– Ты права, – сказал он. – Я бы приберег его, чтобы распить на нашей веранде в Миконосе.

– Отрадно, – сказала она, приподнимаясь на цыпочках и запечатлевая на его щеке жалкий неловкий поцелуй, – что твоя фантазия так далеко зашла.

– Вино на самом деле лишь повод перейти к сути.

Сью открыла картонку с мороженым и поставила к себе на тарелку.

Оба сели за стол.

– Давай выкладывай, – сказала она.

– Я еврей. – Так все оказалось просто. В конце концов, не в первый раз.

– Не поняла шутки, – сказала она. – Или я должна подыграть?

Он ничего не ответил.

– Ладно, начнем сначала. Я подхвачу. Говори.

– Вчера в такси. Я вдруг понял. Я почувствовал это, правда. И… – Он глянул на ее лицо, искаженное и онемевшее от анестезии. Диковатое зрелище, под стать его диковатой новости. – Но я не огорчился. Разве что боялся сказать тебе. А в остальном мне это даже нравится. Другие ощущения. Но в таких делах, по-настоящему больших, все хорошо кончается.

– Давай сначала проясним кое-что. – Она скорчила гримасу. Наверное, пытается посуроветь лицом, подумал Чарльз. – Хорошо?

– Ладно.

– На самом деле ты пытаешься сказать мне следующее: дорогая, у меня нервный срыв, и я сообщаю тебе об этом таким образом. Верно? – сказала она, набирая полную ложку мороженого. – А если это не нервный срыв, то, может, ты психически нездоров, как ты думаешь?

– Я и не ожидал, что все пройдет гладко, – сказал Чарльз.

– Делаешь вид, будто заранее знал, что я плохо к этому отнесусь. – Сью говорила быстро, и изо рта у нее (Чарльз старался этого не замечать) текла слюна. – Хотя на самом деле – ты же неисправимый оптимист – надеялся, что я улыбнусь и скажу: ну и прекрасно, будь евреем на здоровье, почему нет. Вот чего ты ожидал, Чарльз. – Она вонзила ложку в мороженое и так и оставила торчать из картонки. – Но знаешь, что я тебе скажу? На этот раз ты ошибся. Умом рассчитал, а сердцем нет. Не могло такое пройти гладко. И знаешь, почему? Знаешь?

– Почему? – спросил он.

– Потому что то, что ты говоришь сейчас – и вот так с бухты-барахты, все это иначе как безумием назвать нельзя.

Чарльз покорно кивал, как будто подтверждая горькую правду.

– Он говорил, что ты так ответишь.

– Кто говорил, Чарльз?

– Раввин.

– Ты водишься с раввинами? – Онемевшие губы сжались.

– Естественно. Кто же еще даст еврею совет?



Чарльз читал книги на работе, делал пометки в блокноте. Когда секретарша сообщила по селектору, что доктор Бирнбаум интересуется, почему он отменил визит, Чарльз впервые за историю – а она встала ему в пятнадцать тысяч, в долларах – знакомства со своим психотерапевтом не ответил на его звонок. Как и на остальные звонки: он читал «Изгородь из роз», практическое руководство по созданию здоровых брачных отношений посредством ритуальной чистоты, и поджидал рабби Залмана.

Услышав Залмана за дверью, вызвал по селектору секретаршу. Тоже впервые. Чарльз никогда раньше не вызывал секретаршу – наоборот, та обычно сама ему звонила. Таков был порядок в их конторе. Хорошо, когда посетитель слышит звук селектора и ответный звонок. Это задает верный тон.

– Ну, – сказал Залман, усаживаясь. – Сказали ей?

Чарльз сунул авторучку в подставку. Выровнял основание, придерживая обеими руками.

– Она не очень-то мне верит. Я немного обеспокоен. Не настолько, чтобы рвать на себе волосы. Но она знает, что я не шучу. И считает, что я спятил.

– А вы как себя чувствуете?

– Я доволен. – Чарльз развалился в крутящемся кресле, раскинул руки. – Довольный еврей. Волнуюсь. Никак не могу привыкнуть. Странная штука все-таки. Был одним человеком – и на тебе – стал другим. Но в чем смысл, тогда и теперь я не понимал. И только когда мне открылось, что я еврей, тут, мне кажется, я открыл и Бога.

– Как Авраам, – сказал Залман, воздев глаза к потолку. – А теперь пора разбить кое-каких кумиров.

И достал солидную на вид книгу в кожаном переплете с золотым тиснением. Книгу, полную тайн, в этом Чарльз был уверен. Они принялись ее изучать, пока Чарльз не сказал Залману, что ему пора возвращаться к работе.

– Здесь в часе не пятьдесят минут, – сказал Залман, пуская шпильку в адрес психолога. Они договорились встречаться ежедневно и дважды пожали руки, прежде чем Залман удалился.

Не успел он дойти до лифта, как в кабинет Чарльза влетел Уолтер, гендиректор, и встал в дверях.

– Что за скрипач на крыше? – поинтересовался Уолтер.

– Брокер.

– Какой? – Обручальное кольцо Уолтера звякнуло о табличку на двери.

– По сырью, – сказал Чарльз. – По металлам.

– По металлам. – Уолтер еще раз постучал кольцом по табличке. Подмигнул понимающе.

– Чарли, можешь мне пообещать кое-что? Когда этот тип попытается продать тебе Бруклинский мост на металл, по крайней мере поторгуйся.



Несколько вечеров прошли относительно спокойно: ссориться из-за меню не приходилось. Среди прочего – ризотто, потом жареная форель, тыква-спагетти с пылающим соусом маринара и – по особой просьбе Сью – красный луциан с помидорами и этакими крошечными кусочками карамелизованного чеснока, домработница его великолепно готовит.

Сью фактически проигнорировала признание Чарльза, да и самого его почти не замечала. Чарльз в основном отсиживался в кабинете, читал книжки, которые принес ему Залман.

Так все и тянулось, до тех пор пока домработница не оставила им горшочек мяса по-бургундски.

– Это мясо не кошерное, вино тоже, – сказал Чарльз, имея в виду вино в соусе и на столе. – Тут полкило свиного жира. Я не жалуюсь, просто для сведения. Правда. А я хлебушка поем. – Он взял несколько ломтей из корзиночки и вместо вина налил в свой бокал воды.

Сью ожгла его взглядом:

– Не жалуешься?

– Нет, – сказал он и потянулся за маслом.

– Ну а я пожалуюсь. Пожалуюсь! – Сью стукнула кулаком по столу с такой силой, что ее бокал опрокинулся, залив вином ее любимую скатерть. Оба смотрели, как ткань намокает, кружева и вышивка наливаются красным, разбухают, и красный цвет разбегается по ней, как по венам. Никто не пошевелился.

– Сью, твоя скатерть.

– К черту скатерть, – сказала она.

– Ужас какой. – Он глотнул воды.

– Именно. Ты прав как никогда. – И произвела звук, на слух Чарльза, похожий на рык. Ничего себе, двадцать семь лет совместной жизни – и вот жена рычит на него!

– Если ты думаешь, что я прощу тебя за то, что устроил ты этот цирк, когда я была под новокаином и едва могла говорить… Напал, когда я даже ответить толком не могла. Если ты думаешь, – продолжала она, – если думаешь, что я стану платить по двенадцать долларов пятьдесят центов за жареную курицу, то ты очень и очень ошибаешься.

– При чем тут курица? – Чарльз сказал это не повышая голоса.

– Набожная одна у меня на работе. Делает заказы по средам. И каждую неделю, чтоб ей, заказывает ту же еду. Жареную курицу за двенадцать долларов пятьдесят центов. – Она покачала головой. – Тебе следовало жениться на самолетной поварихе, если хотелось кошерного.

– Речь не о том, Сью. Конфликт назрел, но, на мой взгляд, суть не в том.

– Тогда растолкуй мне, – сказала она. – Если ты все понимаешь, может, просветишь меня, в чем суть конфликта?

– Если честно, я думаю, ты испугалась. Поэтому хочу сказать: я по-прежнему тебя люблю. Ты по-прежнему моя жена. Должна бы порадоваться за меня. Я нашел Бога.

– В том-то и дело. Ты нашел не нашего Бога. Я еще понимаю, если б ты нашел нашего Бога – или по крайней мере менее требовательного. Или другое божество, не такое чудное. – И снова стала оглядывать стол, как будто он по оплошности оставил там свои проступки, как забытые ключи от квартиры. – Сегодня исчез сыр. Ты выбросил весь сыр, Чарльз. Как может Бог ненавидеть сыр?

– Женщина, для которой персики во фруктовой вазе выглядят слишком двусмысленно, могла бы простить мне парочку причуд.

– Думаешь, я не замечаю, что происходит? Что я не в курсе твоих омовений по утрам? – Сью сунула салфетку в стакан с водой. – Я все ждала, когда у тебя начнется кризис среднего возраста. Но я думала, что это будет нечто такое, с чем я смогу справиться. Некое испытание на прочность. Которое потребует дополнительных сил. И тогда я смогла бы показать, как сильно люблю тебя, проявив стойкость. Лучше бы ты стал веганом! Или либерал-демократом. И правда спал бы с секретаршей. – Сью принялась оттирать винное пятно. – Со всем этим я бы могла смириться.

Чарльз внимательно посмотрел на нее.

– То есть, по сути, ты хочешь сказать, что, если бы я превратился в вест-сайдского еврея – это еще ничего. Как если бы мы вдруг переселились в Апторп[50].

Сью задумалась над его словами.

– Ладно, раз уж решил быть евреем – будь, но почему именно таким? Почему не как Брауны из шестой «К»? У них ребенок в Хаверфорде[51]. Почему, – сказала она, зажмурившись и прижимая пальцы к вискам, – почему все новообращенные такие оголтелые?



«Оголтелый», подумалось Чарльзу, слишком сильно сказано, с учетом всего того, что ему предстоит узнать, всех законов, которые ему предстоит соблюдать. Он не был в синагоге. Ни разу еще не соблюдал шабат. Он всего лишь изменил рацион и несколько раз помолился.

Для этого приходилось выходить из спальни.

Порой Сью принималась его искать, причем в самый неподходящий момент. В первое утро она застала его в кабинете, когда он примерял талит и тфилин, – что для самого Чарльза было более чем непривычно. Одна кожаная коробочка туго примотана к руке, другая – прямо на лбу, ровно по центру. Когда она вошла, он как раз перешел к Восемнадцати благословениям и был вынужден выслушивать ее тираду молча.

– Мой Чарли всегда впереди всех, – сказала она, глядя, как он раскачивается взад-вперед, шевеля губами. – Слыхала я об оборотнях, об одержимых. Даже видела современных вампиров по телику. Реальных людей, которые пьют кровь. Но ты переплюнул их всех. – Она вышла, потом вернулась с чашкой кофе в руках.

– Я говорила с доктором Бирнбаумом. Думала сама ему позвонить, узнать, как он относится к такой перемене. – Она подула на кофе. – И, Чарли, представляешь? Тут он мне сам звонит. Просит прощения, что потревожил, и сообщает, мол, ты перестал ходить к нему и не отвечаешь на звонки. Ну, говорю я, это потому, что Чарли теперь еврей, у него нет времени, он ходит к раввину. Хороший у тебя мозгоправ. Ничего на это не сказал. А потом совершенно невозмутимо спрашивает меня, как будто это имеет значение, что за раввин. Я пересказала ему все, что ты говорил мне, слово в слово. Раввин из Болинаса. Которому не нужно посвящение в сан, потому что он был раввином в прошлых девяти жизнях. Зачем, спрашиваю я, такому человеку, раввину в десяти поколениях, зачем ему какой-то диплом? – Она поставила чашку на основание торшера.

– Доктор Бирнбаум придет поужинать с нами на следующей неделе. В понедельник. Я даже заказала кошерную еду, бумажные тарелки и все такое. Сможешь наконец в собственном доме поесть по-человечески. Никаких споров, обсудим все спокойно, как взрослые люди. Его идея. Он посоветовал мне, прежде чем уйти от тебя, хоть раз в жизни заказать кошерное. Я так и сделала. – Она пригладила брови, ожидая его реакции. – Да хватит молиться, Чарльз, – и пошла к выходу, – твоя курятина уже на подходе.



У Чарльза не осталось костюмов. Шатнез, смесь шерсти со льном, строго запрещена[52]. По совету Залмана он отправил свой гардероб в Ройял-Хиллз на проверку, и на следующий день ему пришлось пойти на работу в брюках с подтяжками и в белой рубашке с галстуком. Уолтер как увидел его, так и прилип к нему.

– Сегодня не пятница, Чарли. Расслабиться можно лишь раз в неделю, – подтрунивал он.

Или:

– Ты явно перестарался. Отутюженный халат тоже вполне сгодился бы.

К приходу Залмана Чарльз совсем впал в уныние. За полдня ничего не наработал.

– Не хватает сил, – пожаловался Чарльз. – Откровение пришло и ушло, всего лишь секундное озарение в такси. А тебе остаются проблемы. И еще какие!

Залман поскреб мизинцем ноздрю – это пристойно: не ковырять же в носу.

– Вы состояли в студенческом братстве, когда учились?

– Разумеется.

– Тогда подумайте о клятве. Вас отметили, пригласили в круг избранных, и теперь – самое трудное время, потом все будет хорошо. Время, когда вы тайком покупаете значок и примеряете перед зеркалом.

– Отлично, Залман. Хорошо сказано. Но все не так просто. Скоро придется поставить в известность начальство. И дома все сложно. Жена и психоаналитик сплотились против меня. Она даже заказала кошерное – подлизывается.

– Кошерное. – Залман хлопнул по коленям, ухмыльнулся. – Уже хоть что-то. По мне, ничего страшного в этом нет. Она еще не ходила в ритуальный бассейн, кстати?

Чарльз крутанулся в кресле, глянул в окно, потом медленно развернул кресло обратно.

– Залман, – сказал он, – она упорная. Мне кажется, вы немного не понимаете ситуацию. Сью отказывается по ряду причин. Во-первых, потому, что ненавидит меня и, похоже, наш брак трещит по швам. А во-вторых, она говорит – и это важно, это серьезный аргумент, – что она не еврейка.

– Понимаю.

– Я хочу, чтобы вы пришли к нам в понедельник, Залман. После выходных голос здравомыслящего человека придется очень кстати. Я намерен впервые соблюдать шабат. А если Сью останется при своем, будет скандал.

– Проверьте, откуда еда. Если поставщик надежный, я приду.



Часы еще не переводили на летнее время, и шабат начался рано. Чарльз надел пиджак, признанный кошерным, и пальто и пошел домой, не вдаваясь в объяснения. Свечи на каминной полке он трогать не стал, чтобы не разозлить Сью. Вместо этого откопал парочку других, кривоватых и потемневших, в шкафу в захламленной буфетной, которая служила чем-то вроде чулана. Домработница прошла мимо, но ничего не сказала. Взяла свою сумку и дневной мусор и вынесла к черному ходу.

В отсутствие жены или дочери почетная обязанность принять шабат предоставляется одинокому мужчине. Чарльз расчистил в кабинете место на подоконнике и, прикрыв глаза, прежде чем зажечь свечи, произнес благословения. Выждал паузу – в том месте, где женщине дозволено прерваться на личную молитву и свои благословения. Прижав пальцы к векам, представил себе Сью.

Свечи у самого окна мигали, горели неровно и быстро оплывали.

Чарльз придвинул к креслу скамеечку для ног. Закрыл глаза и стал вспоминать, как в детстве в первый раз остался ночевать в гостях – спал на полу, на матрасе возле кровати двоюродного брата. Было ему тогда года четыре или пять, а его двоюродный брат, постарше, привык спать с закрытой дверью, даже лучика из коридора не просачивалось. Это единственное, что было похоже на нынешнюю ситуацию – когда утрачиваешь связь с миром и обретаешь ее.

Свечи уже догорели, когда послышались шаги: Сью заглянула к нему по пути в спальню. Он попытался придумать тему для разговора, какую-нибудь нейтральную и повседневную. Но так и не придумал, вообще не мог вспомнить, о чем они говорили все время, пока живут вместе. Что они говорили друг другу – просто так, не по необходимости? О чем беседовали все двадцать семь лет?

Он встал и направился к ней.

Сью сидела у дальнего окна на хрупком антикварном кресле, предназначенном исключительно для любования. Курила, стряхивая пепел в маленькую фарфоровую плошку, пристроив ее на коленях. Сидела, повернувшись анфас на фоне электрических сумерек города, – вид у нее был умиротворенный, Чарльз в последний раз видел ее такой задолго до своего откровения. Похоже было, во всяком случае он так решил, она специально не замечает его. Не хочет, чтобы он нарушил ее блаженный – такой недолгий – покой.

И это его жена. Женщина, которая при желании может притвориться, что его не существует. Которой всегда удавалось жить сразу в двух реальностях. Днем на работе швыряет телефонные трубки и мчится по коридорам, разрывая пополам макеты, а после этого идет домой развлекать его, накрывать на стол, передавать чашки с чаем, одним своим присутствием создавая уют.

Как объяснить ей, что он не готов так перестраиваться? Перед ним женщина, живущая одновременно в двух поколениях. А он с трудом пытается жить в одном – поймет ли она его? И как сказать этой женщине с двумя жизнями, что он пригласил Залмана, который в душе прожил целых десять?



В субботу Чарльз читал «Суд королевской скамьи» Леона Юриса, как вдруг к нему в кабинет вбежала Сью – да, она именно вбежала – и схватила за руку. Он так оторопел, что даже попытался неловко вырваться, ошарашенно и в то же время послушно, как турист, по ошибке пойманный полицией.

– Сью, ты что?

– Я тебя убью, – сказала она. При всей своей миниатюрности она как-то ухитрилась вытащить его из кресла. И потащила за собой в прихожую.

– Это что?! – завопила она, распахивая дверь.

– Мезуза[53], – ответил он. – Если ты об этом. – И указал на маленький металлический футляр, прибитый к дверному косяку. – Она мне нужна, – пояснил он. – Я должен ее целовать.

– Бог ты мой, – и с силой захлопнула дверь, ничуть не заботясь о соседях. – Бог ты мой! – И чтобы не упасть, оперлась рукой о стену. – Ну говори, как она к тебе попала? На ней синяя краска. Где покупают подержанные мезузы?

В воскресенье Кассандра встретилась с Джулией за послеполуденным чаем. Все утро дождь лил стеной, но к середине дня перешел в морось, и бреши заполнил туман. Сквозь трехстворчатые окна Кассандра видела лишь неяркую зелень промокшей лужайки, все остальное тонуло в дымке. Местами виднелись голые ветки, будто тоненькие трещины в белой стене. Нелл любила такие дни. Кассандра улыбнулась, вспомнив, как бабушка оживлялась, надевая дождевик и резиновые сапоги. Возможно, из глубины души к ней взывает наследие Нелл.

Кассандра вновь откинулась на подушки кресла, глядя, как огонь мерцает в камине. Люди разместились по всему гостиничному холлу — одни играли в настольные игры, другие читали или ели. Теплая сухая комната полнилась уютным низким гулом.

Джулия плюхнула полную ложку сливок на намазанную джемом лепешку.

— С чего вдруг такой интерес к стене коттеджа?

Кассандра грела пальцы о кружку.

— Нелл верила, что, если узнает, куда Элиза уехала в тысяча девятьсот девятом, то найдет ответ и на свою загадку.

— Но при чем здесь стена?

— Не знаю, может быть, и ни при чем. Но кое-что в альбоме Розы навело меня на мысль.

— Что именно?

— В марте тысяча девятьсот девятого она сделала запись, из которой следует, что поездка Элизы была связана со строительством стены.

Джулия слизнула сливки с пальца.

— Да, помню, — сказала она. — Она пишет, что надо быть осторожными, что можно многое приобрести, но потерять можно еще больше.

— Именно. Интересно, что она имела в виду.

Джулия прикусила губу.

— С ее стороны было весьма невежливо не уточнить для тех, кто будет заглядывать ей через плечо через девяносто лет!

Кассандра рассеянно улыбнулась, теребя нитку, выбившуюся из ручки кресла.

— И все же почему она это написала? Что она могла приобрести и что так боялась потерять? И при чем тут безопасность коттеджа?

Джулия откусила кусочек лепешки и принялась задумчиво жевать, затем промокнула губы гостиничной салфеткой.

— Роза была беременна в то время, верно?

— Да, если верить записи в альбоме.

— Может, это просто гормоны? Обычное дело. Женщины становятся очень чувствительными, и все такое. Возможно, она скучала по Элизе, боялась, что коттедж ограбят или разрушат. И ощущала ответственность. Подруги в то время еще были близки.

Кассандра размышляла. Беременность может вызывать довольно резкие смены настроения, но только ли в ней дело? Даже если предположить, что виноваты гормоны, в записи было еще кое-что интересное. Что случилось в коттедже, отчего Роза почувствовала такую уязвимость?

— Говорят, завтра прояснится. — Джулия положила нож на тарелку с крошками. Она откинулась на спинку кресла, отдернула край шторы и вгляделась в туманное сияние. — Наверное, ты вернешься работать в коттедж?

— Вообще-то нет. Ко мне приедет погостить подруга.

— Сюда, в отель?

Кассандра кивнула.

— Чудесно! Сообщи, если понадоблюсь.

Джулия оказалась права, в понедельник днем дымка стала наконец подниматься и робкое солнце обещало пробиться сквозь тучи. Кассандра ждала в холле, когда машина Руби подкатила к парковке. Кассандра улыбнулась, увидев маленький белый хэтчбек, доверху набитый альбомами для вырезок, и поспешила в фойе.

— Уф! — Руби шагнула внутрь и бросила сумки. Она стянула шляпу-зонтик и помотала головой. — Старое доброе корнуоллское гостеприимство, называется! Ни капли дождя, а я все равно промокла до нитки. — Она встала как вкопанная, разглядывая Кассандру. — Ну ты даешь!

— Что? — Кассандра пригладила волосы. — Что-то не так?

Руби усмехнулась, отчего в уголках ее глаз собрались морщинки.

— Наоборот! Я о том, черт побери, и толкую!

— Спасибо.

— Похоже, корнуоллский воздух пошел тебе на пользу. День и ночь по сравнению с тем, что я увидела в Хитроу. Прекрасно выглядишь.

Кассандра засмеялась, удивив Саманту, которая подслушивала за главной стойкой.

— Я правда очень рада тебя видеть, Руби, — сказала она, поднимая один из чемоданов. — Давай закинем вещи и сходим погулять, посмотрим, как там бухта после долгого дождя.

Кассандра закрыла глаза, подняла лицо к небу и позволила морскому бризу ласкать веки. Дальше по берегу беседовали чайки, рядом с ухом летали насекомые, плавные волны ритмично набегали на пляж. Она ощутила, как на нее нисходит невероятный покой, и влила свое дыхание в дыхание моря: вдох и выдох, вдох и выдох, вдох и выдох. Недавний дождь взболтал морскую воду, и сильный запах соли пронизывал воздух. Кассандра открыла глаза и медленно осмотрела бухту: ряд древних деревьев на горе, черная скала в конце бухты, высокие, поросшие травой холмы, которые скрывали ее коттедж. Она выдохнула — до чего хорошо!

— Я словно только что попала в «Тайну \"Вершины Контрабандиста\"», — воскликнула Руби, которая стояла дальше по берегу. — Все кажется, что пес Тимми прибежит по песку с бутылкой в зубах, а в ней письмо, — ее глаза расширились, — или с человеческой костью, в общем, с какой-нибудь гадостью!

Кассандра улыбнулась.

— Я любила эту книгу. — Она пошла по кремневой гальке навстречу Руби, повернувшись к черной скале. — Читала ее в детстве в жаркие брисбенские дни и мечтала жить на туманном побережье, где есть пещеры контрабандистов.

Когда они дошли до края пляжа, где галька встречалась с травой, перед ними возник крутой прибрежный холм, который ограничивал бухту.

— Боже правый! — Руби вытянула шею, чтобы увидеть его вершину — Ты же не хочешь, чтоб мы на него взобрались?

— Он не такой крутой, каким выглядит, честное слово. Время и люди проложили узкую тропу, едва заметную среди длинной серебристой травы и мелких желтых цветочков.

Они шли медленно, то и дело останавливаясь, чтобы Руби перевела дыхание.

Кассандра наслаждалась чистым, взболтанным дождем воздухом. Чем выше они поднимались, тем холоднее становилось. Каждый порыв ветра швырял в лицо капли влаги, принесенные с моря. Когда они приблизились к вершине, Кассандра обхватила длинные бледные пряди травы и пропустила их через сомкнутые ладони.

— Уже близко, — крикнула она отставшей Руби. — Сразу за гребнем.

— Я совсем как фон Трапп,[42] — задыхаясь, сказала Руби. — Только толще, старше и не в состоянии петь.

Кассандра достигла вершины. Над головой неслись редкие облака, подгоняемые сильным осенним ветром. Она подошла к краю утеса и взглянула на широкое изменчивое море.

Из-за спины послышался голос Руби.

— Слава богу, я жива. — Она стояла, уперев руки в колени, и переводила дыхание. — Никому не говори, но я сомневалась, что когда-нибудь доберусь до верха.

Она выпрямилась, переставила руки на поясницу и подошла к Кассандре. Ее лицо прояснилось, когда она увидела горизонт.

— Прекрасно, правда? — спросила Кассандра.

Руби покачала головой.

— Поразительно. Так вот что чувствуют птицы, когда сидят в гнездах. — Она отступила от края обрыва. — Хотя, наверное, им спокойнее, ведь у них есть крылья на случай падения.

— Коттедж был наблюдательным пунктом во времена контрабандистов.

Руби кивнула.

— Ничего удивительного. Отсюда все как на ладони. — Она повернулась, ожидая увидеть коттедж, и нахмурилась. — Что за гадость эта здоровенная стена! Должно быть, весь вид загораживает.

— С первого этажа — да. Но она не всегда здесь стояла, ее построили в тысяча девятьсот девятом.

Руби подошла к воротам.

— Боже правый, для чего понадобилось так огораживать дом?

— Для защиты.

— От кого?

Кассандра последовала за Руби.

— Хотела бы я знать. — Она толкнула скрипучие железные ворота.

— Дружелюбно. — Руби указала на знак, угрожающий незваным гостям.

Кассандра задумчиво улыбнулась. «Не входить, иначе пеняйте на себя». Она проходила мимо знака столько раз за последние недели, что перестала замечать его. Теперь, вместе с записью в альбоме Розы, знак приобрел новый смысл.

— Не томи, Касс. — Руби топталась на другом конце тропинки у двери коттеджа. — Я столько прошла почти без единой жалобы, ты же не потребуешь, чтобы я взобралась на стену или нашла открытое окно?

Кассандра улыбнулась и показала латунный ключ.

— Не бойся. Больше никаких физических усилий. Сегодня, по крайней мере. Тайный сад оставим на завтра. — Она вставила ключ в замок, со щелчком повернула влево и толкнула дверь.

Руби шагнула через порог и направилась по коридору на кухню. Там стало заметно светлее с тех пор, как Кассандра и Кристиан срезали за окнами лозу и отмыли стекла от столетней грязи.

— О боже, — прошептала Руби, оглядывая кухню широко распахнутыми глазами. — Она не испорчена!

— Можно и так сказать.

— Никто не разрушил ее под предлогом модернизации. Невероятно редкая находка. — Руби повернулась к Кассандре. — Она чудесная, правда? Уютная и даже теплая. Я почти чувствую, как призраки прошлого бродят между нами.

Кассандра знала, Руби тоже это заметит. Она улыбнулась.

— Я ужасно рада, что ты приехала, Руби.

— Я бы такое не пропустила, — отозвалась та, пересекая комнату. — Грей готов был надеть беруши, когда мы встречались. Он до смерти устал от моих разговоров о твоем корнуоллском коттедже. К тому же у меня было дело в Полперро, так что все устроилось как нельзя лучше. — Руби прислонилась к креслу-качалке, чтобы взглянуть в окно. — Там что, пруд?

— Да, совсем маленький.

— Прелестная скульптура. Интересно, малышу не холодно?

Руби отпустила кресло, отчего то тихонько закачалось. Полозья тихо поскрипывали о половицы. Руби продолжила осмотр комнаты. Она легонько пробежала пальцами по поверхности плиты.

— Что за дело было у тебя в Полперро? — Кассандра, закинув ногу на ногу, сидела на кухонном столе.

— Моя выставка закончилась на прошлой неделе, и я вернула эскизы Натаниэля Уокера владелице. Чуть сердце не разорвалось, когда прощалась с ними, ей богу.

— Она точно не хочет одолжить их музею на постоянной основе?

— Было бы здорово. — Руби засунула голову в кирпичную нишу плиты, и голос стал звучать приглушенно. — Возможно, ты сумеешь ее уговорить.

— Я? Я никогда ее не видела.

— Ну конечно, пока не видела. Но я упомянула о тебе при ней. Рассказала, что твоя бабушка была из семьи Мунтраше, родилась здесь, в Чёренгорбе, а в старости вернулась и купила коттедж. Клара слушала меня, открыв рот.

— Правда? Но какое ей дело?

Руби встала, стукнувшись головой о полку над плитой. Черт! — Она яростно потерла место ушиба. — Вечно эта чертова голова.

— Ты в порядке?

— Да-да, в порядке. Высокий болевой порог. — Она перестала тереть голову и простодушно заморгала. — Мама Клары работала в Чёренгорбе прислугой, помнишь? Мэри, которой в итоге пришлось готовить кровяную колбасу для мужа-мясника?

— Да, припоминаю. И как ты узнала, что Кларе интересна Нелл? Что она сказала?

Руби возобновила осмотр плиты, открыла дверцу топки.

— Она сказала, что хочет с тобой поговорить. Мать что-то ей поведала перед смертью.

У Кассандры заныло в затылке.

— Что именно? Она еще что-нибудь сказала?

— Мне — нет, и не стоит особо надеяться. Она с таким почтением относилась к покойной матушке! Может, она намерена рассказать, что Мэри лучшие годы жизни провела в услужении в величественном старом доме. Или что Роза однажды похвалила ее за то, как она чистит серебро. — Руби закрыла дверцу топки и повернулась к Кассандре. — Полагаю, плиту растопить не получится?

— Вообще-то получится. Мы глазам своим не поверили.

— Мы?

— Мы с Кристианом.

— Кто такой Кристиан?

Кассандра провела пальцами по столу.

— Один друг. Помогает приводить дом в порядок.

Руби подняла брови.

— Друг, говоришь?

— Да. — Кассандра пожала плечами, стараясь казаться равнодушной.

Руби понимающе улыбнулась.

— Приятно заводить друзей. — Она прошла мимо окна с разбитым стеклом в заднюю часть кухни, к антикварной прялке. — Вероятно, я с ним не встречусь?

Руби крутанула колесо прялки.

— Осторожнее, — сказала Кассандра. — Не уколи палец.

— Ни за что. — Руби провела ладонью по вертящемуся колесу. — Я же не хочу, чтобы мы обе уснули на сотню лет. — Она прикусила нижнюю губу, ее глаза сверкнули. — Хотя это дало бы твоему другу возможность нас спасти.

Щеки Кассандры вспыхнули. Она изображала равнодушие, пока Руби жадно разглядывала голые потолочные балки, белые и голубые плитки вокруг очага, широкие половицы.

— Ну, — наконец сказала Кассандра, — что ты думаешь?

Руби закатила глаза.

— Ты прекрасно знаешь, что я думаю, Касс, мне до смерти завидно! Просто потрясающе. — Она прислонилась к столу. — Все еще собираешься его продавать?

— Да, наверное.

— Ты сильнее меня. — Руби покачала головой. — Я бы не смогла с ним расстаться.

Кассандра неожиданно почувствовала вспышку собственнической гордости, но подавила ее.

— Я должна. Я не могу его оставить. Забота о нем обойдется слишком дорого, особенно когда я вернусь на другой конец света.

— Ты можешь превратить его в дачу, сдавать, когда не используешь. Тогда у нас будет место, где можно пожить у моря. — Руби засмеялась. — То есть у тебя будет. — Она пихнула Кассандру плечом. — Идем, покажешь, что наверху. Спорим, вид просто сногсшибательный.

Кассандра провела подругу по узкой лестнице. Когда они дошли до спальни, Руби прислонилась к подоконнику.

— Ах, Касс, — сказала она, когда увидела, как ветер треплет барашки на поверхности океана, — люди выстроятся в очередь, лишь бы провести здесь выходные. Это место неиспорченно, оно достаточно близко к деревне, чтобы ходить за покупками, и достаточно далеко, чтобы никто не беспокоил. На закате, должно быть, вид чудесен, и ночью далекие огоньки рыбацких лодок мерцают, точно звездочки.

Восторги Руби одновременно взволновали и напугали Кассандру, ведь было озвучено ее тайное желание, чувство, которое Кассандра осознала, лишь когда услышала из чужих уст. Она хотела сохранить коттедж, хоть и знала, что разумнее его продать. Он вошел в ее кровь. Он связан с Нелл, но дело не только в этом. Когда Кассандра была в коттедже или в саду, то чувствовала, что все хорошо. Хорошо в мире и хорошо в ней самой. Она впервые за десять лет стала цельной, подобно завершенной окружности без темных углов.

— О боже!

Руби повернулась и вцепилась в запястье Кассандры.

— Что? — У Кассандры все внутри сжалось. — В чем дело?

— Мне только что пришла в голову гениальная идея. — Она сглотнула и махнула рукой, переводя дыхание. — Ночевка, — наконец произнесла Руби. — Мы с тобой, сегодня ночью, здесь, в коттедже!



Кассандра уже посетила рынок и как раз выходила из скобяной лавки с полной картонной коробкой свечей и спичек, когда наткнулась на Кристиана. Прошло три дня после ужина в пабе — в выходные без конца лил дождь, и даже думать о возвращении в тайный сад было нечего. Все это время она не виделась и не говорила с ним. От неожиданной встречи ей было не по себе, щеки пылали.

— Собралась в поход?

— Вроде того. Приехала подруга и хочет провести ночь в коттедже.

Кристиан поднял брови.

— Смотри, чтоб привидения вас не покусали.

— Постараюсь.

— Или крысы. — Он криво улыбнулся.

Она тоже улыбнулась, потом сжала губы. Тишина между ними натянулась, точно резиновая лента, готовая отскочить. Кассандра робко начала:

— Слушай… Как насчет прийти и поужинать с нами? Ничего особенного, но будет весело. Если у тебя есть время, конечно. Я знаю, Руби хотелось бы с тобой познакомиться. — Кассандра покраснела и прокляла вопросительную нотку в конце каждой фразы. — Будет весело, — повторила она.

Кристиан задумчиво кивнул.

— Да, — сказал он. — Конечно. Звучит неплохо.

— Отлично. — Легкие волны прокатились по коже Кассандры. — В семь часов. И не надо ничего приносить — как видишь, я хорошо подготовилась.

— Дай-ка мне это.

Кристиан забрал у Кассандры картонную коробку. Она сняла с запястья ручки пластикового пакета, наполненного продуктами, и почесала оставленные красные полосы.

— Я провожу тебя на утес, — сказал он.

— Не стоит беспокоиться.

— Никакого беспокойства. Я все равно собирался тебя искать, чтобы поговорить насчет Розы и ее отметин.

— Я так ничего и не нашла в альбоме…

— Не важно, я знаю, что это были за отметины, и знаю, откуда они взялись. — Кристиан махнул в сторону своей машины. — Садись, поговорим по дороге.

Он ловко выехал с крошечной парковки у края воды и покатил по главной улице.

— И что это было? — спросила Кассандра, сжимая пакет лодыжками, чтобы жестянки с супом не упали и не расплющили хлеб. — Что ты нашел?

Окна запотели, и Кристиан вытер ветровое стекло ладонью.

— Когда ты рассказывала на днях о Розе, кое-что показалось мне знакомым. Имя врача, Эбенизера Мэтьюса. Я бы ни за что не вспомнил, где его слышал, но в субботу рано утром меня осенило. В университете я слушал курс по врачебной этике. Для зачета надо было написать статью об историческом использовании новых технологий.

Кристиан притормозил на развилке и покрутил настройки обогревателя.

— Извини, печка иногда пошаливает. Через минуту нагреется. — Он повернул колесико с синего на красный, мигнул левым поворотником и свернул на крутую дорогу к утесу. — Хорошо, что я вернулся домой. Там проще копаться в коробках, в которые засунули мою жизнь, когда мачеха устроила в моей комнате спортзал.

Кассандра улыбнулась, вспомнив коробки со смешными реликвиями школьных лет, которые обнаружила, когда переехала обратно к Нелл после несчастного случая.

— Не сразу, но я все-таки нашел эссе, и, разумеется, в нем было имя доктора: Эбенизер Мэтьюс. Я упомянул его, потому что он был из той же деревни, в которой вырос и я.

— И? В эссе было что-то о Розе?

— Нет, ничего, но когда я понял, кем был Розин доктор Мэтьюс, то написал электронное письмо в Оксфорд подруге, которая работает в медицинской библиотеке. Она оказала мне услугу и прислала все, что нашла о пациентах доктора с тысяча восемьсот восемьдесят восьмого по тысяча девятьсот тринадцатый. Это годы жизни Розы.

Подруга. Женщина. Кассандра отмахнулась от неожиданного приступа ревности.

— И?

— Док Мэтьюс был парнем занятым. Не сразу: он начал довольно скромно для того, кто возвысился до подобных высот. Врач в небольшом городке в Корнуолле, делающий все, что положено молодым докторам в маленьких городках. Его прорывом, насколько я понял, стала встреча с Аделиной Мунтраше из Чёренгорб-мэнор. Не знаю, почему она выбрала молодого доктора вроде него, когда ее маленькая дочка заболела. Аристократы предпочитали тех же древних привидений, что лечили двоюродного дедушку Финнигана, когда тот был мальчиком. Но так или иначе, Мунтраше вызвали Эбенизера Мэтьюса. Должно быть, они с Аделиной нашли общий язык, поскольку после первой же консультации Мэтьюс стал постоянным врачом Розы, был им все ее детство и даже после того, как она вышла замуж.

— Но откуда ты знаешь? Как твоя подруга нашла такие сведения?

— В те дни многие врачи вели журналы. Они записывали, кого из пациентов навестили, кто должен денег, какое лечение предписали, какие статьи опубликовали и тому подобное. Потом журналы оказались в библиотеках. Обычно их дарили или продавали семьи врачей.