– Дорогая, они еще не закончили. Ты в порядке? Мы можем встретиться на службе?

Шошана и Дебби заходятся в смехе. Они хватаются друг за друга так, что непонятно, хотят они устоять или упасть вместе. Похоже, что одна из них все-таки упадет.

Я посмотрела на часы. Было уже 9.30, и служба начиналась через час.

— С ума сойти, ты рассказала ему про рулет, — говорит Шошана.

– Ты где?

— Ну и ты хороша, я прожила с мужем двадцать два года, а ты ему рассказываешь, как мы курили. Ни разу не курила, с тех пор, как вышла замуж. Правда, зайка? Мы же не курили после свадьбы?

– Первые приемы всегда назначаются вовремя. Они никогда так не опаздывали. Прости, я застряла.

Мысли в моей голове путались. Она встретит меня в церкви. Мы уйдем вместе. Мама хотела знать, все ли в порядке. Я снова посмотрела на часы.

— Нет, — отвечаю я. — Сто лет как не курили.

– Не волнуйся, – ответила я. – Все в порядке. Встретимся там.

– Прямо перед началом.

— А ты, Шоши, когда ты в последний раз пыхтела?

– Прямо перед началом, – эхом отозвалась я.

Я уже описывал бороду Марка. Не помню, упоминал ли я о том, какой он все-таки волосатый — ну просто до самых глаз. Как будто брови и сверху, и снизу. Что-то невероятное. Ну вот, пока Дэбби пытала подругу, а сама Шошана и Юри хихикали, как дети малые, я разглядел, как его веки и мочки ушей (все остальное просто скрыто волосами) покраснели.

– Мне очень жаль, – добавила мама уже тише. – Это все еще кажется нереальным.

— Когда Шошана сказала, что мы попиваем, чтобы снять стресс, — говорит Марк, — это не про выпивку.

Такое дело. Я положила трубку и швырнула расческу через всю спальню на кровать, где лежала карта озера. Нереальным. Я попыталась сосчитать, сколько раз она встречалась с Паоло, потому что назначить встречу с врачом на утро его похорон показалось мне жестом… Я не знала, чего именно. Может, безразличия.

— Мы редко пьем, — поддакивает Шошана.

Телефон все еще был в моей руке, когда я сбежала вниз по лестнице. Предстоявшие похороны включили во мне что-то вроде сумасшедшего автопилота. Из этого состояния стоило бы выйти, но оно охватило меня, как лихорадка. «Как Брюс Баннер, ставший Халком» – так однажды в моем кабинете описал это один парень, и я тогда улыбнулась, полностью его понимая. Существовала только одна вещь, которую необходимо было сделать, и только одно желание – сделать это. В этот момент становишься наблюдателем – как человек, бегущий во сне. Депрессия была как акула в «Челюстях»: даже если она не видна на поверхности, всегда знаешь, что она есть и хочет тебя поглотить. Иногда внутри у меня вспыхивала тревога, предупреждая, что депрессия приближается: как плавник, кружащий в ленивых волнах.

— Она имела ввиду не выпить, а покурить.

У меня в морозилке случайно оказалась водка. Кто-то принес ее несколько месяцев назад, чтобы приготовить рождественские напитки. Я вылила напиток на лед, подкрасила апельсиновым соком и, потягивая этот коктейль, включила душ. Когда я сглотнула, стало холодно, во рту приятно защипало и онемело. Лед гремел и кружился в стакане. Горьковато. Я поняла, почему пациенты иногда режут себя. Ты хочешь, чтобы телесные ощущения соответствовали твоим чувствам.

— Мы курим.

Зазвонил телефон, номер был незнакомый, и я переключилась на голосовую почту. Люди звонили всю неделю.

– Ш-ш-ш, – сказала я телефону. – Я не могу.

— Сигареты? — интересуется Дэбби.

Выйдя из душа, я осушила стакан, вернулась на кухню и повторила ту же самую процедуру: лед, водка, апельсиновый сок.

— Травку, — говорит Шошана. — Постоянно, можно сказать.

Потом высушила волосы и попыталась накраситься. Я сделала музыку громче и надела платье. Я бодро напевала, таким образом подавляя чувства. Будущие два часа казались неким сумрачным местом, куда я не хотела идти, но должна была.

— Вы хасиды! — возмущенно вскрикивает Дебби. — Вам нельзя! Не верю.

Я сказала себе, что знаю, как пить. Я занималась этим с четырнадцати лет. К тому времени, когда дядя сел на край моей кровати, когда я собирала вещи, чтобы ехать в колледж, с желанием поговорить со мной об алкоголе в кампусе, я уже была на стольких вечеринках и придерживала волосы стольких друзей… Возможно, я могла бы кое-чему научить своего дядю.

— У нас там все курят. Как тут в шестидесятые, — объясняет Марк. — Просто революция какая-то. Самая обкуренная страна в мире. Хуже, чем Голландия, Индия и Таиланд вместе взятые. Хуже, чем Аргентина, хотя там нас уже догоняют.

Я проверила свежесть своего дыхания и решила взять Uber.

— Ну, может, поэтому ваша молодежь не пьет особо.

Телефон зазвонил снова. Я поменяла настройки, чтобы его отключить.

Иерушам соглашается, что, может, и поэтому.

Ожидая водителя в течение минут десяти, я наблюдала, как темнеют облака. Мой телефон показывал мне, что парень ездит кругами. Мой кабриолет стоял на обочине, как собака, которую хотят выгулять. Похоже, начинался дождь.

— А давайте покурим, — предлагает Дэбби.

Наконец водитель позвонил, совсем потерявшись.

– Нет, в другую сторону, – ответила я.

И тут уж мы все уставились на нее. Я — удивленно. Гости — с вожделением.

Я повесила трубку в полной уверенности, что он найдет меня. Плотные облака продолжали наступать. Я могла промокнуть.

— У нас с собой нет, — говорит Шошана. — Хотя на таможне под парик особо и не заглядывают, но…

Я не хотела появляться промокшей, поэтому просто отменила поездку, крутанула ключи на указательном пальце и направилась к обочине. Казалось, ничего плохого не могло случиться – все несчастья со мной уже случились.

— А божьи одуванчики из Кармел-Лейк травкой не приторговывают? — интересуюсь я. — Там уж точно этого добра полно.

Я развернулась перед своим домом, когда облака расступились. Катастрофа была предотвращена. Я разгладила платье.

До церкви – пять минут езды. Мама и братья Паоло будут там. Я буду сидеть по другую сторону прохода. Я включила радио, чтобы что-нибудь послушать, но ничего не подходило – музыка была либо слишком радостная, либо, наоборот, слишком злобная. Или, что еще хуже, романтичная. Я взяла телефон, чтобы найти какую-нибудь песню, но тут же положила его обратно. «Не глупи, – подумала я. – Сосредоточься. Церковь в пяти минутах езды».

— Юморно, — говорит Марк.

На красном сигнале светофора я опустила зеркало. Мои глаза выглядели чужими – глаза человека, который пользовался косметикой. Я отрыгнула немного водки в кулак. «Хорошо, – подумала я. – Я прекрасно выгляжу». Затем свет переключился. Тротуар выглядел так, будто был освещен изнутри. Я заехала на вершину холма на Вудмонт, и мой телефон снова «загорелся».

— Я юморной, — отвечаю, потихоньку понимая, что мы наконец-то нашли общий язык.

– Прекрати, – сказала я. – Перестань мне звонить.

— У нас есть трава, — вдруг объявляет Дэбби.

Я протянула руку и перевернула телефон на сиденье. Подняв глаза, я услышала пронзительный сигнал. Но времени не оставалось. Из-за спущенного колеса столкновение не было лобовым – та машина закрутила мою. В итоге получилась задняя посадка в заросшую канаву под дождем.

— Да ты что? — удивляюсь я. — Вот уж не думаю.

В воздухе висел дым. Все подушки безопасности были раскрыты. Оказывается, мне было любопытно, как они выглядят, когда срабатывают, – я никогда об этом не думала. Шок. Мой сигнал застрял на одной ноте, которая звучала как низкий вой дикой птицы. Лобовое стекло было в паутине трещин, и сквозь них я видела языки пламени, поднимающиеся от двигателя.

Дебби смотрит на меня, покусывая заусенец на мизинце.

Вылезай. Вылезай из-под подушек безопасности, посмотри сквозь черный дым. Посмотри, что ты наделала.

— Ты что, все эти годы тайком покуривашь? — спрашиваю я в предвкушении длинного списка ее скрытых грешков. Хреновое чувство.

Мне удалось открыть дверь, но нога не слушалась. Она прогнулась подо мной, явно сломанная, и я упала лицом в грязь, пахнущую бензином. Меня пронзила боль, какую я никогда раньше не чувствовала. Она ничем не напоминала боль спортсмена, боль, которую можно успокоить с помощью льда и с которой потом – как вы прекрасно знаете – справится ваше молодое тело. Эта боль молнией прошла сквозь мою ногу – вывих, разрыв, жуткого вида порез. Боль горела, как огонь, под моей кожей.

Я закричала, мои локти уперлись в землю. Я потянулась к другой машине левой рукой и увидела, что два пальца тянутся в неправильном направлении, как ветви деревьев после шторма. Я доберусь туда.

— У сынули нашего есть.

Это шок.

— У сына?

Я уже слышала сирену.

Я не могла заглянуть в заднюю часть машины из-за неудобного угла наклона. Я видела только ленивые серые облака, медленно и размеренно плывущие по небу, и равнодушный дождь. Я задыхалась, мой крик превратился в громкий шепот.

– Вы в порядке? – попыталась произнести я. Конечно, нет.

— У Тревора.

Дверь со стороны водителя распахнулась, и из нее вылетела мать, зовущая своего сына.

— Ну да, у Тревора, — говорю, — у нас один сын.

От асфальта шел пар, обжигая мне ноги. Посреди дороги я услышала визг тормозов и еще один сигнал. Я выплюнула что-то изо рта. Обломки зубов. Кровь капала с моей нижней губы и растекалась по пятнистому асфальту. Мой взгляд сфокусировался на осколке стекла, который поймал луч солнца, когда сирена превратилась в крик, такой выразительный и громкий, что мне захотелось отвернуться от него.

* * *

– Боже мой, – сказал кто-то. – Да я никогда… – произнес еще чей-то голос.

Мне уже хватает новостей на сегодня. Такое чувство, что меня долго обманывали. Старый секрет жены и новый секрет сына как-то переплелись и вместе нанесли удар. Я обычно долго отхожу от подобных ситуаций, особенно, когда это все на людях. Мне нужно выговориться. Уединиться с Дэбби хотя бы на пять минут и поговорить. Однако, и слепому видно, что Дэбби вообще не до меня. У нее все замечательно, и она очень занята: склонилась над столом и скручивает сигарету из обертки для тампона.

Третий человек стащил меня с дороги.

– У нее может быть переломан позвоночник, – предупредил первый голос. – Не передвигайте ее слишком быстро.

— Это мы в еще школе придумали для чрезвычайных ситуаций, — объясняет Шошана. — Когда девчонкам срочно надо, они еще не то соорудят.

У меня может быть переломан позвоночник. Боже мой, пожалуйста, не дай мне навредить этому ребенку. Никому не дай навредить. Пожалуйста, не дай мне причинить никому боль. Только не боль.

— А срочность случалась часто, — говорит Дэбби, и видно, что ей весело. — Помнишь того приличного молодого человека из иешивы в Квинсе, где мы все время курили?

– Она без сознания, – сказал кто-то. – Точно без сознания.

— Лицо помню, а как зовут — нет.

Я помню эти слова.

— Он все смотрел на нас, — вспоминает Дэбби. — Мы там в кружок стояли вшестером или всемером: мальчики, девочки… Друг друга не касались, такие религиозные. С ума сойти, да?

Глава 8

Дэбби обращается только ко мне, так как для Марка и Шошаны это совершенно нормально.

Еще до того, как я проснулась, я поняла, что нахожусь в больнице – запахи стерильности, инфекции и мочи были безошибочно узнаваемы. Открыв глаза, я увидела поднос в ногах моей кровати, на котором стояли накрытая тарелка и чашка с изогнутой соломинкой.

Я попыталась сесть, но мешала капельница, приклеенная к руке. Я вздрогнула от укола, когда игла вонзилась в кожу. В коридоре полицейский разговаривал с медсестрой. Я не слышала, что именно он говорил, но ее глаза были прищурены. Даже злы. Когда медсестра оглянулась, я закрыла глаза. Я услышала, как щелкнула дверь, и затем раздался голос полицейского:

— Мы касались друг друга только пальцами, когда передавали сигарету. Этот молодой человек, как же мы его прозвали…

– Эмили? Мне показалось, вы на секунду проснулись. Вы с нами?

— Божий дар! — восклицает Шошана.

Я знала, почему он здесь – вовсе не для того, чтобы защитить меня. Я могла совершить нечто ужасное. Непростительное.

— Точно, — говорит Дэбби, — так мы его и звали: Божий дар, потому что каждый раз, когда сигарета доходила до него, он ее просто передавал дальше. Помню-помню!

– Здравствуйте, – сказала я.

Мужчина улыбнулся. Он был блондином лет тридцати.

Шошана берет сигаретку и прикуривает от спички, с силой втягивая в себя воздух.

– Привет. Я офицер Чэпмен. Я из полиции.

– Что же случилось?.. – спросила я. Мой голос сорвался на последнем слове. Я сглотнула и попыталась снова. – Что случилось до того, как я… попала сюда? – Я не смотрела в его глаза, мой взгляд останавливался либо над его головой, либо где-то рядом.

— Странно, что я вообще что-то помню, — говорит она. — Правда, с этими детьми… После первой я забыла половину того, что знала. Потом, с каждой следующей, забывала половину от оставшегося. После десяти родов, странно, что я вообще не забываю задуть спичку.

Все, что я помнила, – вспышка. Скорее даже ощущение сильного толчка, а не образ.

Полицейский посмотрел на меня ласково, но пристально.

Она бросает спичку в раковину, где та слегка шипит.

Потом я вспомнила – моя рука на руле, онемевшее обожженное водкой горло. Огонь. Моя рука сжала край простыни так сильно, что заболели сломанные ногти.

— Вот, например, вчера ночью: просыпаюсь в панике. Забыла, пятьдесят два — это число карт в колоде или количество недель в году? Какие-то сбои в памяти, сижу всю ночь и переживаю, жду, когда старческий маразм прихватит.

Может, ничего этого и не было. Мне хотелось так думать. Однако это случилось, ведь иначе я бы не лежала в больнице и не разговаривала с полицейским. Опять.

– Вы попали в аварию. Помните это?

— Не волнуйся, — говорит Марк. — В твоей семье только с одной стороны у всех Альцгеймер.

– Боже! Кто-то пострадал? Кто-нибудь из них…

— И то правда, — соглашается она, протягивая мужу сигаретку. — С другой стороны — там у всех просто старческое слабоумие, повезло-то как. Ну вот в самом деле: карты или недели?

Полицейский покачал головой.

– Вы – единственная раненая.

— И те, и эти, — утешает ее Марк затягиваясь.

Я с огромным облегчением опустилась на подушку. Мысль о том, что я могла причинить кому-то боль, была словно удар под дых. Я сейчас совсем не хотела вести себя безрассудно.

Подходит очередь Дэбби. Она держит сигаретку и смотрит на меня ожидательно, как будто ожидая мужнего одобрения. А я уже просто больше не могу. И вот вместо «Ну, давай!» или «Давай, закурим!», я срываюсь на упреки.

Потом я вспомнила, куда ехала. На похороны Паоло. Я закашлялась, и мне стало больно.

– Я все пропустила? Похороны?

Он скорбно кивнул.

— Ну и когда ты собиралась мне рассказать про сына? Когда это должно было случиться? Ты сама-то когда узнала?

Я откинулась на подушку. В желудке было пусто, но меня затошнило.

– Какой сегодня день?

Тут Дэбби глубоко затягивается сигаретой и задерживает дыхание, как опытный курильщик.

– Сегодня среда, вечер. Вы проспали последние двадцать четыре часа.

— В самом деле, Дэбби, как ты могла об этом молчать?

За открытыми жалюзи виднелась бетонная сторона парковки, освещенная послеполуденным солнцем.

– Офицер на месте происшествия заподозрил, что вы употребляли алкоголь, поэтому было необходимо взять кровь на анализ.

Дэбби подходит ко мне, протягивая сигарету. Она выдыхает мне в лицо, не враждебно, просто так — выдыхает.

– Да, понимаю.

— Дней пять назад узнала, — говорит она. — Конечно, я собиралась тебе сказать. Просто я думала, может, сначала с Тревором поговорить, дать ему возможность…

– После аварии вы не смогли подписать ордер на арест, да и сейчас вы не совсем в том состоянии, чтобы получить ордер.

– Что значит получить ордер?

— Какую возможность?

– Оказаться в тюрьме.

— Возможность хранить наш общий секрет. Я хотела, чтоб он знал, что может мне доверять, что я его прощу, если он пообещает больше не курить.

Я ощутила головокружение, какое бывает, когда стоишь на краю очень, очень высоко и смотришь на бескрайний каньон. Я подняла руки над одеялом. Два пальца на моей левой руке были сломаны.

– Вы еще немного побудете в больнице.

— Но он и мне сын тоже! Я отец. Даже если у тебя с ним секрет, это должен быть двойной секрет — между мной и тобой. Я должен всегда все знать, даже делая вид, что не знаю о всех его секретах.

Полицейский выпрямился и потер шею. Похоже, он готовился, прежде чем сообщить мне настолько плохие новости. Тут он снова улыбнулся.

– Я позову вашу медсестру.

— Повтори-ка про двойной секрет, — просит Марк, пытаясь понять, о чем речь.

Когда он ушел, я откинула одеяло. Моя левая нога ниже колена была в гипсе.

Но мне не до него.

Сердце словно окаменело. Медсестра вернулась и ничего не сказала. Я тоже практически ничего не говорила. Мне нечего было сказать.



— Ведь всегда так было, — настаиваю я. — Всегда. Правда же?

На следующее утро, когда на телефоне высветился номер офиса, я сразу поняла, что сейчас произойдет, – еще до того, как услышала голос босса.

Я повторяю вопрос, потому что расстроен и уже ни в чем не уверен. Дело в том, что мы с Дэбби всегда друг другу доверяли, а сейчас, впервые за много лет, я чувствую себя неуверенно.

– Здравствуйте, Эмили. – Его голос звучал как на записи. – Я хочу пожелать вам удачи в выздоровлении и в решении всех ваших юридических вопросов. К сожалению, сейчас я должен взять на ваше место другого сотрудника.

Я пытаюсь вчитаться в ее лицо и вижу, что она о чем-то думает, пытается что-то сформулировать. Но тут она вдруг усаживается на полу у моих ног.

Босс слышал об аресте. Конечно, он был в курсе – все прознал. Я сказала ему, что понимаю его. Это было действительно так. Разве у него был выбор? К тому времени моя электронная рабочая почта уже была адски перегружена, и я знала, что люди, которые и так завалены работой, вовсю разбираются и с моими делами. Конечно, я не могла держать на него зла, но внутри у меня все оборвалось.

Босс закончил разговор на оптимистичной ноте. Он сказал, что вакансии открываются все время и кто знает, что может случиться через год.

— Вот это да, — говорит она. — Я просто улетела. Прям сразу. Как, как… — тут она начинает смеяться. — Как Матвей, как еврей!

Через год… Боже.

И уже совершенно серьезно добавляет:

Я закончила разговор и начала бессильно всхлипывать, перевернув телефон экраном вниз. Я снова взглянула в окно, чтобы увидеть клин голубого неба.

— Ужас просто, как в голову ударило.

Мои дети. Все их истории. Я больше не буду с ними работать. Я закрыла глаза. Я не могла в это поверить. Хотя нет, потеря работы была вполне логичным исходом.

— Нам надо было тебя предупредить, — говорит Шошана.

Весь этот вечер мама просидела в кресле в ногах моей кровати. Ее красные очки для чтения балансировали на кончике носа. Мама пришла, чтобы снова увидеть хаос. Чтобы с ним разобраться.

Тихо бормотал телевизор. Она убрала волосы за уши и стала читать журнал. Я притворилась, что смотрю на экран, но на самом деле смотрела на маму. Я впервые задумалась – и это было очень странно, – проживу ли я так же долго, как она. Я знала, что у пациентов с биполярным расстройством продолжительность жизни меньше. Интересно, что я унаследовала от мамы, а что от отца, имя которого я не знала?

Пока она говорит, я, наконец, затягиваюсь и пытаюсь не поддаться панике, которую вызывают во мне ее слова. Марк берет у меня сигарету и передает ее Шошане сам, чтобы, по их правилам, я не касался его жены.

И я почти спросила об этом. В этот момент я почувствовала прилив мужества, возможно, из-за своего плачевного состояния – в конце концов, куда уже было хуже? – и открыла рот, чтобы спросить об отце.

Но внезапно, будто она читала статью именно об этом, мама закрыла журнал и предложила мне переехать.

— О чем предупредить? — громко спрашиваю я и чувствую, как сладкий дым щекочет нос.

Я не знала, сколько еще вытерпит мой эго. Было понятно, что, с ее точки зрения, она оказывает мне услугу, поэтому я действовала осторожно.

— По уровню тетрагидроканнабинола эта марихуана посильней будет, чем та, что была раньше, — говорит Марк. — Растет на гидропоне, ее один раз вдохнешь, и крыша едет, как от полкило той травы, которую мы курили в детстве.

– Я не знаю, мам. Мне тридцать лет. Тебе не кажется, что это будет немного странно выглядеть?

– Так ты сведешь к минимуму свои расходы, – практично заметила мама. Она сделала паузу, поправляя очки на переносице. – Может, тебе придется присмотреть за Энди, если мне нужно будет навестить Кэрол.

— Чувствуется, — отвечаю я.

Энди – бордер-колли, которого мама взяла к себе в прошлом году. Поскольку до этого у нее не было собак, она не слишком хорошо рассчитала время, необходимое для заботы о животных, а степень ответственности она не рассчитала тем более.

И чувствую я это глубоко-глубоко. Я усаживаюсь на полу рядом с Дэбби и беру ее ладони в свои руки. Мне хорошо. Не будучи уверенным, говорил я уже всем об этом или еще нет, я громко объявляю, — Хорошо как!

– О господи, – сказала я, в шоке от всего происходящего. Последнее, что мне было сейчас нужно, так это забота об Энди. Я почувствовала укол ревности, но постаралась не замечать его.

Энди действительно нуждался в уходе, но это была не его вина. К тому же я знала – мамино предложение было сделано из самых лучших побуждений, хотя где-то в глубине души я и ощутила разочарование. Подобная договоренность казалась еще одним препятствием между мной и выяснением того, что же случилось с Паоло.

— Я нашла ее в корзине для белья, — вдруг говорит Дэбби. — Вот где.



Я вышла из больницы на двух костылях и в пластиковом ботинке до колена, который по весу был как шлакоблок. Будто медсестры, услышав о том, что я вожу в нетрезвом виде, специально сделали его очень тяжелым. На дорожке, ведущей к машине, было очень холодно: больничные кондиционеры работали против осеннего солнца, льющегося в окна. Я брела к парковке, и ботинок громко стучал при каждом шаге. На моей шее выступил теплый пот. Казалось, осень больше никогда не наступит.

— В корзине для белья? — переспрашивает Шошана.

Мама проводила меня через гараж, где я вдохнула первую за две недели порцию свежего воздуха. Я балансировала на костылях и прыгала на одной ноге, когда она открывала дверцу своей белой «Тойоты».

– Как твоя нога? – спросила она, наблюдая за моими маневрами.

— Подростки думают, что это самое надежное место, — говорит Дебби. — Наш видит только, как чистая одежда аккуратно складывается в его комнате, и ему никогда не придет в голову, что из корзины с грязным бельем кто-то будет что-то доставать. Он думает, что это самое заброшенное и забытое место на свете. Ну вот, на самом дне корзины я нашла жестянку от леденцов битком набитую травой. Трава просто наружу лезла.

– Я словно попала в медвежий капкан, который все еще на мне.

Дэбби сжимает мне руку.

Утром следующего дня мама высадила меня у здания суда, куда я пошла оформляться. Я просто не хотела, чтобы она стала свидетельницей столь неприятного для меня события. Наш семейный адвокат объяснил мне, чего ожидать, и процесс пошел так, как он описал: металлоискатель, длинные очереди, зона ожидания, похожая на софтбольный блиндаж. Затем, когда назвали мое имя, меня быстро сфотографировали, и я, в порядке очереди, приложила пальцы к сканеру с зеленой подсветкой. После я наконец-то вышла и ощутила странную смесь облегчения и брошенности. Костыли, казалось, были единственными, кто меня поддерживал. Мое чувственное «я» сообщало, что я вот-вот впаду в самую глубокую в своей жизни депрессию. В большой мрак. Я огляделась в поисках белой маминой машины.

— Ну что, простил меня?

Наш адвокат позвонил позже.

– С учетом обстоятельств они делают вам конкретное предложение. Вы не оспариваете опасное вождение. Один год испытательного срока, один год с алкотестером для управления вашим автомобилем плюс судебные издержки и штраф. Хорошая сделка, Эмили. Предлагаю соглашаться.

— Простил.

Часть меня внезапно отвратила мысль, что похороны Паоло будут рассматриваться как разменная монета. Но другая рассчитывала на некоторые преимущества, ведь надо было понимать, что происходит.

Я чувствую, что мы с ней снова в одной лодке, мы — против них. Потому что, когда Шошана передает Дэбби сигарету, Дэбби спрашивает:

Было и облегчение – я не попаду в тюрьму.

На следующий день я пошла в Совет по психологии – обсудить мою лицензию.

Зал заседаний, яркий свет, пот, оправдания.

— А ничего, что вы курите травку из банки, в которой были некошерные конфеты? Мне просто интересно.

Думаю, из-за того, что полицейские мне сочувствовали, ограничение было легким: год испытательного срока по моей лицензии, при условии, что я смогу найти руководителя, который будет контролировать всю мою работу.

Точно такой же вопрос крутился и у меня в голове.

На ум приходил только один человек.

— Она и в Фейсбуке торчит, — говорю я. — Это им тоже нельзя. Неправильные какие хасиды!

Глава 9

И мы все хохочем.

Я смотрела на нижний край занавески в моей спальне, трепещущий под потолочным вентилятором, как крыло ската. Комната была погружена в такой глубокий мрак, что засветившийся экран моего зазвонившего телефона был будто ночник. Я вздохнула, когда увидела, кто звонит. Некоторые люди никогда тебя не бросают. На самом деле они даже становятся ближе, когда жить становится тяжелее. Марти был одним из них.

— Ну во-первых, мы ее не едим. Мы ее курим. И даже если б ели, трава была с банкой в холодном контакте, так что, скорее всего, можно, — отвечает Шошана.

– Привет, Марти.

– Привет, – начал он, словно это я ему звонила и этот звонок был для него приятным сюрпризом. – Я просто узнать, как ты.

— В холодном контакте? — переспрашиваю я.

Я приподнялась на локте и потерла глаза.

— Ну да, — говорит Шошана. — Да ладно вам, давайте, вставайте. Алле-оп!

– Я… не в лучшем виде.

Депрессия – как дно колодца. Вы смотрите на фигуры людей наверху и понимаете, что на поверхности по-прежнему есть мир, в котором вы привыкли жить.

Они оба протягивают нам руки и помогают встать.

Смех Марти был необыкновенно певучим, словно шум ветра. Я сразу представила себе его доброе лицо, когда он произнес:

— Идемте обратно на кухню, — зовет нас Шошана.

– Ты не можешь лежать в постели вечно, подруга.

Было уже утро.

Мы снова усаживаемся за столом.

– Я знаю.

— Я хочу сказать, — начинает Марк, — что это нас, хасидов, больше всего и достает. Это еще хуже, чем все гадости, которые про нас говорят: за нами еще и следят все. Нет, правда, куда бы мы ни пошли, народ наблюдает. Ну просто полиция нравов в полной готовности к аресту.

– Эмили.

– Знаю, знаю.

– Я слышал, тебя уволили с работы.

— Люди с улицы! — восклицает Шошана. — Пару дней назад, по дороге из аэропорта, останавливаемся у Макдональдса. Юри идет в туалет. Подходит к нему тракер один и спрашивает: «А что, вам можно сюда ходить?» Представляешь, прямо так и спрашивает.

Я знала, что это случится, но все равно было неприятно. О таких вещах не напоминают, когда ты лежишь в постели.

– Как ты узнал? – спросила я.

— Врешь, — не верит Дебби.

Впрочем, это не имело значения. Марти знал половину людей в Нэшвилле. Было бы удивительно, если бы он не слышал о моей ситуации с работой.

— Не вру!

Мы обсудили мой суд. Он означал арест лицензии психолога. Страшно подумать, как прозрачна иногда твоя жизнь. Ты думаешь, что ты единственный, кто знает, что происходит.

– Ты должна предоставить комиссии какую-то стратегию, – интуитивно предложил Марти. – Дай им знать, что ты хоть что-то делаешь с собой и находишься под присмотром.

— Меня это все даже забавляет, — говорит Марк. — У нас в Иерусалиме, например, есть мормоны. У них там своя база, семинария. Есть уговор с правительством: они могут там находиться, но не могут проповедовать. Никакой вербовки. Ну вот, я веду дела с одним из них.

– Разве?

– Да. Вот и я здесь. Через холл у меня пустой кабинет без психолога.

— Мормоны из Юты? — удивляется Дэбби.

Я представила себе это здание – старое, обветшалое, но величественное. Здание книжного магазина, в квартале от Вест-Энда. Оно находилось практически через дорогу от Вандербильта – больницы, где я познакомилась с Марти при совсем других обстоятельствах.

— Из Айдахо. Моего друга зовут, не поверишь, Джебедайя.

Работать в офисе в этом здании, через холл от Марти, было бы идеальным вариантом. Я захотела этого, еще даже не увидев своего рабочего места.

— Нет, правда, Иерушам и Шошана, — отвечаю я, — Джебедайя — очень необычное имя.

– Марти, ты уверен?

По телефону мне показалось, что он пожал плечами.

Марк на это закатывает глаза и передает мне остаток сигареты. Не спрашивая разрешения, он встает, берет банку с травой и лезет в сумку Лорен за следующим тампоном. Видно, что он чувствует себя совсем как дома. Мне, напротив, как-то не по себе, и даже больше, чем в случае с хлебом — пришел в гости, понимаешь, и выкуривает всю травку из запаса сына. Дэбби, кажется, того же мнения, потому что она заявляет:

– Я просто не знаю, что сказать. Спасибо?

— Рассказывай дальше. А я потом позвоню Тревору, как бы он не вернулся в ближайшее время.

– Поблагодаришь меня, когда приедешь.

— Хорошая мысль, — поддакиваю я.

Я вытерла слезы.



— Вообще, нет. Я велю ему идти домой сразу после тренировки. Или я разрешу ему поужинать с друзьями, но велю вернуться к девяти, ни минутой позже. Тогда он будет меня упрашивать разрешить ему гулять до десяти. Если я буду с ним категорична, мы в порядке.

Впервые за три дня я приняла душ. Я стояла на одной ноге, как журавль, под холодной водой и чувствовала, как она смывает с меня усталость.

— Да, — поддерживаю я Дэбби, — отличный план.

Мне стало легче. Я собрала волосы в мокрый хвост, надела повседневное платье и попыталась влезть в ботинки. Нога распухла и пульсировала, будто я ее надула. Боль исходила из самой плоти – обломки костей будто молили о том, чтобы их оставили в покое, чтобы они срослись. Я с силой вдавливала ботинок в мокрый пол, пока боль не стала невыносимой.

— Ну вот, когда Джеб приходит к нам и усаживается есть, он наливает себе кока-колу, и я устраиваю ему религиозный допрос, ну просто не могу удержаться. Я говорю ему: «Слушай, Джеб, тебе разве можно? Вам что, разрешается пить кока-колу?» И так каждый раз. Не могу удержаться. Свои собственные правила мы часто нарушаем, но за другими следим строго!



— Так можно им кока-колу? — интересуется Дэбби.

Моя лодыжка была скреплена штырем. У меня и раньше были травмы из-за занятий футболом, но ничего подобного со мной не случалось. Каждый шаг причинял боль.

— Не знаю, — отзывается Марк. — Джеб обычно отбивается одной фразой: «Это кофе нам нельзя, и вообще не твое дело!»

Постоянное напоминание.

— Что происходит в Иерусалиме, остается в Иерусалиме, — цитирую я рекламу.

Я взяла из больницы прогулочный ботинок, который издавал странный щелчок каждый раз, когда я наступала на ногу. В первый день мне было все равно. Я думала, что теперь вечно буду жить в своей постели, в мамином доме. Но поскольку, похоже, мне предстояло кое-что сделать, природу этого щелчка надо было как-то вычислить, прежде чем он окончательно сведет меня с ума.

Хотя там, в Израиле, эту рекламу крутить нельзя, потому что там с нее никому не смешно.

На кухне Энди лизал мне руку, пока я варила кофе. Я сказала маме, что иду к Марти. Перемещаться по городу мне теперь стало интереснее из-за всех ограничений и потому, что у меня теперь не было моей машины.

Мама направилась к двери, но остановилась.

Тут Дэбби опять о своем, просто не может удержаться:

– Знаешь, ты всегда можешь воспользоваться грузовиком в домике.

— Вы слышали о скандале? Мормоны пересматривают список жертв Холокоста!

Она замолчала.

— Как в «Мертвых душах» — поясняю я, — как у Гоголя, только по-настоящему.

– Потом. Когда все уладится…

– Ха!

— А это в обязательном чтении? — спрашивает Марк. — Для хасидов или еще в школе?

Я склонила голову набок.

Спрашивая, он передает мне сигарету, и его слегка агрессивный вопрос звучит смешно. Затем, потому как одно другому не мешает, он наливает себе выпить.

Я давно научилась водить этот грузовик – черный «Форд Рейнджер» начала девяностых со сломанным одометром. Когда мне было пятнадцать, я делала пончики на его капоте; однажды врезалась боком в вяз; однажды даже пыталась перепрыгнуть на нем через канаву с моим двоюродным братом, у которого было ружье. Когда мы приземлились, он сломал два зуба. В колледже я целовалась с одним парнем в кабине, и мы размазали кетчуп по внутренней подсветке, чтобы «создать настроение». Когда я в последний раз проверяла грузовик, по краям лампы все еще торчали засохшие черные кусочки.

— Они взяли списки погибших, — продолжает Дэбби, — и стали их обрабатывать. Перевели погибших евреев в мормоны. Шесть миллионов людей обратили в мормоны против их воли!

– Я проверю грузовик, если выйду, – ответила я маме.

— И это тебя волнует? — спрашивает Марк. — Вот от этого у американской еврейки бессонница?

В кладовке я нашла трость, принадлежавшую моему дедушке. Ту самую, которой он вытащил мою бабушку из реки. Деревянная, с резной ручкой наверху. Я проверила ее на прочность, навалившись всем весом. Может, это было не очень модно, но все лучше, чем на костылях.