Однажды, не зная, чем развлечь Джулию, он рассказал ей про бельчонка Снупи – шестилетний Джонатан с няней принесли его из Центрального парка. Как ни странно, родители были не против, и Джонатан поил бельчонка сахарной водой, почесывал пальцем по шерстке, а по выходным сажал малыша в обувную коробку и вез с Восьмой улицы в Милбрук. Вскоре мама объявила: пора выпускать Снупи на волю. Отвела Джонатана в парк, сказала: смотри, сколько тут белок, а деревьев-то сколько – будет Снупи где полазить! Джонатан не помнил, опечалила ли его разлука с питомцем, помнил только, что мама поспешно его увела, едва другие белки, вереща, окружили Снупи. Это не Снупи, это на какую-то другую белку они напали, уверяла мама по дороге домой. Лишь когда он рассказывал эту историю Джулии, он понял: другие белки растерзали Снупи, иначе и быть не могло. Как же он раньше не понимал? Белки почуяли в Снупи некую изнеженность, неприспособленность к жизни – слишком долго просидел он в обувной коробке, слишком много его тискал шестилетний малыш, который и сам всего боялся: темноты, ночных бабочек, старших братьев. Когда он рассказал про бельчонка Джулии, та смеялась, но сквозь слезы. Почему она загрустила? Представила, что Снупи встретит Джонатана на небесах, станет ему проводником в лучший мир. Сказала она это в шутку, но с долей серьезности.

— По-моему, сейчас другое. Обрати внимание на четвертый. Кривые пульсируют.

* * *

— Может, усилить?

Джонатан вышел на углу, чтобы таксисту не кружить зря. На звонок Джулия не ответила. Он двинулся в сторону ее дома, позвонил опять. В этом районе все ему казалось новым – за те полгода, что они прожили в разлуке, он успел отвыкнуть. У нее за это время случился роман с партнером по фильму, ее ровесником. Джонатан ей написал, когда услышал, что съемки неожиданно заморозили, но Джулия не ответила. И лишь потом он узнал, что она в то время жила с этим типом. Они никогда это не обсуждали. Джонатан тоже встречался тогда с женщиной за сорок – администратором детской театральной студии, матерью двоих детей. Изабель – добрая душа, интересная собеседница, во всем шла ему навстречу. Темные волосы, стрижка каре, тихий приятный голос. Они обменивались фотографиями детей. Сообщения она писала полными предложениями, внимательно следя за орфографией. Когда они впервые поцеловались, она радостно улыбнулась. Джонатан чувствовал, что она внутренне противится близости, предвидит, что потом ей будет больно, и все же находит в себе силы идти на сближение. Они заказывали тайскую еду, смотрели современное кино, ходили на собачью площадку с ее австралийской овчаркой. Казалось, Изабель ему под стать, как ни посмотри. Даже расстались они легко – она все обставила так, будто делает ему честь. Почему он не рассказал Джулии про Изабель? Он, бывало, врал Марен по мелочам, когда еще был женат, – что ел на обед, во сколько пошел спать. Бессмысленная, невинная ложь, примирявшая его с изменчивостью мира.

— Подождем.

Лучше им с Джулией сосредоточиться на главном. Они снова вместе. Джонатан официально разведен. Теперь уже не надо бороться с обстоятельствами, нет больше ощущения обмана или надвигающейся беды. Джулия добилась того, чего хотела – или внушила себе, что хочет. Тяжело устоять перед готовыми схемами, шаблонами – она хочет увести его от жены, он сопротивляется и так далее, каждый следует сценарию. Бывало, во время телефонных разговоров он знал наперед, что она скажет, будто невидимый суфлер нашептывал ей реплики: «Ты же говорил, что меня любишь. Ты мне обещал».

— Боишься?

Джулия томилась тоской. Джулия нарывалась на скандалы, или это он нарывался, трудно сказать. В последнее время после ссор он завел привычку лежать в темноте с телефоном и листать переписку с Изабель – он подумывал ей написать, спросить, как дела. Но так и не собрался. Это внесло бы в его жизнь разлад, как в прежние времена, – только что жизнь была цельной, понятной и вдруг сделалась чуждой, непредсказуемой – вроде бы та же, но, по сути, другая. Останется ли корабль тем же самым, если заменить все его части? Он пытался однажды растолковать Джулии этот бред, про корабль Тесея. Джулия слушала вполуха. Да и не все ли равно, когда старый корабль превращается в новый? Может быть, главное в том, что на самом деле ничего изменить нельзя, как из корабля не построишь, к примеру, дом? Даже если все старые гнилые доски заменишь и веришь при этом, что выйдет что-то новое, веришь всей душой, что получится дом, – даже тогда, после всех трудов, останешься при своем корабле. Он и сам изменился, и в жизни своей многое изменил. И теперь, когда все улеглось, досадно было бы, оглянувшись кругом, увидеть, как жизнь возвращается в прежнюю колею.

— Пока нет оснований. Проверь дыхание.

Иногда он скучал по антидепрессантам.

— Прежнее.

Он опять позвонил Джулии, на этот раз она ответила.

– Привет!

— Пульс?

Голос ее казался чужим.

— Тот же. И давление не повышено. Может быть, изменение биохимических процессов?

– Все в порядке?

– Я под кайфом, – хихикнула она. – Скучаю без тебя.

— Так нет же показаний. У меня впечатление вмешательства извне. Или сопротивление рецептора, или искусственное торможение.

– Я в соседнем дворе.

* * *

— Фантастика.

С улицы он увидел в ее окне свет. Домофон был сломан, и он опять ей написал. Ждать пришлось довольно долго, и вот на лестничной площадке мелькнула тень. Он смотрел в окошко на входной двери, как Джулия спускается по лестнице. Она хваталась за перила, а глаза были большие, темные. Не глядя на него, она открыла внутреннюю дверь, потянулась к засову. И глянула испуганно из темноты, рука зависла над замком. Но когда наконец она открыла дверь, то улыбнулась ему широко, светло, поманила в подъезд. Она была в футболке с длинными рукавами и в полосатых трусах.

— Не знаю. Подождем.

– Привет! – Она улыбалась, щурилась.

Джонатан хохотнул.

— Я и так жду. Хотя…

– Так ты и правда под кайфом?

— Смотри! Смотри!

– Пойдем наверх.

Когда до ее квартиры оставался всего пролет, она медленно осела на колени. И заулыбалась.

— Не понимаю. Откуда это?

– Сейчас встану, – сказала она. Джонатан поставил ее на ноги.

– Боже ты мой, – простонал он – но, как ни крути, все-таки смешно. С ней ведь ничего не случится. Джонатан уже представлял, как завтра расскажет про это Хартвеллу.

— А ты не гадай. Как отражение?

Лампочка у нее на площадке перегорела; в полумраке он смутно различал груды картонных коробок, перевязанных бечевкой, пустые ящики, велосипед со сдутыми шинами, вешалку с зимними пальто Джулии.

— В той же фазе.

– Бардак, – сказала она и открыла дверь.

— В той ли?

В квартире был полумрак, включены только торшер да дешевый ночник на тумбочке у кровати. Всюду хлам – аптечные пакеты, половина нетронутые; посылки из «Амазона»; чахлые комнатные цветы. Импресарио присылал Джулии орхидеи – нашел что дарить человеку в депрессии, который и о себе-то заботится с трудом. И сценарии она теперь не читает, пылятся в подъезде рядом с коробками. Часть пакетов набиты пластиковыми бутылками от воды, надо бы их отнести вниз, в мусорный ящик. Купила бы лучше фильтр для воды и не мучилась. Джонатан уже зарекся ей помогать – не хочет человек облегчать себе жизнь, ну и что тут поделаешь?

И вновь тишина, как тина, поглотила все звуки. Я уже ничего не слышал, не видел и не чувствовал.

* * *

Всякий раз, когда Джулия пробовалась на роль, она просыпалась ни свет ни заря и каменела, ни слова не могла выговорить. Джонатан, открыв глаза, видел рядом ее голую спину и клал на нее руку, гладил. Лишь спустя месяцы до него дошло: это были приступы паники. Но к тому времени, как он понял, они стали редкостью. Джулия принимала стабилизаторы настроения, а две недели назад бросила. Стало ли ей лучше? Трудно сказать. Джонатан понимал: его тревога за Джулию передается ей. У него есть телефон ее сестры, на случай, если вдруг станет хуже. Пока что все неплохо, жизнь налаживается. Джонатан по-прежнему выходит из комнаты, если надо позвонить дочери. Бывает, Джулия смотрит у него на планшете сериал – и тут видеозвонок, с экрана улыбается фото его бывшей жены. И Джулия невольно выпускает из рук планшет, как будто ее могут увидеть. Наверное, они привыкли к тайнам, все трое, – привыкли, что помимо их настоящей жизни есть еще одна, секретная. А теперь она и есть настоящая, приходится себе напоминать.

– Идем в кровать, – позвала Джулия. – Мне надо прилечь. – И залезла под пуховое одеяло. Ее ноутбук был приоткрыт, из миниатюрных колонок неслась бодрая песня. Под потолком жужжал вентилятор. – Слушаешь? – спросила Джулия. – Хороша песня! – Говорила она нежным голосом, чуть невнятно. – Просто чудо!

Это была кавер-версия – пожилого певца он не узнал, зато песня была знакомая.

ПРЫЖОК ЧЕРЕЗ СТОЛЕТИЕ

– Знаешь, что здесь поется, вообще-то, про убийцу? – спросил Джонатан.

– Что?

Переход от тьмы к свету сопровождался странным состоянием покоя. Как будто я плавал в прозрачном холодноватом масле или пребывал в состоянии невесомости в молочно-белом пространстве. Тишина сурдокамеры окружала меня. Ни дверей, ни окон не было — свет исходил ниоткуда, неяркий, теплый, будто солнечный свет в облаках. Снежное облако потолка незримо переходило в облачную кипень стен. Белизна постели растворялась в белизне комнаты. Я не чувствовал прикосновения ни одеяла, ни простыни, словно они были сотканы из воздуха, как платье андерсеновского голого короля.

– Да-да. Слова, если вслушаться, жутковатые.

– Зато мелодия красивая. – Джулия открыла глаза. – Вот тут он рычит – так здорово!

Джонатан разулся, снял брюки. Это была концертная запись, заканчивалась она аплодисментами. А потом началась сначала.

Постепенно я начал различать окружавшие меня вещи. Вдруг вырисовывался экран с белым кожухом позади, сначала совсем невидный, а если присмотреться — принимавший вид металлического листа, зеркально отражавшего белую стену, постель и меня. Он был обращен ко мне, как чей-то глаз или ухо, и, казалось, подслушивал и подглядывал каждое мое движение или намерение. Как подтвердилось позже, я не ошибся.

– Вижу, ты на повтор поставила.

Джулия не ответила.

Возле постели плавала плоская белая подушка с мелкой, зернистой поверхностью. Когда я дотронулся до нее, она оказалась сиденьем стула на трех ножках из незнакомого мне плотного прозрачного пластика. Еще я заметил такой же стол и что-то вроде термометра или барометра под стекловидным колпаком — видимо, прибор, регистрирующий какие-то изменения в воздухе.

Они лежали рядом, ладони у Джулии взмокли, ноги были холодные. Когда они познакомились, она не успела еще сыграть ни одной настоящей роли. С тех пор прошло несколько лет, теперь у нее свой агент, свой импресарио – впрочем, работы у них сейчас негусто.

Снежная белизна кругом рождала ощущение покоя, но во мне уже нарастали тревога и любопытство, Отбросив невесомое одеяло, я сел. Белье на мне напоминало егерское: оно так же обтягивало тело, но кожа не ощущала его прикосновения. Я взглянул на экран и вздрогнул: в тусклой зеркальности его возник смутный облик человека, сидевшего на постели. Он совсем не походил на меня, казался выше, моложе и атлетичнее.

Джулия указала на тумбочку у кровати. Там, рядом с лекарствами, витамином А и оберткой от белкового батончика, Джонатан увидел черные аптекарские весы и прозрачный пакетик «Адидас».

– Красота, – сказал он.

— Можете встать и пройтись вперед и назад, — сказал женский голос.

Джулия улыбнулась с закрытыми глазами.

– Шикарно, – отозвалась она слабым голосом. – Кито не захотел. Попробуй-ка.

Я невольно оглянулся, хотя и понимал, что в комнате никого не увижу. «Ничему не удивляйся, ничему!» — так приказал я себе и послушно прошел до стены и обратно.

Джонатана одолела пьяная лень – лежать бы просто с ней рядом, и больше ничего. Никаких забот. Все хорошо. Иногда она кажется совсем молоденькой, как сегодня. Кожа у нее стала лучше после курса антибиотиков, к ее радости. Губы обветренные. Любимая.

– Его вдыхают? – спросил Джонатан.

— Еще раз, — сказал голос.

Джулия пожала плечами.

– Мне понравилось. Так необычно. – Она все хлопала глазами, будто ее только что разбудили.

Я повторил упражнение, догадываясь, что кто-то и как-то за мной наблюдает.

Джонатан проверил телефон, встал с постели, поставил его на зарядку. Снял рубашку, вернулся в постель. И начал поглаживать бедро Джулии, а Джулия в полумраке разглядывала его ладонь.

— Поднимите руки.

– Ноги у меня как спаржа. – Она рассмеялась.

– Да неужели!

Я повиновался.

– Ага.

Джулия вытянула одну ногу, другую, глянула на него прищурившись.

— Опустите. Еще раз. Теперь присядьте. Встаньте.

– Видела тебя в клипе, – сказала она. – Ты сам-то видел? Ты там на заднем плане, в дыму, рядом с этими… как их… лестницами? Лесами. – Она с усилием приподнялась. – Ну, – сказала она, – давай же, попробуй.

Я честно проделал все, что от меня требовали, не задавая никаких вопросов.

Она водрузила электронные весы на книгу и, щурясь, посмотрела на кнопки.

– Я тоже еще нюхну, – сказала она, – совсем капельку.

— Ну, а теперь ложитесь.

И высыпала на весы щепотку белого порошка. Цифры заморгали, сменились.

— Я не хочу. Зачем? — сказал я.

– Да у тебя все серьезно! – заметил Джонатан. – И сколько надо принять?

– Вообще-то, – ответила Джулия, – не знаю, весы сломаны. Но на меня подействовало, кайф есть.

— Еще одна проверка в состоянии покоя.

Она вдохнула полдорожки через небрежно свернутую долларовую бумажку.

– Брр! – поморщился Джонатан.

Непонятная мне сила легко опрокинула меня на подушку, и руки сами натянули одеяло. Интересно, как добился этого мой невидимый наблюдатель? Механически или внушением? Бесенок протеста во мне бурно рвался наружу.

– Я и тебе сделаю. Ничего с тобой не будет, не умрешь.

В голосе ее просквозило безумие – или ему послышалось?

— Где я?

Джонатан взял у нее долларовую бумажку, свернул потуже. В студенческие годы он чересчур увлекался кокаином. О том, сколько он мог принять за ночь, в колледже ходили легенды. Ну а чем еще заниматься в лесах Нью-Гемпшира, среди друзей детства, бывших одноклассников – неизменных спутников всей его жизни? Если не считать развода, тот год в колледже был единственным, когда он всерьез оступался, даже рисковал собой. И все же чуть досадно, до чего легко он отделался. Пропустил семестр, уехал подальше, завязал с наркотой – и все. Диплом он получил вовремя, окунулся в серые взрослые будни. Считай, ничего и не было.

И опять та же песня.

— У себя дома.

– А у Мэкки – нож, и только, да и тот укрыт от глаз…[10] Мне нравится.

Джулия снова легла, он коснулся ее бедра, погладил сквозь белье лобок. Джулия не отозвалась на ласку.

— Но это какая-то больничная палата.

– Что за футболка у тебя? – С черно-белым рисунком: солнце, игральные кости, зернистая фотография – новый для нее стиль.

— Как вы смешно сказали: па-ла-та, — повторил голос. — Обыкновенная витализационная камера. Мы ее оборудовали у вас дома.

– Нравится?

– Еще бы!

— Кто это «мы»?

Джулия вытянула руки, оглядела себя.

– Правда нравится?

— Цемс. Тридцать второй район.

– Что нравится?

— Цемс? — не понял я.

– Футболка.

Джонатан скосил глаза.

— Центральная медицинская служба. Вы и это забыли?

– Да.

– Надо мне снять линзы.

Я промолчал. Что можно было на это ответить?

Они вместе, моргая, уставились на вентилятор под потолком.

— Частичная послешоковая потеря памяти, — пояснил голос. — Вы не старайтесь обязательно вспомнить. Не напрягайтесь. Вы спрашивайте.

– Может, сменим музыку? – спросил Джонатан.

— Я и спрашиваю, — согласился я. — Кто вы, например?

Джулия отключила звук.

— Дежурный куратор. Вера-седьмая.

– Ладно. – И принялась лениво водить пальцем по панели. – Нюхнешь? Не пожалеешь!

Вот стыдоба – старик, а туда же, наркотой балуется!

— Что? — удивился я. — Почему седьмая?

– Ладно.

— Опять смешно спрашиваете: «Почему седьмая?» Потому что, кроме меня, в секторе есть Вера-первая, вторая и так далее.

Дочь ему забирать только в пятницу. Срочных дел никаких, лишь написать заметки к сериалу, к которому он давно охладел и который вряд ли выйдет. В определенном возрасте уже не надеешься увидеть свои фильмы на экране, а только ждешь, когда тебе выплатят неустойку.

– Что-нибудь хочешь? Пойду принесу нам водички.

— А фамилия?

Джулия не ответила.

* * *

— Я еще не сделала ничего выдающегося.

Кухня у нее была малюсенькая. Одно слово, закуток. Из приоткрытого холодильника лился прохладный свет. Джонатан захлопнул дверцу. Джулия приготовила новый пакет для мусора, но в ведро не вставила, а только набросила сверху на крышку. Утром он все приведет в порядок – и мусор вынесет, и лампочку в коридор купит. Он выпил стакан воды, глядя в окно на соседние дворы, на город за кирпичными особняками. До чего же красиво: свет далеких небоскребов, а здесь, рядом, – небольшие домики, такие уютные, живые. Он сполоснул стакан, поставил на сушилку.

Спрашивать дальше было опасно. Начинался явно рискованный поворот.

Вернувшись в спальню, он застал Джулию в слезах.

— А вы можете показаться? — спросил я.

– Вот ведь ужас, – сказала она, шмыгая носом, – мне и плакать-то на самом деле не хочется. – И посмотрела на него испуганными глазами. Джонатан погладил ее по голове, забрал весы, поставил на тумбочку. Слезы катились по щекам Джулии, затекали в волосы. – Ничего, – сказала она.

Ему стало вдруг больно на нее смотреть. Это же видно невооруженным глазом, она так старается. И до сих пор не знает, будет ли их любовь счастливой. Он вспомнил, как приходил к ней, еще на старую квартиру. В то время он часто приносил подарки в надежде ее порадовать: мятные пастилки в жестянках, книги, шерстяной жакет цвета грейпфрута. Кровать была у нее на антресоли, под самым потолком. Было лето, в углах шмыгали чешуйницы. Он заказал для Джулии по интернету репеллент, а ближе к июлю купил ей оконный кондиционер, но устанавливать пришлось без него. Они любили друг друга в кровати, куда надо забираться по лесенке – по-студенчески. Джулия принимала тогда снотворное и рассказывала ему по телефону про свои странные видения – однажды ей привиделось, будто у подножия лесенки стоит человек в черном плаще и приказывает ей свалиться с кровати. «Вполне логично, ведь я страсть как боялась случайно выпасть, – говорила Джулия. – Так боялась, что думала: скорей бы уж свалиться, и конец всем страхам». То время он вспоминал с нежностью, несмотря на то, что Джулия в ссорах без конца припоминала ему эти дни. Плакала навзрыд, задыхалась – ты меня бросил, бросил!

* * *

– Может быть, летом рванем к океану, – сказал он. – Тебе же в тот раз понравилось.

Джулия тихонько вздыхала, на щеках у нее блестели слезы, но плакать она уже перестала. Включила классическую музыку – Джонатан не ожидал, что у нее в ноутбуке есть что-то из классики.

– Помнишь? – продолжал он. – Поиграем в утопленников.

– В утопленников, – повторила Джулия.

– Здорово будет. Научу тебя плавать в океане. – Джонатан говорил – и сам верил. Вообще-то пловец из него был так себе.

Джулия открыла глаза, но ничего не говорила, просто следила за ним взглядом. Джонатан склонился над весами, втянул дорожку. Таблетку Джулия растерла крупновато. Может быть, зря он пробует. Джонатан нагнулся пониже, вдохнул остатки.

– Утром выветрится без следа, – заверила Джулия.

Своего они добились.

– Он ведь совсем без примесей, – объясняла Джулия, – один из тридцати самых чистых в мире наркотиков.

И засмеялась, прикрыв глаза.

– Что-то я заговариваюсь!

— Это необязательно.

Наверное, противная, злая старуха. Педантичная и придирчивая.

Послышался смех. И голос сказал:

— Придирчивая — это верно. Педантичная? Пожалуй.

Прием-прием!

— Вы и мысли читаете? — растерялся я.

— Не я, а когитатор. Специальная установка.

Горы, горы, горы.

Я не ответил, мысленно прикидывая, как обмануть эту чертову установку.

— Не обманете, — сказал голос.

Горы, куда ни глянь. Горы, пегие от осыпей и чапарраля, горы, чьи лики будто крошатся. Когда солнце пряталось и от них оставались лишь контуры, горная цепь напоминала гигантскую волну – того и гляди обрушится на берег и все сметет.

— Это непорядочно.

* * *

— Что?

Из-за пустынной жары Тора без конца мазала бальзамом губы, подливала себе в бутылку лимонной воды с мятой из общих кувшинов. Мобильные телефоны были здесь под запретом, но звонить домой по общему телефону разрешалось сколько угодно – во всяком случае, со второй недели. Их отпускали в город с сопровождающими. Тора никуда не выезжала из Центра, а ее соседка по комнате, Элли, привозила из города бирюзовые «ловцы снов», журналы, печенье из кондитерской, завернутое в прозрачную пленку.

— Не-по-ря-дочно! — рассердился я. — Некрасиво! Нечестно! Подглядывать и подслушивать нечестно, а в черепную коробку к человеку лезть и совсем подло.

Голос помолчал, потом произнес строго и укоризненно:

В свободное от групповых и индивидуальных занятий время Тора и Элли в махровых халатах сидели у бассейна в шезлонгах, попахивавших плесенью. Элли двадцать лет, дочь сенатора. Она бурно сокрушалась, скольких подписчиков в Инстаграме потеряла без телефона. У Элли диабет, поэтому ей разрешили оставить у себя инсулин и шприцы, и она их носила с собой в розовой сумочке на молнии, с вышитой короной.

— Первый больной в моей практике, возражающий против когитатора. Мы же не подключаем его к здоровому человеку. А у больного просматриваем все: нейросистему, сердечно-сосудистую, дыхательный аппарат, все функции организма.

Держись, сохраняй спокойствие.

— Зачем? Я здоров как бык.

Торе нравилось наблюдать, как Элли колет себе инсулин, оттянув бледную кожу на талии. Смотреть на нее почти все равно что колоться самой.

— Обычно наблюдатели не встречаются с больными, но мне разрешили.

В целом место было приятное. Кусты и клумбы ухоженные, вокруг них суетятся загорелые рабочие. Всю еду будто для тебя разжевали – сплошные пюре и смузи, но в общем кормежка отменная, лучше, чем в других подобных заведениях. Это Тора могла засвидетельствовать: ни клеклых куриных палочек, ни шоколадного торта из морозилки, с хрустящими на зубах кристалликами льда. Кормили здесь на убой. Раздавали витамины в пластиковых коробочках, пробиотики в шоколадной глазури – еще один способ показать, что тут не совсем лечебница, а островок свободы, где правила не очень строгие и нет места муштре.

Теперь я уже видел, кому принадлежал голос. Отражающая поверхность экрана потемнела, как вода в омуте, и растаяла. На меня смотрело лицо молодой женщины в белом, с короткой волнистой стрижкой.

Здесь был, скорее, дом отдыха, тихая гавань – предполагалось, что сюда попадают усталые, измученные люди. Все они надорвались на работе – возможно, потому и сбились с пути, заставили страдать близких. В видеозале полно было оскаровских фильмов, но Элли с Торой вот уже две недели смотрели по вечерам мини-сериал Кена Бернса о национальных парках. И отдыхали душой, будто возвращались в детство.

— Можете спрашивать — память вернется, — сказала она.

— А что со мной?

* * *

— Вам сделали операцию. Пересадка сердца. После катастрофы. Вспоминаете?

Когда Тора звонила Джеймсу, раз в день, то чувствовала по голосу, что он силится придать себе солидности, будто исполняет некий ритуал, о котором расскажет потом своему психотерапевту. Ясное дело, он старается участвовать в ее жизни. Всего две недели они в разлуке, а Джеймс уже стал от нее далек, точно превратился в ряд фотографий, и за ними не видно человека, за которого она вышла когда-то замуж.

— Вспоминаю, — сказал я. — Из пластмассы?

– У тебя и голос окреп, – заметил Джеймс. – Правда.

— Что?

– Ммм… – отозвалась Тора.

– Я тебя люблю, – сказал Джеймс серьезно, понизив голос.

— Сердце, конечно. Или металлическое?

Секунду Тора с любопытством вслушивалась в тишину, повисшую между ними: теперь ей простительно долго молчать, не отвечать на вопросы, и он все поймет.

Потом произнесла с усилием:

Она засмеялась с чувством превосходства учительницы, внимающей глупому ответу ученика.

– И я тебя люблю.

Все-таки Джеймс неплохой человек.

— Не зря говорят, что вы живете в двадцатом веке.

* * *

Я испугался. Неужели им уже все известно? А может быть, так и лучше: ничего не надо объяснять, незачем притворяться. Но я на всякий случай спросил:

Заскучав, они выключили верхний свет, лишь бра над кроватью Торы выхватывало из мрака уголки комнаты: абстрактные картины, не такие уж безобразные, приоткрытое окно, откуда веяло ночной прохладой. За окном темнели силуэты растений – больших алоэ, кактусов. Тора окинула взглядом две узкие кровати с одинаковыми покрывалами. Со студенческих лет она ни с кем не делила комнату. Как же давно это было, она уже не могла вспомнить, была ли по-настоящему привязана к подругам, нравилась ли ей соседка по комнате – стриженая девочка, которая пекла в общей кухне домашний хлеб. Теперь она инструктор по заповедному туризму. Знай она, как живет сейчас Тора, наверняка ужаснулась бы. И есть от чего прийти в ужас.

— Почему?

Элли спала голышом. Тора могла бы, наверное, пожаловаться – жалобы здесь даже поощрялись, служили признаком, что ты отстаиваешь свои границы, проявляешь инициативу, – но ей было все равно. Ей просто нравилось, что Элли рядом, нравилось смотреть, как она возится, подставляет к свету бледную грудь, проверяя, не отросли ли волоски вокруг сосков. Щипчики у Элли отобрали после того, как она выщипала у себя волосы под левой мышкой, – впрочем, она продемонстрировала Торе, что и ногтями может делать то же самое. Она часто засыпала, положив руку на лобок, будто ласкала зверька. В тот вечер Элли с головой ушла в книгу, которую читала уже две недели. Книгу эту Тора видела здесь у многих, ее приносили в столовую всем напоказ; женщины, прижав к груди томик в твердой обложке, шли на восстановительную йогу.

— А разве не так? Искусственное сердце применялось давным-давно. Мы заменили его органическим, выращенным в специальных средах. А вы мыслите категориями двадцатого века, как и полагается специалисту-историку. Говорят, вы знаете все о двадцатом веке. Даже какие туфли носили.

— На гвоздиках, — засмеялся я.

– Можно? – спросила Тора. Элли протянула ей книгу.

— Что, что?

Тора пробежала глазами первые страницы. Книга была об отважном мастере-кукольнике, жившем в годы Второй мировой в занятом немцами Париже. Чтиво для тех, кто ненавидит литературу.

— На гвоздиках.

— Не понимаю.

– Ну и ужас! – Тора нашла на обложке сзади фото автора. С фотографии смотрела дама в ацтекских побрякушках. – Автор выглядит как идиотка малолетняя.

Я вздохнул. Распространеннейшее, столетия бытовавшее слово, дожившее до ядерной физики, уже исчезло из словаря двадцать первого века. Интересно, чем они заменили гвозди? Клеем?

– Книга на самом деле отличная. – Элли выхватила книгу – Тора задела ее лучшие чувства.

— Вот что, милая девушка… — начал я.

– Прости, – сказала Тора.

Но она со смехом меня перебила:

— Это так в том веке говорили — «милая девушка»?

Элли обиженно примолкла, отвернулась, укрылась с головой одеялом.

— Вот именно, — сурово подтвердил я. — Мне надоело лежать, я хочу одеться и выйти.

Она нахмурилась.

– Возьмешь у меня кровь? – спросила Тора.

— Одеться вы можете, платье вам будет доставлено. Но выйти пока нельзя. Процесс обсервитации еще не закончен. Тем более после шока с потерей памяти. Мы еще проверим ваш организм в привычных для вас нейрофункциях.

Элли сразу оживилась – она давно упрашивала Тору измерить ей сахар в крови.

— Здесь?

— Конечно. Вы получите вашего «механического историка». Причем лучшую, последнюю его модель. Без кнопочного управления. Настройка автоматическая, на ваш голос.

– Иди сюда. – Элли знаком велела ей сесть на кровать, достала розовую сумочку. Выглядела она теперь как заправская медсестра, даром что голая.

Элли развернула Торину правую руку ладонью вверх, раздвинула ей пальцы.

— А вы будете подглядывать и подслушивать?

– Вот так.

— Обязательно.

И проколола Торе палец, промокнула квадратиком бумаги алую каплю. Тора закусила кончик пальца – вот уж не ожидала, что будет так больно.

— Не пойдет, — сказал я. — Не буду же я при вас одеваться и работать.

– Ты каждый день над собой так издеваешься?

Веселое удивление отразилось в ее глазах. Она с трудом сдерживалась, чтобы не рассмеяться. Спросила, прикрыв рот:

– 5,3, – деловито сказала Элли, глянув на экран глюкометра. – Отлично.

— Это почему же?

Использованную иглу Элли опустила в бутылку из-под минералки на тумбочке у кровати, куда выбрасывала мусор и окровавленные салфетки; выглядело жутковато, этакий стеклянный шар, в котором идет кровавый снег.

— Потому что я живу в двадцатом веке, — отрезал я.

* * *

— Хорошо, — согласилась она. — Я выключу видеограф. Но внутриорганические процессы останутся под наблюдением.

Проснулась Тора в синих предрассветных сумерках от того, что Элли разговаривала во сне. «Люди едят, – бормотала она, – люди едят». У Элли слегка мутилось в голове от лекарств, которыми ее пичкали. Тора подошла проверить, все ли в порядке, – Элли мирно спала, зажав между колен подушку.

— Ладно, — сказал я. — Хоть вы и седьмая, но умненькая.

– Ты повторяла одно и то же, – рассказывала ей Тора за завтраком. – Снова и снова.

Она опять не поняла, но я только рукой махнул. Чехова она явно не читала или не помнила. А миленькая рожица ее на экране уже исчезла. Исчезла вдруг и часть стены, пропустив в комнату что-то похожее на радиатор из переплетенных прямоугольных трубок. «Что-то» оказалось обыкновенной вешалкой, на которой с удобством разместилась моя предполагаемая одежда.

Элли принялась выпытывать у Торы подробности, выспрашивать, что еще она говорила.

– Я не расстроюсь, – уверяла она, – просто скажи, да и все.

Я выбрал узкие светлые брюки, закрепленные внизу, как у наших гимнастов, и такой же свитер, напомнивший мне знакомую вестсайдку. В зеркальном пространстве экрана отразилось нечто мало похожее на меня, но вполне респектабельное и не оскорбляющее глаз. Не в белье же встречать людей нового века! Я обернулся на шум позади меня, словно кто-то вошел на цыпочках. Но это был не человек, а нечто отдаленно напоминавшее плоский холодильник или несгораемый шкаф. И вошло оно непонятно как, будто возникнув из воздуха вместо исчезнувшей вешалки. Вошло и замерло, мигнув зеленым глазком индикатора.

И Тора с удивлением поняла: Элли не боится, что ляпнула во сне какую-нибудь гадость, а искренне надеется узнать о себе что-то новое, важное.

— Интересно, — сказал я вслух, — должно быть, это и есть мой «механический историк»?

Зеленый глазок побагровел.

* * *

— Сокращенно «Мист-12», — сказал шкаф ровным, глухим, лишенным интонационного богатства голосом. — Я вас слушаю.

Прежде чем здесь очутиться, Тора, как выразилась ее куратор Мелани, «вошла в штопор».

Хуже всего ей бывало после обеда – в три часа ей будто слышался похоронный звон: слишком тихо в доме, слишком далеко до конца дня. Как случилось, что Тора стала наведываться в чаты? Раньше она там бывала разве что в школе – ночевали с подружками у кого-нибудь дома и, сгрудившись возле компьютера, писали мужчинам жуткие гадости, шутки ради, а потом украдкой ласкали себя в спальниках. Или это одна Тора себя ласкала? И вот она снова здесь, набирает имя.

ГЛОССАРИЙ «МИСТА»

Тора18.

Я долго молчал, прежде чем начать разговор. Девушке я поверил: ни подсматривать, ни подслушивать она не будет. Но о чем говорить с этим механическим циклопом? Не светский же разговор вести.

И сразу посыпались ответы:

— Каков объем твоей информации? — спросил я осторожно.


Привет, Тора!


— Энциклопедический, — ответил он немедленно. — Более миллиона справок. Могу назвать точную цифру.


Классное имя


— Не надо. Предмет справок?


Прием-прием


— Предел глоссария — двадцатый век. Характер справок неограничен.


Прием


Мне захотелось его проверить:

— Назови мне имя и фамилию третьего космонавта.


Поболтаем?