– Да.

Ана встала, пригляделась.

– А она красивая.

Ричард хотел сказать ей, что не стоит перечислять достоинства Пэм, выяснять, любит ли он ее до сих пор, – от былой любви не осталось и следа. Вот уже шестнадцать лет, как они в разводе. Живет Пэм в Санта-Барбаре, успела снова выйти замуж и опять развестись и стала для него лишь голосом в телефоне, что сообщает новости или обсуждает с ним деловые вопросы.

– Ему не жаль, что ты дом продаешь? – спросила Ана.

Ричард не сразу понял.

– Кому не жаль – Роуэну?

– Ему, наверное, нравилось здесь. Летом, в каникулы.

Ричард вытер ладони о брюки, кухонных полотенец в доме не было.

– Мы и приезжали-то сюда всего несколько раз. Роуэну, по-моему, больше по душе город. Думаю, ему все равно.

Пэм и Ричард развелись, когда Роуэну было два года. Пэм переехала на Западное побережье, и с тех пор Ричард забирал Роуэна только летом, да и то всего на несколько недель, когда тот не был в лагере. Но вместе им хорошо жилось. Вполне хорошо – Роуэн приезжал к нему маленьким темноглазым незнакомцем, с пакетиком витаминов и подробной инструкцией от Пэм, когда и как их принимать. Скрытный, с твердо укорененными привычками; в одно лето он не расставался с кожаным бумажником – должно быть, подарком очередного ухажера Пэм.

* * *

Ричард заснул посреди фильма – захрапел, свесив голову на грудь. Ана засмеялась с легкой обидой.

– Ты храпишь. Не знала, что ты храпишь.

– Не кончилось еще?

Лица у актеров на экране были безвольные; Ричард не понимал, что там происходит.

– И половины не прошло, – ответила Ана. – Перемотать?

Ричард покачал головой, борясь со сном. Фильм кончился под фанфары, на экране засияли пухлые буквы: «КОНЕЦ». Ана захлопнула ноутбук, оборвав завывания труб.

– На боковую? – спросил Ричард.

Ана пожала плечами:

– Мне пока не хочется.

Видно было, что ее тянет поговорить, вызвать его на расспросы, высказать, чем она недовольна.

– Мне надо поспать, – сказал Ричард.

Ана закатила глаза.

– Ладно. – И, даже не взглянув на него, вытянула стройные ноги; молодость – главный ее козырь.

* * *

Уединившись в спальне наверху, Ричард снял брюки, почесал волосатую грудь. Он остался в трусах – белых хлопчатобумажных, Ана такие терпеть не могла – и укрылся вместо одеяла простыней. И где только Ана этот фильм откопала, и разве похож он на любителя черно-белого кино? Ему же всего пятьдесят. Точнее, пятьдесят один. Он задремал.

– Эй! – Ана трясла его за плечо. – Ричард!

Он расслышал ее голос смутно, как журчанье ручейка вдалеке, но глаз не открыл.

– Телефон, – сказала Ана громче. – Подойди.

* * *

Телефон зазвонил, рассказывала она Ричарду, она не обратила внимания, но звонили еще два раза. Ричард вскочил, машинально схватил телефон: Пэм, три пропущенных. Он посчитал, который час в Санта-Барбаре – только десять вечера. А здесь час ночи – Роуэн, что-то стряслось с Роуэном. Ричард, еще полусонный, лишь начал осознавать свою тревогу.

– Все хорошо? – спросила Ана, и он дернулся; он и забыл, что она здесь – чужая женщина, сидит на его постели, смотрит воспаленными глазами.

Он спустился на кухню перезвонить Пэм.

– Ричард, наконец-то! – Трубку она взяла после первого гудка. – С ним все хорошо, жив-здоров. – И Ричард твердил себе, что так и думал, а перед глазами проносилось, словно в фильме ужасов, все, что могло случиться с его сыном. – Звонили из школы, я ничего не поняла, они толком не рассказывают. Он жив-здоров, но кто-то из нас должен приехать. Что-то случилось – драка или что-то вроде.

Ричард ответил не сразу.

– Я спал, прости.

Пэм вздохнула.

– Я до понедельника не смогу вырваться, – объясняла она. – Для чего строят школы у черта на рогах?

– Но ведь с ним ничего не случилось.

– С ним-то нет, а вот кто-то другой, похоже, пострадал. А он вроде как замешан.

В детстве Роуэн боялся драк – забьется в угол и сидит там, сжавшись в комок.

– Удалось с ним поговорить?

– Из него слова не вытянешь. Дело темное.

Ричард застыл, потирая переносицу.

– Они там, в этой треклятой школе… – проговорила сквозь слезы Пэм. Тут Ричард заметил в дверях Ану – та скромно потупилась, сделав вид, будто не слушает.

– Я приеду, – перебил он Пэм. – Уже собираюсь.

Ана встрепенулась – это касалось ее, и ей не удалось скрыть разочарование.

* * *

Странное дело, он успел забыть, как движется поезд. Этим поездом он часто ездил, когда служил в министерстве финансов, десять лет назад. Экспресс, где у постоянных пассажиров были излюбленные места. Поезд с радостным шумом летел вперед, мимо проплывали простенькие дома-коробки, зеленые квадраты газонов, кусты, подстриженные, как солдаты, под одну гребенку. Когда-то в школе, где учился Роуэн, всех учеников стригли на один манер. И все носили форму – темно-серую, из камвольной шерсти, с медными пуговицами в два ряда. Но с тех пор прошло полвека, теперь в школе ни намека на военщину – не школа даже, а площадка молодняка, где пережидают годы перед поступлением в Лигу плюща или гуманитарный колледж, – все надежды возлагаются на колледж, лишь бы тебя приняли. А школа – это как приглашение на праздник, где праздник – вовсе не главное. Роуэна, к изумлению и радости Пэм, взяли в престижный колледж, куда он и не мечтал попасть; сайт у них был серьезный: строгие цвета, целый лабиринт фотографий, цитаты курсивом.

Роуэн хотел изучать международные отношения, но, видимо, для него это означало заграничные поездки и пьянки. Работой Ричарда он не интересовался, разве что иногда полюбопытствует.

– Сколько ты зарабатываешь? – спросил он однажды.

Ричард подумывал соврать; возможно, в других семьях на этот случай в ходу хитрая арифметика, замешанная на морали. Он сказал Роуэну правду, чуть приукрасив, – наверняка в этом году дела пойдут в гору; Роуэн как будто остался доволен, призадумался, и взгляд у него стал холодным, взрослым.

Давно уже Ричард не думал так много о сыне, не беспокоился о нем так сильно. Позванивал ему изредка или писал сообщения, но переписка быстро выдыхалась, ответы Роуэна становились все короче. Как учеба? – Нормально. Пользы от этих посланий не было никакой, но Ричард считал своим долгом писать. Если будет расследование, если от него потребуют доказательств, ему есть что предъявить. В подтверждение, что он старался быть хорошим отцом. Ана сейчас, наверное, едет в город. Когда поезд тронулся, Ричард второпях написал ей, извинился за скомканные выходные, но она пока не ответила. Может, еще не прочла. А может, дуется. Взрослая женщина, а ведет себя хуже ребенка, он даже рад, что избавился от нее, спасибо Пэм за звонок. Он хлебнул воды из пластиковой бутылки, снова проверил телефон. После обеда у него встреча с директором.

Таблетку Ричард решил принять не сразу, а на полпути до места. Как всегда, дал себе слово, но готов был его нарушить под любым предлогом. На него холодно посмотрели, он проголодался, одолело нетерпение или досада – довольно и пустяка, чтобы утешить себя таблеткой. И он открыл коробочку, и лишь тогда осознал, что делает, когда уже смотрел на цветную россыпь. Овальную, решил он секунду спустя. Положил на язык пилюлю, запил водой, с усилием сглотнул. И вот таблетка уже внутри – больше не надо плыть против течения, барахтаться, как щенок, можно расслабиться, отдаться на волю потока. Теперь все пойдет по накатанной.

* * *

Минут десять он высматривал такси – ни одного. Со всех сторон люди устремлялись к подземному гаражу или к машинам близких, те возникали как по волшебству и забирали свой драгоценный груз. Пассажиры рассаживались по местам, хлопали дверцы багажников. Ричард достал телефон – вот же черт, Ана по-прежнему молчит. Близился полдень, набежали облака.

Ричард подошел к автостоянке, спросил у охранника про такси.

– Скоро подъедет, – ответил тот, и Ричард зашагал обратно к бордюру, а сумка билась ему в бок.

Наконец подъехал бордовый минивэн. Ричард шумно выдохнул, хоть никто и не услышал бы. Таксист, длинноволосый, в очках без оправы, бросился открывать багажник.

– У меня только сумка, возьму в салон, – остановил его Ричард.

– Понял, – сказал таксист, переминаясь с ноги на ногу. – Понял. Сядете вперед?

– Нет, – ответил, поколебавшись, Ричард. Неужели есть охотники ездить впереди? Впрочем, устраиваясь сзади, он понял: да, есть, иначе водитель не спросил бы. Что это за люди? Те, кто жаждет показать себя с лучшей стороны. Ну и пусть таксист думает: вот сволочь, брезгует сидеть с ним рядом – Ричарду все равно.

Услышав название школы, таксист обернулся:

– Адрес?

Ричард ощетинился от досады.

– Школа здесь одна. Вы что, не знаете?

– Знаю, конечно, – отвечал водитель недружелюбно. – Просто надо адрес вбить в навигатор, маршрут проложить.

Вот чем хороши большие города – богатство выбора избавляет нас от неприятных людей. Будь Ричард сейчас дома, вышел бы, поймал другое такси. А сейчас приходится ждать, пока таксист возится с навигатором, терпеть чужого скучного человека во всей неприглядности. Ричард откинулся на сиденье, закрыл глаза.

– Готово. – В голосе таксиста он уловил виноватую нотку, но когда открыл глаза, машина уже тронулась, а водитель молча смотрел вперед.

* * *

Школа стояла на вершине холма, а внизу раскинулся город, журчала под каменным мостом быстрая река. Школьные корпуса были из серого известняка, строгие, опрятные. Недавно шел снег, но его выпало мало, осталась лишь унылая слякоть.

С Роуэном они условились встретиться возле часовни, но его там не было. Ричарду стоило бы заехать сначала в гостиницу – одну на весь город, с неизменной корзинкой кукурузных булочек на стойке – и оставить там сумку. В школе Ричард до этого бывал дважды: сентябрьским днем, когда впервые привез сюда Роуэна-первокурсника, и еще раз, когда забирал его на невеселый, скомканный День благодарения.

Ричард перевесил на другое плечо сумку, достал телефон. Час до встречи с директором. Роуэн не отвечал ни на звонки, ни на сообщения. Ричард смотрел на темный экран телефона, в космическую пустоту. Не слишком ли он часто проверяет? Ана так и не написала. Он стал набирать ей очередное сообщение. Здесь все спокойно. Посмотрел, как мигает курсор, – и стер текст.

Наконец через несколько минут показались парень с девушкой, сына он сначала не узнал. Вблизи разглядел: Роуэн, он самый, – и сделал вид, будто еще издали его приметил. Ведь так полагается родителям – узнавать детей в толпе мгновенно, повинуясь первобытному внутреннему зову?

– Отец. – Роуэн улыбнулся уголком рта. Никогда он не называл Ричарда отцом, даже когда был маленьким.

Он был в блестящей куртке, будто с чужого плеча – рукава коротки, манжеты тесны. Ричард посмотрел на девушку, снова на сына. Хотел обнять Роуэна, но смутился, затоптался на месте, сумка соскользнула с плеча, и пока он неуклюже водворял ее на место, девушка протянула руку:

– Здравствуйте, мистер Хэгуд.

Ричард еще не разобрался, кто она, а она уже руку ему жмет. Глаза у нее были светло-зеленые, а волосы до пояса, густые, как шерсть зверька.

– Здравствуйте.

– Ливия, – представил ее Роуэн. – Моя девушка.

Ни о какой девушке Ричард не слыхал. Он уставился на Роуэна.

– Может, поговорим с глазу на глаз?

– Можем и при Ливии. Да, крошка?

Головная боль, вроде бы утихшая, снова напомнила о себе.

– Считаю, нам надо поговорить, – настаивал Ричард. – Один на один.

– Да успокойся, Ливия свой человек.

Ричард чувствовал на себе внимательный взгляд девушки.

– Не сомневаюсь. – Он старался не повысить голос. – И уверен, она не обидится. Так, Ливия?

Он натянуто улыбнулся, и девушка, обменявшись взглядом с Роуэном, дернула плечом, отошла на несколько шагов. Когда Ричард оглянулся, она, скромно стоя в сторонке, дышала в сложенные ковшиком ладони.

– До встречи с директором у меня меньше часа, – сказал он.

Роуэн и бровью не повел.

– Угу.

– Ничего не хочешь сказать?

Роуэн смотрел куда-то в сторону, сложенные на груди руки вылезали из рукавов куртки.

– Да пустяки, ничего особенного не случилось, – ухмыльнулся он.

Это оттого, что ему стыдно, постарался уверить себя Ричард, и ему самому стало неловко, губы растянулись в вымученной улыбке. Роуэн решил, будто отец с ним заодно, и расслабился. Выудил пачку сигарет, закурил с манерностью подростка.

– А ну прекрати, – одернул его Ричард. – У вас ведь запрещено?

Рука Роуэна зависла в воздухе, от сигареты поднимался терпкий дымок.

– Фриш на это плевать хотел, да и сигареты – еще не самое страшное. – Он затянулся. – Не так уж это и вредно.

У Ричарда невольно сжались кулаки. Ну а что он мог сделать – вырвать сигарету? Голова разболелась не на шутку. Действие таблетки почти выветрилось, каждая минута тянулась мучительно, дробилась на секунды. Так и подмывало достать телефон. Роуэн курил, полупрозрачные струйки дыма таяли в воздухе. Девушка топталась на месте, ноги в дутых сапожках казались тонкими, как прутики; так бы их и оторвал, подумал Ричард. Он кашлянул.

– Где кабинет директора?

* * *

Пол Фриш учился в этой же школе в те еще времена, когда она была мужской. Время сгладило воспоминания, оставив только хорошие: четыре счастливых года, верные друзья, добрые наставники, безобидные шалости. Ну и пусть его недолюбливали, иногда жестоко дразнили, а однажды так сильно ударили под дых, что его стошнило прямо в снег, идеально ровным кружком. И окунули лицом в теплую рвоту. Впрочем, это легко забылось, да и много случилось хорошего после школы: именная стипендия, колледж, умненькая девушка с длинной косой, ставшая ему женой. В школу он вернулся учителем, а спустя годы стал директором. В кабинете у него дубовая мебель, сводчатые окна. Жизнь складывается хорошо, а будет еще лучше, и лишь изредка, во время встреч вроде этой, к горлу подступает кислый ком, рвутся на свет давно забытые чувства.

Пострадавший – пухлый мальчик, и нездоровая полнота его не от обжорства, а от психотропных. Волосы свалялись, как трава на лежке оленя. Ничего отталкивающего в нем нет, просто еще незрелый, весь как на ладони. Утром Фриш встречался с его родителями. Мать выглядит старше своих лет – красные пятна на шее, затравленный взгляд. Муж во время разговора устало обнимал ее за плечи.

Интеллигентные люди, ни к чему подобному не готовые.

А теперь здесь отец Роуэна Хэгуда, в дорогом шерстяном пальто, пахнущем морозной свежестью, держит на коленях телефон и украдкой косится на экран, как будто Фриш ничего не замечает. Фриш поерзал в кресле, кожаная обивка двусмысленно скрипнула, и он смутился, как в школьные годы. Отец Роуэна излучал сердечность, был готов помочь, вместе искать выход. Густая шевелюра, властное обаяние человека, привыкшего добиваться своего. И сдержанная, любезная улыбка как намек на некие общие интересы.

Остаться в школе Роуэн не сможет, вопреки надеждам отца. Даже самые упорные родители с самыми упорными адвокатами не помогли бы ему остаться. Фриш рассказал, как все было. Слушая его, отец Роуэна все больше мрачнел, нервно перекладывал из руки в руку телефон. Фриш изложил всю цепочку событий, насколько ее удалось воссоздать, передал суть медицинского заключения.

Жизнь Роуэна не поломана. Его и остальных зачинщиков не исключают, их просто попросят уйти. Роуэн сможет перевестись в другую школу, доучиться до конца семестра. В колледжи сообщать не станут, никаких официальных записей об этом случае не сохранится. Для Роуэна это наилучший исход, уверял Фриш, мистер Хэгуд должен быть благодарен, что за будущее сына можно не опасаться. Фриш был уверен: скоро в душе Роуэна не останется никаких следов, рана зарубцуется. У таких, как Роуэн и его отец, защитные механизмы работают без сбоев.

Чуть раньше, когда родители пострадавшего выходили из кабинета, мать задержалась, посмотрела на Фриша. «Он ведь оправится, да?» – спросила она, и голос ее к концу фразы взлетел вверх.

Фриш заверил родителей, что для их сына все обойдется без последствий. Им необходимо было это услышать. Все будет хорошо. Ну а как он мог сказать им правду – признаться, что говорил с мальчиком спустя несколько часов после всего, смотрел в его пустые, дикие глаза и не мог предсказать, что с ним будет, как ему это аукнется?

* * *

Ричард спустился по темной узкой лестнице в зал единственного в городе приличного ресторана. Белоснежные скатерти, накрахмаленные кружевные занавески: в этих краях чопорность – признак хорошего тона. Роуэн и Ливия шли сзади на почтительном, но тревожащем расстоянии, как ходят телохранители и подростки. Они шептались, девушка хрипло смеялась. Ричард назначил им встречу в гостинице, они опоздали на полчаса, но ресторан был почти пустой, Ричард мог бы и не заказывать столик по старой городской привычке.

Пэм рыдала в телефон, когда Ричард позвонил ей после встречи с директором, хоть он и повторил ей слово в слово все, что сказал Фриш: в колледж Роуэна все равно примут, все можно быстро уладить. Есть кое-какие деловые вопросы, но все поправимо. Ричард не стал заполнять белые пятна в истории. Не стал описывать происшествие со всеми тошнотворными подробностями, которые директор смаковал, заглядывая ему в лицо. Он будто стыдил Ричарда, ждал от него извинений. Ему и было стыдно – история, что ни говори, омерзительная, безобразная, от нее буквально наизнанку выворачивает. Но что он может теперь сделать, что сделал бы другой на его месте? Он извинился, тщательно выбирая слова – дав понять, что дело серьезное, но не повод подавать в суд.

Официантка принесла меню, Роуэн и Ливия сдвинули стулья. Роуэн, видимо, уже рассказал, что из школы ему придется уйти, – когда ребята добрались наконец до гостиницы, у Ливии глаза были на мокром месте. Теперь она, похоже, успокоилась – ни тени затаенной грусти. Даже напротив, она искрилась какой-то тайной радостью, они с Роуэном многозначительно переглядывались, хихикали, вели сокровенный разговор, который Ричард не пытался расшифровать. На блузке у девушки, под мышками, проступили темными полумесяцами пятна от пота. Ричард положил на стол телефон, небрежно, будто бы не собирался его трогать. До сих пор ни слова от Аны. Внутри у него все сжалось, он стал комкать салфетку. Вымученно улыбнулся Ливии, та ответила рассеянным взглядом, тряхнула спутанными волосами.

Роуэн принял новость спокойно – слушал, гордо откинув голову, глядя не на Ричарда, а в окно своей комнаты в общежитии. Пока отец говорил, он вертел в руках клюшку для лакросса, туда-сюда, будто готовясь закинуть в сетку белый мячик. Это движение завораживало, было в нем что-то необычное, колдовское. В углу, возле кровати его соседа по комнате, жужжал увлажнитель, выпуская клубы пара.

При виде безразличия Роуэна у Ричарда еще сильней разболелась голова.

– Ты же понимаешь, что легко отделался, – сказал Ричард.

Роуэн пожал плечами, поигрывая клюшкой:

– Ну да.

Это мой сын, напоминал себе Ричард, вот что главное.

– Мы всегда будем тебе помогать, – сказал Ричард, пытаясь напустить на себя отеческую серьезность. – Мама и я. Хочу, чтобы ты это знал.

Роуэн что-то буркнул в ответ, еле слышно, но в тот миг на нем не было маски, и в его взгляде Ричард прочел неприкрытую ненависть.

* * *

Ричард все-таки заказал пиво, ну и пусть таблетки несовместимы с алкоголем.

– Нет, – тут же поправился он, – джин с тоником.

Ана сказала однажды, что чистый алкоголь самый безвредный, – она пила водку. Ана, с красивыми ногами, всегда в удобной обуви, с гладкой мраморной кожей.

– Мне тоже, – сказал Роуэн, а Ливия так и зашлась от смеха. Официантка обратила на Ричарда взгляд: можно?

– Нет, – отрезал Ричард. – Боже…

В нем закипал гнев; надо вдохнуть поглубже, ничего не говорить. Набив рот хлебом, черствым и пресным, он принялся сосредоточенно жевать.

* * *

После того как сделали заказ – девушка выбрала самое дорогое блюдо в меню, отметил про себя Ричард, – он вышел на стоянку.

– Я на минутку, – предупредил он ребят, те не обратили внимания.

Река была близко, слышался плеск воды.

Он позвонил Ане. Едва он нажал на кнопку, тревога чуть поутихла, сгладилась. Он действует, он все еще способен на что-то повлиять. Но телефон звонил в пустоту. Тревога удвоилась – что-то долго Ана не подходит. Тишина между гудками была тяжелой, зримой. Ричард дал отбой. Может быть, она просто не ожидала звонка – они же друг другу обычно не звонят. Или отключила звук, или Джонатан уже вернулся, кто знает. Или обиделась, не хочет с ним разговаривать. Слоняется по квартире в некрасивых спортивных штанах, в замызганном лифчике. Он задохнулся от отвращения.

Ричард знал, не стоит звонить еще раз, но не беда, он готов стерпеть длинные гудки. Он прижал к уху телефон; интересно, сколько могут продолжаться гудки? Раздался щелчок – сердце у него сжалось: неужели взяла трубку? – нет, автоответчик. Голос ее в записи звучал странно, будто издалека. В гулкой тишине после гудка Ричард задумался, что сказать. В воздухе клубился пар от его дыхания.

– Сучка, – вырвалось вдруг у него, и он нажал отбой.

* * *

Ричард вернулся за стол, подобрал упавшую салфетку. В душе поднималась смутная радость, жесты стали живее, щеки раскраснелись. Еду принесли быстро, официантка с улыбкой поставила перед ними тарелки. Ричард попросил еще выпить. Когда официантка уходила, Роуэн ткнул ей вслед пальцем:

– Рептилоид, два очка!

Ливия опять захихикала.

Ричард только глазами захлопал; хмель ударил в голову, его будто подбрасывало на волнах. Неужели это его сын сидит с ним за столом? Все хорошо, думал Ричард, все будет хорошо, что в жизни ни делается, все к лучшему.

Он откромсал кусочек свиной вырезки, посолил пюре, поддел вилкой мясо. Роуэн заказал макароны – вегетарианцем заделался, и это смахивало на очередную шутку – и ел жадно, губы лоснились от жира. Ливия пила воду, ковыряя вилкой отбивную. Отрезала несколько кусочков, но даже не попробовала, только гоняла их по тарелке. Роуэн что-то говорил, и тут Ливия украдкой перекинула ему на тарелку часть мяса. Роуэн видел, но продолжал говорить.

– Вот что, – обратился Ричард к Ливии, он и сам удивился, что открыл рот. – Не дело это, вместо ужина одну воду хлебать.

Ливия подняла на него взгляд.

– Надо съесть хоть что-нибудь, – настаивал Ричард.

– Ради бога, – вмешался Роуэн, – ты и сам-то почти не ешь.

– Я-то ем, – возразил Ричард. Роуэн напрягся. Ричард заметил, что рука у него под столом, на колене Ливии. – Я-то ем, и Ливии голодать не дам.

– Какого хрена? – взвился Роуэн.

За всю жизнь Ричард ни разу не ударил сына, пальцем не тронул. Рот его наполнился слюной, в висках застучало. Ливия, сидевшая напротив, по-прежнему сверлила его взглядом.

– Ешь, – велел ей Ричард. – Не уйдем отсюда, пока не поешь.

На глаза Ливии навернулись слезы. Она вонзила вилку в толстый кусок мяса, поднесла его ко рту и принялась жевать, и когда глотала, шея у нее ходила ходуном. Она откусила еще кусок, глаза у нее расширились.

– Ради бога, хватит, – сказал Роуэн. – Не надо.

Ливия продолжала жевать.

– Перестань, детка. – Роуэн схватил ее за руку; Ливия застыла с полным ртом и надутыми, как у хомячка, щеками. Выронила вилку, та звякнула об пол. – Мудак ты, – сказал Роуэн, сверля отца злобным взглядом. – Всегда был мудаком сраным.

Подоспела официантка с чистой вилкой; на лице ее застыла вежливая маска – значит, все видела.

– Простите, – проронила Ливия, слезы капали ей на колени.

– Ничего, – проворковала официантка, – ничего страшного, – и, положив на стол чистую вилку, наклонилась за грязной. Все это время она напряженно улыбалась, но в глаза никому не смотрела. Когда она ушла, оставив Ричарда наедине с сыном и плачущей Ливией, Ричард запоздало, будто сквозь сон, подумал: а ведь она, наверное, решила, что он тут главный злодей.

Марион

Машины, дынно-желтые и мандариновые, жарились на подъездных аллеях. Собаки, тяжело пыхтя, валялись в тени. В горах, где жила семья Марион, было прохладней. Все, кто гостил у них на ранчо, по словам Марион, приходились им родней – кого ни возьми, все ей братья и сестры.

Большой дом стоял чуть поодаль от плантации, безмятежный и одинокий, словно корабль, весь в изящной запыленной викторианской лепнине. Первая хозяйка, рассказывала мне Марион, была наследница финикового «короля», любимая и балованная, и повсюду уцелели ее девичьи фантазии – и овальные окна, что открывались внутрь, и высохший пруд, где когда-то буйно цвели водяные лилии и резвились заморские рыбки. С пальм, обрамлявших дом, облетали сухие листья. Легко было представить, как все здесь выглядело раньше, всюду угадывалось прошлое – в высоких травах, в очертаниях деревьев по обе стороны дорожки, что вела к парадному крыльцу с белеными колоннами.

Почти все время мы проводили в просторных комнатах большого дома – нянчили малышей, качали их, пели им песенки, звенели стеклянными бусами над их влажными от жары личиками. Собирали пазлы – причудливые дворцы, ухоженных котят в корзинах – и, едва сложив один, тут же брались за новый. Я нашла книгу о массаже, со вкладками, на которых были обозначены активные точки, и мы тренировались: Марион, задрав рубашку, ложилась на живот, а я, оседлав ее, с силой водила по ее спине ладонями, желтыми и скользкими от масла. Марион едва исполнилось тринадцать. Мне было одиннадцать.

Моя мать тогда прихварывала – ночные приливы, пелена в глазах. За деньги она покупала прикосновения: натуропат прикладывал теплые ладони к ее шее, груди; китайский врач делал ей массаж отполированной дощечкой. А я неделями пропадала у Марион – мы уже не разбирали, где чья одежда, ее сводный брат таскал у меня мелочь, а Бобби, ее отец, целовал меня и Марион на ночь прямо в губы.

Как-то раз мы сидели на крыльце большого дома, потягивали по очереди из банки сарсапариллу и смотрели, как отец Марион копает во дворе ямы. Он собирался хранить там яблоки, выстлав дно сухими листьями.

– Курить охота, умираю, – простонала Марион, передав мне банку.

Я отхлебнула устало, по-взрослому.

– Стрельнем у Джека, – предложила она, не глядя на меня.

Джек, друг Бобби, приехал погостить из Портленда. Поджарый, загорелый, с волосатыми руками. Ночевал он в амбаре, со своей подружкой Грэди – та носила длинные юбки, а волосы перехватывала лентой. Однажды за ужином Грэди подняла руки, чтобы перевязать бант, и я отвела взгляд, увидев у нее под мышками темную поросль.

– Пустяки, поделится, – сказала Марион, выдернув из обрезанных джинсов нитку. Джинсовые шорты она надела поверх любимого ярко-оранжевого бикини – шершавая ткань туго обтягивала грудь, плечи лоснились от солнцезащитного крема. Я тоже была в лифчике от купальника, взятом у Марион, и весь день мне было не по себе от того, как ветерок холодил плечи и грудь. Марион, заметив, что я притихла, подняла брови.

– Жарища, вот мы и в купальниках, так? Не стесняйся.

Мужчины заглядывались на Марион в этом наряде, и ей это нравилось. Когда Джек в первый раз ужинал на ранчо, он провожал Марион глазами, когда та вставала из-за стола. В тот день Джек, пока вертел в амбаре для Марион самокрутку, смотрел на нее так, что внутри у меня будто ворочался горячий уголь. Он скользнул по мне взглядом, и я отвернулась, опустила плечи. Больше я этот купальник не надевала ни разу.

* * *

Никто из нас тогда не знал, что в древесных стволах копошатся полчища жуков-короедов, откладывают под корой миллионы яиц, несут гибель миллионам деревьев. Бобби пророчил катастрофу, да такую, что Штаты рассыплются, как карточный домик. Задача мужчин – защитить женщин. Все, кто жил на ранчо, делали запасы, замораживали продукты в огромных, немыслимых количествах, расчищали заброшенные индейские пещеры, носили туда кувшины с водой. Бобби задумал строить круглую каменную башню в сорок футов высотой на вершине холма – там энергетика хорошая, благодатная. Перед началом стройки вокруг того места устроили шествие с факелами и шелковыми флагами. Мы с Марион наблюдали со склона холма, отгоняя москитов, кусавших нас за ноги. Бобби говорил, что у него целый склад оружия, на случай войны, а мы не знали, в шутку он это или всерьез. Марион в разговорах с ним вечно закатывала глаза, но безропотно глотала невкусную настойку желтого корня, что он давал нам по утрам, чтобы пищеварение было хорошим, а волосы – густыми. «Как у пони», – приговаривал он, накручивая на запястье косу Марион.

Семья ее выращивала марихуану на южных склонах холмов, среди шалфея и базилика. Друзьям они говорили, что у них тридцать кустов, а на самом деле их было впятеро больше, в укромных местах по всему ранчо. Траву они продавали лечебнице в Лос-Анджелесе, и иногда, если моя мать уезжала в выходные на разгрузочные дни, Бобби брал меня и Марион с собой, сдавать. Мать Марион, Дина, учила нас запечатывать траву в пластиковые пакеты упаковочной машинкой.

– Перчатки надень! – Дина бросила мне старые садовые. – Если вас тормознут, то проверят, нет ли под ногтями смолы.

Траву мы упаковали в три слоя полиэтилена и уложили в рюкзаки. Дина их затолкала в огромные вещмешки, вперемешку с пляжными полотенцами, купальниками, складными стульями, а сверху поставила ящик переспелых груш, чтобы перебить запах. Мы с Марион устроились сзади, взявшись за руки, голые ноги прилипали к кожаной обивке. Ехали мы извилистыми прибрежными дорогами, через барачные поселки и истомленные жарой сады, мимо выжженных холмов и лилового горного хребта, мимо пастбищ, где неподвижно стояли коровы.

* * *

Мне приходилось бывать на юге штата, но мы с матерью ездили по трассе I-5, а не проселочными дорогами. Мать ни за что бы не заглянула ни в лавку самоцветов, где Бобби купил нам по кусочку агата, ни на финиковую ферму, где старичок-хозяин угощал нас молочным коктейлем, до того густым, что больно сосать через соломинку. Марион первой допила свой, застучала соломинкой по пустому стакану. Открыла окно и, сделав мне знак, выпустила из рук бумажный стаканчик. Когда я обернулась, он уже бесшумно катился в траву.

– Э-э! – Бобби крутанулся в кресле, замахнулся на Марион, но та проворно увернулась. – Не смей, – рявкнул он. Я улыбалась, как Марион, но резкий окрик Бобби согнал с моего лица улыбку. – Не кидай из окна мусор, когда мы везем дурь. – Он все же шлепнул Марион, на ее голой ноге остался красный след. – Хочешь, чтоб из-за такой ерунды нас загребли?

– Черт, – простонала Марион, потирая ногу, – больно!

Бобби вытер руки о руль, глянул на меня в зеркало заднего вида, но я спрятала глаза.

– Любят они останавливать из-за какой-нибудь фигни, вот и все.

Марион глянула на меня, и я улыбнулась. Она сморщила нос, будто вот-вот рассмеется, но от меня не укрылось, как крепко сжала она в ладони свой кусочек агата.

Я поднесла к свету свой камешек – гладкий, бледно-голубой, в тонкую полоску. Хозяйка лавки самоцветов говорила, что он дает легкость, грацию.

– Надежный оберег, – сказала она, когда я подошла с ним к кассе. – Голубой слоистый агат, с ним можно призывать ангелов. А еще он лечит экзему – ну, знаешь, если кожа сухая.

Агат, что выбрала Марион, был вовсе не гладкий, а иззубренный, горящий. Огненный агат, объяснила хозяйка.

– Видите? – Она повертела его в пальцах. – На уголек похож, да? Горячий уголь.

– Какая от него польза? – Марион протянула к нему руку.

– Ну… он дарит способность видеть в темноте, – отвечала хозяйка. – Избавляет от тяги к спиртному – но ты еще мала. И знаешь что? – Она глянула на Марион. – Это просто хороший земной камень, придает силу.

– Все они одинаковые, – фыркнула Марион. – Все могут, от всего защищают, тра-ля-ля. – Она усмехнулась. – А есть камни вредные? Которые лишают силы, ума и так далее?

– Да, или вызывают рак, – робко вставила я под одобрительный смешок Марион.

Я отвернулась, уловив разочарование во взгляде хозяйки. Она протянула нам шелковые мешочки.

– На солнце их не держите, – сказала она, когда мы уже уходили, – а то силу потеряют.

* * *

Когда мы остановились заправиться, я посмотрела на Бобби: тот, держа в одной руке шланг, другой неловко поправлял штаны. Я поняла, что сегодня чуть ли не впервые вижу его полностью одетым: тренировочные брюки из гладкой материи, футболка со спортивной символикой, чьи-то чужие кроссовки; залив бензин, он застыл в напряженной позе, скрестив руки.

На заднем сиденье Марион перекидывала агат из ладони в ладонь.

– Прости, что папа кричал. Поездка тяжелая, вот он и сорвался.

– Ничего, – отозвалась я. – Мне-то что.

– Он иногда ведет себя как придурок. – Марион, дернув плечом, стала подбрасывать и ловить агат.

– Ясно.

Она замерла.

– А вообще он классный. – Марион прищурилась. – Он потрясающий отец. – Мы обе посмотрели вперед: Бобби отвел в сторону дворники и резиновым скребком намывал ветровое стекло. Дорога впереди сквозь мыльные разводы казалась далекой, туманной.

– Никакой он не придурок, – сказала я как можно тише. Бобби комкал бумажные полотенца. – Ни за что бы так не подумала.

Стекло поскрипывало под руками Бобби. Он стер остатки воды, и мир за окном вновь обрел четкость: обшитый вагонкой магазинчик при заправке, цистерны с пропаном, шоссе впереди – пустое, бесконечное.

* * *

Траву Бобби сдал в японский храм в Бербанке. Пока взрослые улаживали дела, мы с Марион брызгались мутной водой из фонтана и смотрели, как сверкают на солнце лупоглазые золотые рыбки.

– Здесь все можно, – сказал Джек, когда мы вернулись на ранчо.

В амбаре он показывал нам все, что мы попросим, разрешал трогать мышиные скелетики и банки с гирляндами луковиц, крутить старые волчки, протыкать ногтями мясистые листья комнатных растений.

– Что хотите берите, не спрашивайте, – говорил он. И разрешал нам листать растрепанные книги с черно-белыми фотографиями трупов, кровавых простынь. – Уф, – сказал он, поигрывая пальцами. – Я знал Бо до того, как он спутался с шайкой. Он стихи писал. Слащавые, дрянные.

От Джека мы узнали о рунах, о Ку-клукс-клане, о Романе Полански. О том, что если у мужчины на большом пальце кольцо, значит, он обманщик. Когда Джек вышел в уборную, Марион полезла в шкафчик с бельем Грэди.

– Не смей без спросу копаться в ее вещах, – возмутилась я. Грэди мне нравилась.

– Джек сказал, все можно трогать, – возразила Марион. – Ого! – воскликнула она, помахивая черными кружевными трусами. Сунула палец в разрез на ластовице и давай их вертеть. – Ну и трусы, в одном месте дырка! – Она, смеясь, бросила их мне.

– Фу, – скривилась я и швырнула их Марион, та их спрятала в задний карман. Посмотрела на меня дерзко, будто ждала каких-то слов, и принялась листать номера «Плейбоя», задерживаясь на каждой странице, отпуская замечания про моделей.

– Вот эта худющая, зато с большой грудью. Как я. Мужчинам такие нравятся.

На другой странице – смуглая девушка, похожая на индианку. Дальше – комиксы, почему-то еще непристойней, чем фото: необъятные груди, жирные зады, расстегнутая ширинка.

* * *

Той девочке тоже было тринадцать. Мы много о ней говорили: строили догадки о ее внешности, о том, где Роман Полански с ней познакомился. Есть у нее уже грудь? А месячные? Мы ей завидовали: представь, парень тебя так хочет, что нарушает закон. Незаметно уплывали недели, мы жгли ночами костры, сосали фруктовый лед, по двадцать штук в один присест, а обертки сворачивали в шарики и прятали в дуплах деревьев или среди книг Джека – старых альманахов, религиозных энциклопедий. Или, когда ехали на заднем сиденье пикапа Бобби по расчерченным изгородями виноградникам, выпускали обертки на волю, будто птиц.

Марион была моей первой настоящей подругой. Мне никогда не дарили фотографий в рамках, как у девчонок водится, ни с кем я не обменивалась фенечками, даже не дружила «против кого-то». На меня будто обрушилось нежданное, непрошеное счастье: Марион улыбалась мне, щурясь от солнца, давала мне поносить свой плетеный ножной браслет, заплетала мне косы – волосы у меня выгорели, стали гуще, пропахли жарой и пылью. Бобби всюду разгуливал в саронге, повязанном низко на бедрах, а то и вовсе без ничего, поэтому других девчонок-семиклассниц сюда не отпускали родители, но Марион хватало и меня одной. Однажды вечером она проколола мне уши швейной иглой, подложив под мочки прохладные белые ломтики яблока; крови почти не было. Она помогла мне обвести на зеркале в ванной контур лица, чтобы определить его форму (треугольник) и подобрать подходящую прическу (челка – Марион тут же мне ее обрезала Диниными маникюрными ножницами). И, горячо дохнув мне в лицо, сдула обрезки.

Мы все чаще пропадали в амбаре. Марион рассуждала: зачем ждать поездки в город за сигаретами или мятными пастилками, раз Джек с нами поделится и так? Марион не сводила с него глаз, когда он печатал у себя за рабочим столом на компьютере, подключенном удлинителем к большому дому, и мы подолгу шарили у него на полках, шептались, сидя на полу по-турецки. Марион улыбалась ему так жарко, что в лице ее проглядывало что-то жестокое. Я тоже старалась так улыбнуться.

Привалившись к его столу, Марион рассказывала, как у одного мальчика в бассейне случился припадок и он обделался прямо в воду.

– Мамаши мигом детей из воды повытаскивали! – сказала она и застыла в ожидании, когда же Джек засмеется.

Марион велела мне к нему приглядываться и, если замечу, что она ему нравится, сказать ей. И я задерживалась в амбаре, трогая книги и минералы из коллекции, хлебая из кружки холодный томатный суп. И отмечала про себя, если Джек поглядывал на дверь или на стройные ноги Марион в обрезанных джинсах.

Марион бегала из кухни в амбар с поручениями от Грэди Джеку, а в самую жару приносила ему брикеты мороженого. Догадывался ли он, что мы за ним следим?

Я не рассказывала Марион, как однажды застала Джека и Грэди голыми, – они разлеглись во дворе на столе для пикников. «Мы заряжаемся, – засмеялась Грэди, не открывая глаз. – От луны». Темные волосы закрывали ее до бедер, словно на ней растянулся спящий зверь. Джек лениво улыбался, приобняв ее.

* * *

Марион взяла старый Динин полароид, мы с ней пошли в горы, и там она разделась, легла на камни, а мне велела снимать: «Знаю, у тебя здорово выйдет». На шею она повязала красный бантик, как мы видели у одной модели в «Плейбое». Она закрыла глаза, приоткрыла губы, положила руки на грудь. Я подумала, что она очень красивая, но почему-то похожа на мертвеца. Когда мы вытащили снимки и оставили на солнце просохнуть, на ее шею и грудь легли бледно-голубые тени.

Фотографии Марион спрятала в шкатулку вместе с двадцатидолларовой бумажкой, потом срезала у себя локон, перевязала той самой красной ленточкой и положила туда же, в шкатулку. Сказала, что Джеку понравится, он чуткий, догадается, что к чему. Отец ей говорил, что у волос и у зубов прочная клеточная структура и они хранят силу. По-хорошему, лучше бы зуб, чем локон, сказала она и, раскрыв пошире рот, дала мне заглянуть. Указала на один из верхних зубов – он и так шатается, с тех пор как она споткнулась и ушиблась, а она его еще сильней раскачала языком, давила на него пальцами до боли. Скоро он выпадет, и она его подарит Джеку, и он все поймет.

* * *

Мы втирали под глаза витамин Е, и кожа чуть поблескивала, будто светилась изнутри бледным сиянием. В зеркале над ванной мы смахивали на лемуров с глазами-блюдцами.

– Пропадем на несколько дней, – сказала Марион, глядя на себя в зеркало, обводя пальцем вокруг пухлых губ. Я знала, о чем она думает, – о том же, о чем и я, какие у нее красивые губы. – Нечего баловать мужчин. Пусть соскучатся.

Мы продумали наше возвращение в амбар: какие наденем купальники, что будем говорить. Марион написала имя Джека на подошвах, и чернила въелись в складки кожи. Я это заметила вечером, когда мы переодевались перед сном.

* * *

Женщины сушили лимонную вербену и шалфей – разложили пучки на жестяных листах по всему двору, а щенок, которого Джек подобрал в городе, крутился рядом, обнюхивал листы. Марион, привалившись к каменной стене, читала комиксы про Арчи, а я клеила на ногти блестки. День выдался знойный, я без конца роняла в пыль серебристые кружочки. Марион содрала с локтя болячку, положила корочку в рот, пожевала и сплюнула.

– Гадость.

– Сама ты гадость. – Она перевернула страницу. – Тьфу, да они тут ничего не делают, только сосиски в тесте жрут да девчонок от Арчи отгоняют.

Зной окутал траву будто одеялом. Я хотела поиграть со щенком, но его оттащили малыши.

– Кто из них, по-твоему, симпатичней? – спросила Марион, задумчиво разглядывая страницу комикса.

– Бетти. Она добрее, что ли.

– Она одевается, как твоя мама. Как думаешь, а Джеку кто из них приглянулся бы?

– Обе. – Я как раз положила на ноготь блестку, но смотрела на Марион: засмеется она или нет?

Она вдруг вскочила:

– Сегодня фотографируемся, пора шкатулку пополнить.

* * *

Мы оседлали старенькие велосипеды и покатили, шурша по гравию, подпрыгивая на ухабах. Фотоаппарат висел у меня на плече. Марион вовсю налегала на педали, даже привставала в седле, загорелые ноги так и мелькали. Мы спустились под уклон к озеру, над водой толклась мошкара, мелководье было затянуто сеткой водорослей.

– Покажем класс! – бодро сказала Марион.

– Делай что хочешь, а я буду снимать.

– Нет. – Марион ткнула палкой в бурьян, оглянулась на дом. – Сегодня фотографируем тебя.

Я сняла одежду и аккуратно сложила на берегу. Марион потрепала меня по макушке, взъерошив волосы так, чтобы падали на глаза. Осторожно раздвинула мне пальцем зубы, показывая, насколько приоткрыть рот.

– Отлично! – Лица ее не было видно за фотоаппаратом. Она снимала издали, сидя на корточках в пыли. – Ты просто красотка, такая юная!

Она подошла с фотоаппаратом совсем близко, так близко, что объектив ткнулся мне в сосок, и с хохотом повалилась в траву.

– Непростое это дело, – выдохнула она.

Я стала надевать шорты, но Марион вдруг вскочила, подлетела ко мне. Обвила мою шею руками, горячо, по-детски, и поцеловала с открытыми глазами.

– Не бойся, – сказала она. – Представь на моем месте Джека. Будь томной, будь сексуальной. Как я. – Мы обе тяжело дышали. – Выбей мне зуб, – велела она.

И указала на него – зуб был с неровными краями и шатался, если нажать пальцем.

– Руками, – велела она.

Марион улыбалась, обе мы улыбались как идиотки. Я пыталась его ухватить, но не могла. Марион направила мои пальцы поглубже. Я была как в бреду. Марион подняла с земли камень, вложила мне в ладонь.

– Давай, – прошамкала она, и когда вытащила изо рта мои пальцы, рука у нее тряслась. – Раз, и готово!

Я глянула на нее – закат играл на ее лице колдовскими отблесками, взгляд затуманился. Рот был приоткрыт, из десны уже сочилась кровь.

– Давай же, – выдохнула она.

Я замахнулась камнем, стукнула.

– Погоди. – Она отпрянула, вдохнула всей грудью, открыла пошире рот, чтобы я придержала ей челюсть. Я снова ударила. – Неееее, – простонала она, но я ударила сильней, и зуб поддался. Кровь брызнула Марион на подбородок. Она застыла, ошеломленная, прикрыв ладонями рот.

Пока я одевалась, Марион уже укатила далеко.

* * *

Когда я добралась до дома, ее нигде не было. Щенок уткнулся носом мне в ногу, мимо прошел Бобби с рулонами серого войлока.

Я поняла, что искать Марион сейчас не стоит. И пошла в дом, на кухню, – там было сумрачно и прохладно, работало радио. Дина стряпала, Грэди выжимала из каких-то растений беловатый сок, проводя пальцами вдоль стеблей. Обе были румяные, веселые и тепло обняли меня. Грэди знаком велела мне сесть рядом.

– Вам с Марион нужно втирать это в кожу дважды в день, – сказала она мне. – И никакие морщины вам не страшны, никогда.

Я улыбнулась обеим, да так и застыла улыбаясь, пока Грэди втирала мне сок под глаза, вокруг рта, между бровей. Дина перебирала бобы, откладывала в сторону сморщенные и гнилые, а я, пристроившись возле кухонной стойки, стала резать помидоры с огорода – увесистые, напоенные солнцем, с тугой шкуркой и плотной теплой мякотью. Разрезаешь, и сок вместе с семенами по рукам так и течет.

К ужину Марион не вышла. Я одна вернулась в спальню, разделась, легла в одних трусах на раскладную кровать, где мы спали с Марион, под прохладную простыню. А проснувшись, заморгала от вечернего света. Снизу меня звала Дина.

* * *

Когда я зашла на кухню, она прижала меня к стенке, схватила за руку, притянула к себе.