ворочается. Он клубочком сворачивается на кушетке и, положив голову на руки, через минуту засыпает. Лишь несколько часов спустя, ближе к сумеркам, Джессалин слышит, что он зашел в ванную.

И вот он появляется в кухне, самом теплом помещении прохладного дома. Он возбужден.

Впервые ему приснился Уайти!

Он открыл глаза (во сне)… а на кушетке, глядя на него, сидит отец.

– Я сказал: «Привет, папа. Что ты тут делаешь?» Таким детским голосом, чтобы скрыть изумление. Ну и чтобы он не догадался о своей смерти. Он-то был уверен, что жив курилка. Ты же помнишь папу: он не любил чужих сюрпризов! Его ответа я не расслышал. Он что-то говорил, но все слова тонули. Губы шевелились, но доносились только бессвязные звуки. Тогда я сказал: «Все спрашивали, где папа». У меня сдавило горло. Главное, не заплакать, иначе он поймет, что умер, и это все испортит. Когда я проснулся, долго даже не мог пошевелиться. Мне предстояло понять онтологический парадокс, мама. В этом смысл моего сна. Папа мне все объяснил… без слов, чувственно, словно музыкой. Как я – помнишь? – когда играл ему на флейте. Это уже не музыка, а дыхание, воздушные волны. Вибрации. Если бы дух перемещался в пространстве, то вот так… как зыбь. Папа мне все объяснил без лишних слов. О чем-то таком было написано в его книге. Помнишь, как он читал в гамаке? Мы к нему подкрадемся, а он спит! Но папа, по крайней мере, старался. В отличие от многих. Иногда он просматривал мои университетские учебники. Не задавая никаких вопросов. Ему было интересно… Платон, Аристотель, Спиноза. Он был особенный, хотя изображал из себя обычного человека. Говорил, что не собирался идти в бизнес. Не мне лично, но я знаю. Его помазанником был Том… таким и остается. Но сейчас-то папа говорил со мной. Объяснял, чтó мы должны знать. Если мы с тобой находимся в этом доме, мама, то почему бы и ему не быть где-то здесь?

Вирджил говорил увлеченно, и она не всегда поспевала за его мыслью.

– Или так: здесь и там.

О чем он? Вирджил никогда не говорил с ней на такие темы. (Или это Уайти говорит со мной через него? Такое возможно?) Джессалин слушает его со всем вниманием.

– Отсутствующие там, а мы здесь. Они тамошние, с нашей точки зрения. Но представь себе, что папа путешествует. Он может находиться в Австралии или в Японии. То есть здесь ты с ним не встретишься. Относительно тебя он там. Таким образом, сам факт, что папы здесь нет, не является качеством его существования, а всего лишь твоим восприятием его существования. Ты меня понимаешь, мама?

Джессалин глядит на вдохновенного сына, напоминающего ясновидящего, чей маленький мозг вместил в себя целый мир.

Она поражена, растеряна. Но в этом каскаде слов ей слышится нечто утешительное, чего ей так не хватало.

Она беспомощно улыбается и мотает головой:

– Нет. Но я постараюсь.

А между тем Вирджил остается на ужин. Может, даже останется ночевать.

Джессалин с удовольствием – она уже забыла, когда последний раз включала плиту или духовку, – готовит сквош, крем-суп из помидоров. В духовке Вирджил размораживает и потом поджаривает тосты из зернового хлеба, пролежавшего в морозилке с октября. Они вместе едят на кухне, за окнами уже ночь с отраженным, каким-то архаичным светом. Впечатление такое, будто за столом собралась вся семья по какому-то праздничному случаю.

– Если бы мы ели мясо, то остатки можно было бы вынести на веранду для лисицы, или кто там был, – в задумчивости говорит Вирджил.

Джессалин даже не знает, как отреагировать на это странное замечание, родившееся из ниоткуда и так же загадочно провалившееся в никуда.



– Да, это фамильная драгоценность. Но не ее.

Лео Колвин произносит «не ее» почти шепотом.

В смысле, не Мод, не его покойной жены.

Он положил кольцо на стол перед Джессалин так, что не заметить его невозможно.

– …сапфир, обрамленный маленькими бриллиантами. Белое золото, немного истерлось со временем. Можно подогнать под ваш палец у ювелира.

Конечно, она знает. Джессалин разглядывает изысканное кольцо. Такого большого сапфира вблизи она никогда не видела. Надо подавить в себе первый импульс – тотчас вернуть подарок.

Или я сначала должна его примерить? – спрашивает она себя.

– Не желаете… его… примерить? Чтобы убедиться…

Лео Колвин разнервничался, обе руки дрожат. И Джессалин чувствует подступающий озноб.

– Лео… мне кажется… не стоит…

Она произнесла это так тихо, что он не расслышал.

Он надел ей кольцо на средний палец правой руки вместо левой. И застыл в пароксизме смущения.

(А где Уайти? Она ждала его презрительной реакции с первой минуты, когда Лео Колвин впервые вошел в их дом, в синем спортивном пиджаке с медными пуговицами, мокасинах с кисточками, галстуке-бабочке, со значком на лацкане, чтобы сопроводить ее на званый ужин.)

– Прелестно! Я даже не сомневался.

У Джессалин так похудели пальцы, что ей пришлось снять подаренные мужем кольца для сохранности. И теперь это бросается в глаза: тонкие голые, обездоленные женские пальцы. Неудивительно, что Лео Колвин решил ей навязать свое кольцо.

Она его снимает и пододвигает к сидящему напротив гостю.

– Но это вам, Джессалин. В знак нашей дружбы…

– Не надо. Слишком…

– Вам… на память.

– Нет, Лео. Это неправильно.

– Неправильно? Но что мне с ним делать? – взмолился он, явно считая ее решение неразумным.

Она еще раз повторила, что это пока неправильно.

– Пока… Значит, в другой раз?

– Ну…

– Через пару месяцев? Тогда вы сочтете это приемлемым?

– Даже не знаю, Лео…

Он бережно берет в руки поистине великолепное кольцо, которое вызывает у нее отстраненное восхищение… но никакой заинтересованности или тем более желания.

Лео кладет кольцо обратно в обтянутую войлоком коробочку, которую прячет во внутренний карман пиджака.

– Вы правы, Джессалин. Время еще не настало.

Вот уже и март. Ее пугает стекающая с карнизов вода. На участке из затвердевшей почвы начинают пробиваться первые крокусы и подснежники.



Твою радость определяет твой самый безрадостный ребенок.

Неужели правда? Джессалин пытается понять: это приговор или призыв к действию?

Она не будет счастлива, если ее ребенок несчастен, или же обязана сделать все, чтобы она и ее дети стали счастливыми?



– Я ушла с работы.

София с вызовом бросает эти слова, едва переступив через порог. Ее белая гладкая кожа блестит, глаза истово моргают.

– Как, София? Почему?

Они обнимаются. Джессалин не перестает удивляться тому, как вымахали ее дети. Даже младшая дочь.

София старается сдерживать слезы. Мать тоже.

Первое, о чем думают дети, приходя в родительский дом: А где Уайти? Почему мама одна? Это читается в их глазах. В том, как они спешат скрыть за улыбкой чудовищную неловкость.

София на взводе, беспокойная, возбужденная. Ей есть что рассказать матери, но она это будет делать дозированно, с точностью ученого. Из всех детей София всегда лучше других справлялась с болью.

– Мама, ты посмотри на себя в зеркало!

Она старается этого не делать по возможности.

Дочь смеется, мать подхватывает. Что можно сказать о вдове, которая предалась скорби!

– Но какие у тебя красивые белоснежные волосы… только не мешало бы их причесать.

Джессалин догадывается, что ее отросшие до плеч волосы, наспех разделенные на пробор посередине, давно стали предметом горячих споров между старшими дочерьми и родственницами. Одни полагают, что ей следует их «покрасить» в мягкий серебристо-каштановый цвет, какими они были до октября; другие, меньшинство, держатся мнения, что пусть такими и остаются. А что бы сказал Уайти? – вот вопрос.

Обычно этот вопрос не проговаривается. Хотя Беверли и Лорен бестактно, как считает мать, произносили это вслух.

– Мама, ты словно стала меньше ростом. В чем ты ходишь! – София, с ее интеллектуальным презрением патрицианки к обуви и одежде, с ужасом уставилась на ее заношенные домашние тапочки на синевато-голых ногах. – В доме холодно. Надела бы, как я, теплые шерстяные носки.

Джессалин просто забыла их надеть, когда рано утром с рассеянностью лунатика натянула на себя шерстяные брюки, из которых не вылезает уже неделю, розовый кашемировый свитер, поистрепавшийся на манжетах, и слишком для нее просторный мужнин серый кардиган с закатанными манжетами.

– Дорогая, я надену носки. Просто отвлеклась. Столько разных мыслей в голове.

София глядит на мать с тревогой. Столько разных мыслей в голове? Уже который месяц!

Никак подумала: вдовьей жизни пришел конец. И это София, которую мать обожает! Конечно, Джессалин отдает себе отчет в том, что для детей вдова – это de trôp[13].

– Настоящая осада, – объясняет она дочери. – Я не успеваю обороняться. – Видя встревоженное, озабоченное лицо Софии, она спешно добавляет: – Нет, все под контролем, не беспокойся. Я заполнила все формы… справки по завещанию, налог на наследство. Я встречалась с Сэмом Хьюитом и его командой, подписала бумаги и чеки. У меня целая дюжина копий завещания. Осталось только… Сэм говорит, что это не срочно… перерегистрировать «тойоту-хайлендер» на мое имя. Ну и разобрать вещи Уайти, перед тем как их отдать в Армию спасения.

– С папиными вещами я могу тебе помочь. Хоть сейчас.

– Давай не сегодня.

– Раз уж я здесь…

– В другой раз.

У Софии с детства залегали голубоватые тени под глазами. У нее особый, несколько угловатый тип женской красоты, как будто смотришь через слегка искажающие линзы. Она всегда плохо спала из-за перевозбуждения, связанного с подготовкой к школьным экзаменам, с написанием работ, требовавших повышенной концентрации. За полночь Джессалин, проходя мимо и увидев полоску света под дверью младшей дочери, замирала, не зная, то ли постучать, то ли сделать вид, что ничего не заметила. (Как правило, она «ничего не замечала», а вот Уайти, если бы узнал, потребовал бы от Софии немедленно выключить свет и спать, «как все хорошие девочки».)

Мать и дочь вместе готовят еду в уютно освещенной кухне, чего в прошлом они почти не делали. Семейные ужины всегда были прерогативой старшей дочери Беверли в качестве главной помощницы.

Джессалин разогревает в микроволновке сквош, оставшийся после Вирджила. Софии нравится это блюдо с добавками корицы, коричневого сахара и йогурта.

– Ты ведь часто его готовила нам в детстве?

За ужином София выкладывает матери, что она решила уйти из института Мемориал-парк. Устроилась временно в другую биологическую лабораторию в Хэммонде.

– Она гораздо меньше, и зарплату урезали. Я знаю, папа меня бы не одобрил.

– Но почему ты оттуда ушла, София? Нам казалось, что тебе там очень нравится…

– Какое-то время – да. Лестно, когда тебя принимает на работу директор исследований для «Люмекса». Но после папиного ухода… мне стало тяжело туда приходить.

– Но почему?

– Наверно… утратила лабораторные навыки.

– Лабораторные навыки?

– Не могу больше мучить и убивать животных.

Мать тупо на нее смотрит. София замечает, как неровно разделены посередине на пробор ее белоснежные волосы. Словно она делала это наспех, даже не глядя в зеркало. А глаза у нее постоянно влажные. Это уже хроника – слезные протоки перестали нормально работать.

– Лабораторные животные. Их кормят для экспериментов. Другой жизни у них нет. Ты должна про это знать. И папа знал.

Знает ли она про это? Информация больше похожа на финансовые документы, которые она подписывает не читая.

Что Уайти знал и о чем не знал – для Джессалин это всегда было загадкой. Кажется, Беверли надавила на Стива (а как иначе), чтобы они поженились раньше, чем планировали, поскольку она залетела. Кажется, у Лорен случился нервный срыв на последнем курсе и поэтому она не приехала на День благодарения, а прорыдала в трубку. (Плачущая Лорен! Такое трудно себе представить.) Том попал в какую-то передрягу в Колгейте (или не он лично, а его университетское братство «Дельта каппа эпсилон»), и Уайти, в числе других отцов, покрыл судебные издержки, чтобы разрулить ситуацию; что именно произошло и сколько было потрачено, он ей не сказал, чтобы зря не расстраивать.

Деньги решают практически все проблемы. А переживания только мешают.

Он хотел, чтобы она им гордилась. А это проще делать, не вдаваясь в подробности.

– Лабораторных животных «приносят в жертву». В интересах науки. Без этого не может развиваться современная медицина. Я все понимаю, но… больше не могу в этом участвовать.

Приносят в жертву. Джессалин задумалась над этими словами.

– Не собаки, не кошки, мама. Не обезьяны. Крысы, мыши. Как будто крысы и мыши не страдают! – София горько смеется. – Лечение жертв инсульта было бы невозможно без экспериментов на животных. Нейронаука в основном работает с приматами, чей мозг похож на человеческий. Закупорка сосудов, кровотечения. Нейрохирургия. Ничем таким я не занималась – у меня нет достаточной подготовки. Никогда не вскрывала мозг обезьяны, чтобы сделать слайды. – София говорит об этом с дрожью в голосе, словно мысленно представляя себе тех, кто такое проделывал. Еще один смешок. Она с вызовом посмотрела на мать. – После ухода отца моя жизнь словно остановилась. Я должна… пытаюсь… выбрать другой путь.

Она влюбилась. В ее жизни появился мужчина.

Джессалин ободряюще улыбается. Но дочь намерена и дальше делиться новостями дозированно, осторожно.

Мать вправе прикасаться к ребенку. Джессалин пользуется своей прерогативой благоразумно и умеренно. Она аккуратно убирает прядку со лба дочери, который кажется ей горячим и влажным. У нее лихорадка. Она влюблена по уши.

С одиннадцати лет София привыкла хмурить красивый лоб. Сейчас белых морщинок почти не видно, но они уже не пропадут бесследно.

А вот морщины на лбу у Джессалин в последние месяцы проступают все отчетливее.

Материнское сердце полно желания вобрать в себя возбуждение и озабоченность дочери, свести их к нулю.

Прибрав в кухне, они решают одеться потеплее и погулять по участку при лунном свете.

Джессалин берет с собой фонарик. Большой фонарик Уайти, десятилетиями лежащий на полочке у кухонной двери.

Снег успел подтаять и снова замерзнуть. Морозный недвижный воздух. Уже не вспомнить, когда она последний раз вот так прохаживалась с любимой младшей дочерью, рукавица в рукавице.

Снег хрустит под ногами. Они спускаются по склону к подмерзшей речке. К маленькой пристани, которую Уайти почему-то называл «новой», хотя ей по меньшей мере лет десять.

– Том считает, что несколько недель назад кто-то устраивал здесь кемпинг. Сейчас, конечно, никаких следов уже не видно.

– Кемпинг? Здесь? Я сильно сомневаюсь.

Востроглазая София с ее скептицизмом ученого! Мать ее обожает.

Дочь забирает у нее фонарик и светит под ногами. На снегу видны следы какого-то животного. А чуть подальше, на треснувшем льду, валяется окровавленный комок то ли меха, то ли перьев. Все, что осталось от жертвы хищника.

София рассказывает матери, чем она занималась в научном институте последние два года: сначала вкалывала мышам раковые клетки, а потом вводила химикаты, блокирующие развитие опухолей.

– Я скучаю не столько по проекту «Люмекса», сколько по бывшим коллегам. По-моему, они все ненавидят то, что делают, но… это же «наука», она приносит результаты. Я рада, что нашла другую работу, которая сравнительно неплохо оплачивается. Думаю о том, чтобы вернуться в аспирантуру. В моей области все так быстро развивается. Если не шагать в ногу, то можно быстро отстать.

– Как ты можешь отстать… в твоем возрасте? Это же невозможно.

– Все меняется за несколько месяцев, а то и недель. В любом возрасте можно отстать.

Да. Джессалин с ней молча соглашается.

София говорит как-то рассеянно, словно думает о чем-то другом.

Матери хочется задать пару вопросов, но не в ее правилах влезать в личную жизнь.

– Твой отец порадовался бы, узнав, что ты возвращаешься в аспирантуру. Правильное решение потратить деньги, которые он тебе оставил.

Зря сказала. Правильное решение потратить деньги… звучит грубовато и слишком откровенно.

– Думаешь, папа этого хотел? Чтобы я вернулась в Корнелл?

– Я думаю, да.

Это слова ободрения, а не ложь. Джессалин не умеет лгать – ни своим, ни чужим.

Уайти разделил наследство на пять равных долей, честно и скрупулезно, не имея в виду, как каждый из пятерых детей будет использовать свои деньги. Сказал Арти Баррону что-то вроде: Провались оно все! Просто подели все поровну! И поехали дальше.

Их завещания были составлены вместе. Все равно как вдвоем сходили к дантисту залечить корневой канал. Уайти был торжественно напряжен. Джессалин не знала деталей его завещания, да и свое-то представляла себе смутно.

Не могу об этом думать. О дне, когда тебя уже не будет.

А ты и не пытайся. Пошли все к черту! Уайти засмеялся, схватив ее за руку.

София направляет луч фонарика на речку. Быстрая черная вода с кусочками льда. В неясном освещении луны. Что за слабые звуки? Уханье совы? Джессалин не сразу понимает, куда ее занесло, дрожащую от холода в старом пуховике мужа.

Вдова нередко, очнувшись, обнаруживает себя в незнакомом месте.

– Что папа обо мне думал? – спрашивает София.

– Что он о тебе думал? Папа тебя любил.

– Но он обо мне что-то думал? Кроме того, что я его дочь.

Джессалин подрастерялась. Не знает, как ответить. София слишком умна, чтобы отшутиться, как это можно с другими.

– Он считал тебя очень умной и красивой. Беспокоился, что ты слишком много работаешь и не оставляешь времени на себя.

В то лето София помогала своему профессору в лаборатории Итаки и домой приезжала всего один или два раза, и то ненадолго. Как будто вышла замуж за человека, которому мы не по душе. Уайти чувствовал себя задетым.

Не стоит размышлять о том, что думает один член семьи о других или что думал бы, не будь они родственниками. Вряд ли София навещала бы шестидесятиоднолетнюю вдову без докторского диплома, даже мало-мальски не осведомленную в науке, являющейся смыслом существования Софии, женщину, чье образование напоминает лоскуты некогда прекрасной ткани, да и те изъедены молью. Джессалин Маккларен на Олд-Фарм-роуд окружена такими же благополучными и благонамеренными людьми в износившихся одеждах допотопного образования.

В этой осаде, думает Джессалин, я потеряла все. Каждый день ей приходится как-то управлять своим утлым челном, чтобы одолеть опасный бурный поток.

Джесс, у тебя получится. Держись!

Но я так устала, Уайти.

Твоя дочь с тобой. Ведь это София?

Я устала…

Джесс. О господи!

– Мам? Все хорошо?

– Д-да.

Перестала ее слушать. Уже (почти) забыла, что София рядом и делится с ней чем-то важным.

(О чем они говорили? Джессалин не может вспомнить.)

– Пойдем домой, мама. Кругом лед, не поскользнись.

Она освещает заснеженную тропинку фонариком.

На задней веранде следы какого-то животного похожи на иероглифы, которые вдове еще предстоит расшифровать.

Перед уходом София спрашивает ее про Лео Колвина. В отличие от старших сестер, она совсем не в восторге от его присутствия в жизни матери. Память об отце для нее выше практических соображений.

– Лео мой друг. Он очень добрый, но при нем я себя чувствую тяжелобольной или безногой…

Джессалин не хватает сил закончить фразу.

– Беверли говорит, что он в тебя влюблен.

– Н-нет, я так не думаю. – Мать начала заикаться.

Влюблен! Чего только не скажут.

И как может она влюбиться в кого-то, кроме мужа?

– Единственное, что я помню, – это как Лео Колвин сидел за нашим столом, улыбался и говорил спасибо всякий раз, когда ему передавали какое-то блюдо. От благодарности весь лучился. После того как умерла его жена, вы с папой проявляли к нему истинное великодушие. Беверли утверждает, что он явно в тебя влюблен.

– Глупости. Как это может быть «явно», если до сих пор никто не заметил?

– Беверли заметила. Мне кажется, я тоже. То, как он на тебя смотрел за столом, когда мы здесь отмечали День благодарения.

Мать смущена. Ей хочется спросить: «А Уайти заметил?» Да нет, Уайти ничего такого не замечал.

Джессалин смеется. София подхватывает и вдруг начинает плакать.

Мать прижимает ее к себе:

– Родная, что случилось? Кто-то… ты с кем-то…

Постепенно София успокаивается и вытирает глаза салфеткой.

Можно подумать, что кто-то разбил ей сердце. Но нет, она признается матери в том, что счастлива.

– Так счастлива, аж самой страшно.

А мать про себя думает: Господи, только бы он не был женат.

Эта мысль пронеслась у нее в голове, как неуклюжий мотылек.

София смущена тем, что выдала себя, и больше не скажет ни слова. Кто бы ни вошел в ее жизнь, он не заберет ее отсюда. Она провела несколько счастливых часов с матерью, а теперь, вероятно, побудет счастливой с другим. Чье имя пока не прозвучало.

– Спокойной ночи, мама. Я тебе завтра позвоню.

Джессалин провожает ее. Ей так не хочется с ней расставаться.

Если дочь пока не готова к признаниям, значит дело за матерью.

Джессалин деликатно берет ее ладонь в свои руки и говорит:

– Это трудно объяснить. Я не уверена, что сама до конца понимаю. Уайти хочет, чтобы мы его любили, но не скорбели. Помнишь, он часто повторял: «Не стоит бросать деньги на ветер». Вообще тратить время впустую.

София встревожена. К чему это она? При расставании. С такой несвойственной для себя серьезностью.

– Видишь ли, София, если я нахожусь здесь… в этом доме и больше нигде… значит, там меня нет… и люди будут спрашивать: «А где Джессалин?» Да вот же я. Так почему не предположить, что Уайти тоже находится где-то… в месте, которое для него теперь здесь?

– Мама, что ты такое говоришь?

– Уайти часто не бывал дома. Он часами находился там… в офисе или где-то еще… а я была здесь. И сейчас я здесь, а он где-то там. Хотя иногда… он совсем рядом.

София могла бы подумать, что мать выпила лишнего, но она знала, что Джессалин не пьет. Дело плохо, мама ударилась в рассуждения и путается в алогичных постулатах примитивного философа, впервые для себя открывшего квазипарадоксы бытия и небытия, а также ограниченные возможности языка для их выражения.

– Сейчас про Уайти мы знаем только то, что его здесь нет.

Меньше всего София готова сказать вслух: Да. Папу кремировали, а его прах похоронили в земле.

Вместо этого она повторяет, что позвонит завтра. А сейчас матери лучше пойти спать.

– Спокойной ночи, мама. Я тебя люблю.

Уже из машины она видит силуэт стоящей в дверях матери, которая машет ей рукой, когда она отъезжает.

София вернулась домой окончательно расстроенная. Раньше ей казалось, что мать более или менее в порядке, – и вдруг она говорит такие странные вещи. Правда, бывали и раньше моменты, когда она вела себя так, словно кто-то (невидимый) стоял рядом и отвлекал ее внимание…

– Я беспокоюсь. Мне кажется, у моей матери нервный срыв. Сегодня она говорила такое… Впервые в жизни. Мама всегда в основном слушает. А сейчас она превращается в другого человека.

Алистер Минс сочувственно ее выслушивает. Порой сочувствие любовника Софию поражает, особенно если при этом он проявляет железную твердость. Он такой же волевой, каким ее отец был с мамой, и (как правило) такой же сдержанный, ненавязчивый.

– Это плохо?

– Да! Если мать превратится в другого человека, то мы, ее дети, перестанем понимать, кто мы такие.



Вдова, очнувшись, обнаруживает себя в незнакомом месте.

Много народу. Музыка, цветы. Оживленные голоса.

(Костюмированный бал? Нет.)

(Свадьба? Кто-то выдает дочь замуж, не иначе.)

– Миссис Маккларен, приветствую вас!

– Джессалин, хотите выпить?

(Газированной воды. Спасибо.)

Им невдомек, что вдова надула себя, как воздушный шарик. Не то лежала бы сейчас, окончательно сдувшаяся, тряпочкой на полу.

Ох, каких усилий ей это стоило! Утром она тащила из болота свое (влажное, мокрое) тело, словно перебирая веревку, чтобы наконец оказаться на (шатких) ногах. С трудом переводила дыхание, волосы прилипли ко лбу. Подкатывала мигрень, ломило челюсти. Не могла понять, почему этой ночью Уайти ее покинул. Разозлился из-за Лео Колвина?

Проснулась, дрожа от озноба. Аж зубы клацали.

Так, наверно, стучал бы зубами скелет, если бы его начали трясти.

– Уайти! Где ты?

Молчание.

– Мне так одиноко.

Молчание. На него это не похоже.

– Я так устала…

Уайти был человек настроений, это правда. Не то чтобы он на нее сердился, но гнев поселялся в душе, отчего он впадал в задумчивость, на ком-то срывался. Джессалин знала, как осторожно надо с ним обращаться в такие минуты, уважая этот его «тайный гнев».

Она сделала над собой усилие. Это то, чем постоянно приходится заниматься вдове.

Свадебная вечеринка, старые друзья семьи. Дети, можно сказать, вместе (или почти вместе) росли.

Дочь – однолетка Софии. (Они были школьными подругами? Уже не может вспомнить.)

Она протягивает руку не за содовой, а за белым вином.

В этом ярко освещенном месте, среди музыки, возбужденных голосов и смеха, среди настенных зеркал, в которых многократно отражается вдова с белоснежными волосами, ей единственной приходится предпринимать усилия.

Это жена Уайти Маккларена. Его вдова.

Что она здесь делает?

Почему она не последовала за Уайти?

Постыдилась бы, что еще жива.

Воистину ей стыдно. Продолжает жить уже который месяц!

Хотя могла бы им возразить: Я пыталась! Я пыталась покончить с этой никчемной жизнью, но Уайти мне не позволил.