– Ты всегда знала, как подать вещи так, чтобы они блестели!

Если бы… Она опустила взгляд к полу, гадая, возможно ли придать хоть какой-то глянец тому, что она собиралась ему сказать.

– Есть одна вещь… которой я хочу с тобой поделиться. Которую я узнала незадолго до нашей свадьбы.

Лео слегка сузил глаза.

– Почему ты не сказала мне тогда?

Он изменился. До Стоффенбека ему бы даже не пришло в голову спрашивать.

– Надо было так и сделать. Но у меня и в мыслях не было, что ты можешь об этом узнать. Что кто-то может об этом узнать.

Его глаза сощурились еще больше. Взгляд осторожного покупателя, подозревающего, что ему пытаются сбыть второсортный товар.

– Но кто-то все же узнал?

– Похоже на то. И они могут сделать это достоянием других. – Савин сглотнула. Каждое слово казалось тяжелым грузом. – Секреты, по моему опыту, редко остаются лежать под спудом.

– И ты решила, что будет лучше сказать мне сейчас, чем рисковать, что я обнаружу самостоятельно? Превосходная стратегия. Ничего меньшего я от тебя не ожидал.

– Лео, прошу тебя.

– Что же за секрет тебя так беспокоит?

Отвратительный – и потенциально смертоносный. Савин стиснула кулаки. Заставила себя произнести:

– Король Орсо… и я…

Лео отмахнулся:

– Ты что, забыла? Чертова Селеста дан Хайген уже рассказала мне, что вы были любовниками.

– Не это.

Ну, то есть и это тоже – но было и нечто гораздо, гораздо большее. До сих пор она не могла произнести это без потрясения, думать об этом без отвращения… Савин крепко зажмурилась, слыша в ушах шум крови, и выпалила:

– У нас один отец!

Молчание. Открыв глаза, она увидела, что Лео хмурится, разглядывая ее. Недоумевая. Словно подозревая, что плохо расслышал.

– Погоди-ка…

– Король Джезаль и моя мать были любовниками! Давным-давно. Еще до того, как его сделали королем. И в результате родилась я.

– Так Орсо – твой брат? – прошептал Лео.

Она скривилась.

– Да.

– Вот почему он меня не повесил…

– Может быть. Отчасти.

Лео откинулся назад, хмурясь в потолок.

– То есть… моя жена…

Она снова закрыла глаза, чувствуя, как горит лицо.

– Да.

– …старший ребенок короля Джезаля?

– Что?!

То, что она с энтузиазмом практиковала инцест, по-видимому, не пришло ему в голову. Или, по крайней мере, другие аспекты сделанного открытия интересовали его гораздо больше.

– А наши дети – внуки короля Джезаля! Во имя мертвых, Савин, это значит, что наши дети могут быть наследниками престола!

В его голосе не звучало страха или негодования. В нем звучало возбуждение. И это почему-то обеспокоило ее еще больше.

– Но разве ты не видишь… – Савин села на кровати, нервно прижимая к себе скомканное одеяло. – В какой опасности мы из-за этого оказались… в какой опасности они оказались…

– Конечно, конечно! – Он сжал ее руку, блестя глазами в свете свечи. – Но опасность и благоприятные возможности часто ходят вместе.

Савин воззрилась на него.

– Так часто говорил мой отец.

– Который? Костлявый? – Он наклонился с постели и выудил с пола свою железную ногу. – Не могу сказать, что мы с ним хорошо ладили.

Лео вложил культю в подбитое мягким гнездо и принялся застегивать пряжки.

– Но никто еще не отрицал, что он был умным ублюдком. Ладно, Савин, нет времени лежать. Меня ждет работа!

И он ухватил свою трость и встал.

Савин сидела в молчании, слушая, как он со стиснутыми зубами хромает прочь из комнаты. Щелк, клац, всхрип… Щелк, клац, всхрип… Эта смесь хитрости, безжалостности, пылающего честолюбия и непрекращающейся боли была ей более чем знакома.

Ей доводилось слышать, что каждая женщина, в конце концов, выходит замуж за своего отца. До этого момента она всегда считала себя исключением.

Нужная работа

Солнце садилось огромным огненным пятном вокруг Цепной башни, светя сквозь зимнюю дымку и фабричный дым, над обломанными зубцами частично разрушенных стен Агрионта. Они уже более или менее отказались от попыток их разрушить. Еще одна работа, сделанная на четверть, как и большинство вещей, предпринимавшихся с начала Великой Перемены. Не считая убийств, конечно.

Площадь Маршалов стала теперь площадью Мучеников – море каменных плит с высеченными на них именами ломателей и сжигателей, убитых за двадцать лет чисток Костлявого. Молотки стучали целыми днями – тук, тук, тук! – добавляя все новые. Сотни имен. Тысячи.

Теперь посмотреть на казни приходило меньше народа, чем когда Судья только взяла власть в свои руки. Может быть, устали от вида крови. А может быть, от холода. От холода-то наверняка – нынче стоял собачий мороз. Когда самые сердитые кричали оскорбления обвиненным, из их ртов вырывались облачка пара.

Броуд не видел большого смысла в том, чтобы кричать на тех, кто и так уже все равно что мертвый. Но он и сам в эти дни ходил, что называется, мертвецки пьяным. Почти все время, что был на ногах. Мертвецки пьяный, совсем как в Стирии. Единственный известный ему способ, чтобы пройти через все это.

Это было общество в миниатюре – на площади Мучеников. Все возможные типы людей и все возможные типы хищников, которые на них кормились. Можно было бы подумать, что аристократы и чиновники постараются держаться подальше – но нет, они тоже были здесь. Бывшие леди с красными лентами в прическах и бывшие лорды с красными пятнами на костюмах. Эти выкрикивали оскорбления громче всех остальных, словно это могло их спасти от того, чтобы стать следующими.

В Агрионт привезли повозки и устроили на них импровизированные сувенирные лавки, распивочные и закусочные на колесах. Какой-то предприимчивый ублюдок превратил караульное помещение в ломбард, где ты мог продать свои часы за четверть стоимости и идти прямиком наверх, где находился бывший офис какого-то чиновника, превращенный в бордель. Книжные шкафы были отодвинуты, чтобы освободить место для непристойных игрищ, столы стали кроватями, мягкие кресла – берлогами для курения шелухи. Предприимчивые люди всегда найдут способ.

Броуд подтолкнул ближайшего пленника в спину, чтобы тот не останавливался. Не стал ничего ему говорить. Начни говорить – и им захочется что-нибудь сказать в ответ, а последнее, что ему было надо, это начать разговор. Это напомнило бы о том, что ты сбрасываешь с башни не просто какой-то хлам, а живых людей. Он снова отхлебнул из фляжки. Надо не переставать пить. Потихоньку и регулярно. Он теперь всегда оставлял бутылку возле кровати, когда ложился спать, чтобы можно было начинать пить сразу же, как только стряхнул с себя ночные кошмары. Это помогает, привычные действия.

Он все думал, сколько уже народу переправил через площадь Маршалов. Даже пытался считать. Когда начались процессы, их приводили по одному. Теперь они приходили по двое, по трое, по четверо. «У нас тройня!» – сказал бы Сарлби…

Сарлби шел впереди, с арбалетом под мышкой. Вышагивал по площади едва ли не весело, по всем этим именам мертвецов. Раньше он был хорошим человеком, Сарлби… В эти дни в нем чего-то недоставало. У него не было сомнений.

У самого Броуда, как ему порой казалось, не оставалось ничего другого, кроме сомнений. Но сомнения ничего не меняют.

Он сделал еще глоток. Чем больше он пил, тем труднее было продолжать счет. Чем больше он пил, тем меньше ему было дела до того, кто виновен, а кто нет. Чем больше он пил, тем меньше его заботил их плач. Их споры. Их бесконечные гребаные доводы. Когда этого добра становилось слишком много, хорошая затрещина всегда их успокаивала. Точно так же было с пленниками в Стирии. У нас нет лишней пищи, чтобы кормить врагов, так что… позовите Гуннара Броуда. Он знает, что делать.

Он знал. И делал. Их семьи собирались здесь, в холодной тени Цепной башни, чтобы сказать последнее «прости». Может быть, в надежде, что в последний момент придет помилование – но такого никогда не случалось.

Какая-то женщина, закутанная в одеяло, с красным, обветренным лицом, на котором блестели слезы, ринулась вперед и обхватила пленника, ближайшего к Броуду. Они вцепились друг в друга, принялись что-то шептать, прижавшись лбами. Броуд подумал о том, что стал бы делать, если бы это были они с Лидди. Или они с Май. Может быть, придет день, когда он это узнает. Если есть на земле справедливость.

Он отхлебнул снова, чувствуя, как спиртное обжигает саднящую гортань. Все равно что снять стекляшки с мозга: все сразу становится мутным пятном. Так, что не приходится видеть перед собой лицо Лидди или Май. Думать о том, что они скажут. Ставить их рядом с тем, во что он превратился. Бояться того, что он может с ними сделать. Проще делать свое дело, когда ты пьяный. Или проще сваливать вину? «Я был пьян, так что ничего не соображал». «Я был пьян, так что не мог сдерживаться». «Я был пьян, так что, фактически, не был самим собой»… хотя на самом деле, когда он был пьян, он был самим собой гораздо больше, чем когда был трезвым. Он становился самим собой только тогда, когда напивался.

Если говорить начистоту, он был таким человеком, который все ломает. Он пытался убежать от этого еще со времен Стирии, и все, что у него получалось, – это с разбегу налетать на ту же самую стену, снова и снова. Он убеждал себя, что будет безопаснее, если Лидди и Май останутся в Инглии, а он будет здесь. Убеждал себя, что делает это ради них… Все лучше, чем признаться, что есть и другой вариант: что он делает это ради самого себя.

Эти двое все цеплялись друг за дружку с отчаянной силой, словно пытаясь как-то отсрочить окончательное расставание. Броуд ощутил пощипывание сентиментальных слез в глубине переносицы, когда растаскивал их руками, онемевшими от холода. Онемевшими от пьянки. Но он все равно сделал это.

– Я тебя люблю! – выкрикнула женщина, когда один из других сжигателей утаскивал ее прочь, а Броуд принялся подталкивать ее мужчину вперед, к Цепной башне. «Я тебя люблю»… Словно ее любовь могла превратиться в подушку и уберечь его, когда он ударится о мерзлую землю.

За гневным ропотом толпы, слабо доносившимся из-за полуразрушенных стен Агрионта, слышался лай собак. Эти были кровожадны в другом роде. Теперь они бродили по улицам стаями, одичавшие не меньше людей. Волки и лисы тоже стекались из холодных лесов и полей в город, где можно было уловить проблеск огня, унюхать запах крови. Пробравшись сквозь толпу под стенами, животные бросались вперед, чтобы подлизать полузамерзшие брызги у основания башни.

Броуд стащил стекляшки, чтобы дрожащей рукой потереть основание переносицы, но запах чувствовался и без стекляшек. Его можно было уловить за несколько улиц, даже на холоде: место казней. Место, где земля выносила падающим свой окончательный приговор.

Его это больше даже не шокировало. Часть рабочего дня, все равно что драить баки в вальбекской пивоварне. Невыразимое стало обыденным.

У основания башни они передавали пленников сжигателям, и те загоняли их на новый подъемник Карнсбика. Чудо современной эпохи. Давался сигнал, машина с лязгом оживала, платформа, дрожа и шатаясь, принималась ползти вверх. Заставлять их взбираться ногами казалось едва ли не милосерднее.

Над родственниками осужденных слышались стоны и рыдания, они посылали воздушные поцелуи и заливались слезами, вверх тянулся лес рук. Жены и мужья, родители и дети… Осужденные пытались оставаться сильными… Повседневный, наскучивший шаблон.

Броуд повернулся к ним спиной. Поплелся по обледенелым камням по направлению к Народному Суду. Сарлби насвистывал какую-то мелодию. Все лица, которые они миновали, были задраны кверху, свет факелов плясал на их выжидающих улыбках, закат сверкал в их восторженных глазах: они ждали, когда с башни начнут падать крошечные точки. О, это радостное чувство – знать наверняка, что сегодня ты еще будешь жив!

Он сделал еще один глоток. Проще делать свое дело, когда ты пьяный. Поэтому он продолжал пить. Это помогает – привычные действия. В Стирии не было никакой разницы, кто прав, кто виноват, и здесь тоже не было. В конце концов, не было никого виноватее, чем он, верно? Однако его не спихивали с башни; он сам спихивал других.

Важны были только слова Судьи. Это все, что заботило людей на скамьях и людей наверху, на галереях. «Виновен», «виновен», «виновен». Как Броуд мог что-то возразить? Он не был кем-то особенным. После Великой Перемены быть особенным вообще не рекомендовалось.

Он говорил себе, что не хочет этого делать. Потому что боялся, трус. Потому что это было лучше, чем признаться себе, что на самом деле хочет, – потому что внутри него яма, полная ярости, которую невозможно заполнить. Уж лучше он будет говорить себе, что ненавидит Судью, чем признает, что он в точности такой же, как она.

Броуд поглядел на замусоренные ступени здания Народного Суда.

– Пойду отчитаюсь перед Судьей, – буркнул он.

– О да, еще бы, такой случай нельзя упустить!

Искра ухмылялся, глядя на него. Этот человек любил его подначивать. Может быть, из-за того, что Броуд устроил ему взбучку тогда в Вальбеке. Некоторые люди никогда не выучивают уроки.

– В смысле? – спросил он.

– В смысле, у нее на тебя прям чешется, а когда Судья чего хочет, она обычно получает.

– Оставь эти глупости, – проворчал Сарлби. – Броуд семейный человек.

– Так это и отлично! – Ухмылка Искры расширилась еще больше, и он непристойно задвигал бедрами, на случай, если кто-нибудь еще не уловил соль шутки. – Одна семья в Инглии, а здесь тем временем можно завести вторую…

Броуд ухватил Искру за воротник и всадил кулак ему в лицо. Потом втащил его на пьедестал какой-то отсутствующей статуи, уложил так, что шея торчала за край каменного блока, уперся основанием ладони в край челюсти и надавил. Искра беспомощно хватал Броуда за запястья, скреб ногтями по его измазанному красным нагруднику, то ли сипя, то ли скуля. Его глаза выпучивались все больше по мере того, как череп загибался все дальше и дальше за угол.

– Надо бы оторвать тебе твою гребаную голову, – сказал Броуд. Это не была какая-нибудь дикая, шипящая угроза; просто бытовое наблюдение. Сделанное почти скучающим тоном.

– Брось его, Бык, – сказал Сарлби. – Да, он гребаный идиот, но если это считать преступлением, то нас всех стоило бы спихнуть с башни, а?

Броуд отпустил, и Искра сполз с пьедестала и рухнул на колени, хватаясь за шею и выдувая из носа кровавые пузыри.

– Нас всех и следует спихнуть с башни, – сказал Броуд и зашагал вверх по ступеням.

Он говорил себе, что на мгновение потерял контроль. Что сумел остановиться прежде, чем сделает то, о чем потом пожалеет. Это было лучше, чем признаться, что на самом деле он наслаждался каждым моментом. И вовсе не пожалел бы, если бы действительно сломал Искре шею.

…Суд закончился, галереи опустели, последние несколько представителей пробирались через фойе. Мраморные стены были перемазаны подтекающими воззваниями; красная краска в свете свечей казалась черной. Броуд растолкал людей, свирепо щерясь. Он был в воинственном настроении. Как всегда.

В вестибюле стоял на страже Баннерман, с ухмылочкой на лице и перемазанными красной краской рукавами. Еще недавно он избивал рабочих на службе у Савин дан Брок. Теперь он стал сжигателем и избивал аристократов на службе у Судьи. Получая не меньшее удовольствие от своего дела. Вполне естественно, что тот, кто калечит людей для одного хозяина, не побрезгует делать то же самое для другого. Обычная работа. Горшечнику не нужны идеалы, чтобы обжигать горшки, верно? Почему же бандит должен придерживаться каких-то более высоких соображений?

Броуд подумал, не двинуть ли ему в рожу. Впрочем, он теперь думал примерно то же самое о каждом встреченном человеке. Они ничего не сказали друг другу, даже не кивнули. О чем им было говорить?

– Ублюдок, – проворчал Броуд себе под нос.

Он едва не споткнулся на ровном месте. Черт, ну и пьян же он был! И все равно этого было недостаточно. С рассвета он насчитал шестьдесят пять человек. Если вдруг кому интересно. Двадцатерых они сделали сразу после восхода солнца – это были те, кого осудили вчера вечером, в темноте. Он стащил с себя стекляшки и сжал пальцами переносицу. Крепко, до боли. По крайней мере, в Стирии у тебя были настоящие враги. Теперь враги были повсюду вокруг. Врагами были все. Врагом был ты сам.

– Тяжелый день?

Судья сидела в своем кресле – том кресле, где когда-то сидел Ризинау, где еще раньше сидел король, том кресле, из которого она провозглашала вердикты и выносила приговоры, – закинув одну босую ногу на избитый кувалдой стол. В ее руке была трубка с шелухой, она глубоко затянулась и выдула огромное облако сладкого пахучего дыма, от которого у Броуда защекотало в гортани, захотелось кашлять, захотелось сблевать, захотелось ухватиться за свое лицо и драть его ногтями. Она откинула голову на спинку, вытянув длинную, тонкую шею. Броуд мог бы поклясться, что видит, как на ней пульсируют толстые вены.

– Ты мучаешься, – сказала она, искоса глядя на него.

– Со мной все в порядке.

Он действительно это сказал? Да нет, вряд ли он мог такое сказать. Он был настолько не в порядке, насколько это вообще возможно. Даже больше, чем в Стирии. Он обещал не ввязываться в неприятности – но если жизнь его чему-то и научила, так это тому, что из него дерьмовый держатель обещаний.

– Сегодня шестьдесят пять, – пробубнили его губы.

– Завтра будет лучше.

Говоря «лучше», имела ли она в виду, что они убьют меньше людей? Но у него было ужасное чувство, что она имела в виду, что их будет больше.

Трубка была у него в руках. Он не помнил, как ее взял, но она была у него. Он затянулся так глубоко, как только мог, набрал полные легкие, полную голову – и потом, когда он выдул дым, все внутри онемело.

– Это нелегко, – сказала Судья. – Поверь мне, я знаю, что это нелегко.

Только что их разделял стол. Она что, проскользнула под ним, как змея? Или он сам перелез через него сверху?

– Но если бы нужная работа была легкой, она была бы вся переделана давным-давно.

Ее черные глаза, казалось, глядели прямо сквозь него. Видели его вину, его ужас, его черные воспоминания. В ее глазах не было сомнений – только огонь. Только уверенность, ослепительная как никогда. Или это было его собственное отражение?

– Знаешь, почему меня зовут Судьей? – спросила она, и ее кулаки были стиснуты, а зубы оскалены, словно каждое слово причиняло ей боль. – Потому что для того, чтобы мир изменился, кто-то должен вынести вердикт. Кто-то должен похоронить собственные чувства и приговорить прошлое к смерти.

Он ощутил ее руку, легко прижавшуюся к его нагруднику.

– И кто-то должен выполнить этот приговор. Не потому, что он этого хочет. Потому, что это должно быть сделано, а мы подходим для этой задачи…

Они были одни в этом огромном пространстве – одни среди пустых скамей, пустых галерей, пустых лозунгов. Эхо их голосов шепотом возвращалось к ним из темноты.

– Нас не поблагодарят. Нас не простят. Никто, и в первую очередь мы сами…

Он мог бы убить ее сейчас. Ухватить за тонкую, покрытую пятнами глотку и давить, пока в ней не кончится жизнь. Размозжить ей голову о стол, разбрызгивая кровь по плиткам пола, – легко, все равно что раздавить жука. Он мог бы положить конец этому безумию.

Но он просто продолжал стоять. Называя себя трусом. Это было лучше, чем признаться, что в ней было что-то такое, чему он не мог противостоять. Что-то такое, чего он жаждал, как пьяница жаждет бутылки, зная, что ему будет от этого плохо, что плохо будет всем, – но зная, что все-таки не сможет остановиться.

– Мы должны нести этот груз, – прошептала она. – За тех, чьи имена высечены на камнях там, снаружи. За тех, кто отдал все, что имел. За тех, кто придет после нас…

Она сощурила глаза и протянула к нему руку, а он все стоял, тупой и пьяный, когда она стащила стекляшки с его носа, и Народный Суд превратился в скопище пятнышек света в огромной, размытой, пропахшей шелухой тьме.

– Я так ни хрена не вижу, – пробормотал он.

– Может быть, так и лучше, – прошептала она. Его лица коснулось ее дыхание, горячее и пахнущее спиртным. – Может быть, настало время все отпустить.

Она обхватила его – или это он обхватил ее? В любом случае они принялись целоваться, если это можно так назвать. Слишком жестко, слишком яростно, слишком больно для поцелуев. Рыча и кусаясь. Словно они пожирали друг дружку.

Он попытался отшвырнуть ее – или, наоборот, подтащил ближе? Вцепился в нее. Принялся рвать ее и без того изорванную одежду, застревая кулаками в дырах ее старого драного платья. В его ноздрях стоял ее кислый, дымный запах. Он хотел ее больше, чем когда-либо хотел кого-либо другого. Ненавидел больше, чем когда-либо ненавидел кого-либо другого. Кроме самого себя, может быть.

Он держал ее за дюжину цепей, обмотанных вокруг шеи, а она его – одной рукой за пояс, таща на себя и пытаясь расстегнуть, а второй раздирая ему лицо, жестко, безжалостно, цепляясь за подбородок, запустив большой палец ему в рот и ухватив за щеку, подтаскивая и наклоняя его голову к себе, таща его поверх себя. Он хотел, чтобы она сделала ему больно. Ее босые ноги обхватили его голый зад, прильнули к нему крепко-накрепко, и он рванул ее драные юбки вверх, оголяя вытатуированный на ее ляжке трактат, подтаскивая ее лицо вплотную к своему так близко, что смог увидеть огонь, отражающийся в ее глазах.

– Ты мой, – прошипела она ему в лицо. – Ты мой!

И они вновь зашипели и зарычали друг на дружку, словно совокупляющиеся коты.

Он обещал, что будет держаться подальше от неприятностей, – и вот, пожалуйста, он их трахает, или позволяет им трахать себя, может быть. Прямо на полу Круга лордов, или как это теперь у них называлось.

Может быть, он плакал, делая это. По крайней мере, вначале.

Но это еще не значит, что ты не делаешь того, что делаешь.

Весь мир – лагерь

Процессия выплыла к ним из сумрака и падающего снега. Сжигатели шли по десять в ряд, в своих заляпанных краской одеждах, в забрызганных красным доспехах, каждый с факелом в руке. Свет выхватывал их жесткие, пустые лица. Все остальные должны были убираться с их пути, прижимаясь к стенам и вжимаясь в дверные проемы, – даже Вик со своими констеблями и пленными.

Вот показался и гроб, который несли на плечах восемь женщин, от которых веяло холодом, в белых платьях с перепачканными замерзшей грязью подолами. Во всем этом было чувство чего-то античного, словно погребальная процессия великого Иувина сошла со страниц исторических книг на эти несколько мгновений.

– Кто в гробу? – вполголоса спросила Вик.

– Какой-то сжигатель. Возглавлял восстание в Колоне, как я слышал. – Огарок оглянулся по сторонам и наклонился ближе, чтобы прошептать: – Говорят, будто его убили роялисты, но вообще-то он был умеренным.

– И что это значит?

Те, кто на прошлой неделе были экстремистами, на этой считались умеренными. На следующей они станут уже коллаборационистами.

– По слухам, Судья сама расправилась с ним. Говорят, она пьяна от крови. Совсем от нее обезумела.

– Чтобы обезуметь, нужно вначале быть хоть немного в здравом уме.

Вик смотрела, как шаркающая колонна растворяется в падающем снегу, уходя в направлении Мавзолея Великой Перемены возле Четырех Углов, не достроенного еще даже наполовину, – там собирались класть на вечный покой тех ломателей и сжигателей, которые считались героями.

– Двинулись! – приказала она и двинулась сама, сквозь ледяную кашу, сквозь толпы, сквозь собачий холод, мимо огромной кучи пылающих книг (порой какая-нибудь страница всплывала из огня и летела в ночь), по гулкому тоннелю, ведущему в Агрионт.

На улице, которая некогда называлась аллеей Королей, заменили статуи. Или, по крайней мере, им заменили лица, руки и одежду. Поспешные коррективы превратили их из нескольких поколений королей и их советников в шахтеров, строителей, фермеров, кормящих матерей… Герои простого народа. Дешевое воплощение планов Ризинау. В их неловких позах, в выражениях их неуклюже вытесанных лиц было нечто страдальческое и одновременно обвиняющее.

– Кровь и ад, ну и холодина! – Огарок обнял себя руками, выпуская облачка пара в ранние сумерки. – У моей сестры стекла замерзли изнутри. Она половину времени проводит в очередях за углем, за хлебом, за мясом… А когда доходит до конца очереди, часто все уже кончается. На углу какой-то сумасшедший всю ночь кричал: «Да здравствует король», предсказывал, что Гарод поднимется из могилы и восстановит порядок, а Байяз прилетит в город на огромном орле и назначит новый Закрытый совет.

– Было бы неплохо, если бы сюда прилетел орел, – пробормотала Вик. – Его можно было бы зажарить.

Они плелись мимо здания Народного Суда, из окон которого лился свет. Теперь там судили группами по дюжине человек, до заката и дальше – тех, против кого были свидетельства, и тех, против которых свидетельств не было, всех вместе, словно все их дела были взаимосвязаны, так что вина одного пачкала всех остальных, и каждый тонущий тянул на дно других, словно пловцов, скованных одной цепью. Оправдания в эти дни добивались только те, кто обвинял сам – обвинял всех и вся, без каких-либо сомнений. Обвинял своих любимых, родителей, детей…

Дом Чистоты был переполнен банкирами и чиновниками, так что арестованных сжигателями предателей дела Великой Перемены, подозреваемых в аристократических связях, иностранных заговорах, роялистских симпатиях, в ожидании суда приходилось втискивать куда попало. Крепость рыцарей-герольдов превратили в тюрьму, затем еще одну тюрьму сделали из укрепленного здания Государственного казначейства. Семьи таскались взад-вперед по дворам присутственных зданий, умоляя сказать им, где содержатся их любимые, собираясь в снегу под окнами и поднимая детей на плечи в надежде мельком показать им папочку.

– Я слышал, открывают новые суды, – сказал Огарок.

– Похоже, Судья в одиночку не успевает с достаточной быстротой произносить смертные приговоры.

– Предполагается учредить по одному на каждый квартал Адуи.

– На каждый квартал?!

– И в каждом городе в Миддерланде. В Колоне три и два в Вальбеке. Говорят, что придется открыть еще дополнительные, когда Форест и его роялисты наконец попадут в руки правосудия. Сейчас назначают новых судей, чтобы выслушивать дела. Как я слышал, платить им будут по числу обвинительных приговоров.

– Черт, – прошептала Вик.

– Ну, и новые места для казней тоже.

– Да уж, подозреваю, что они им понадобятся.

– Они попробовали использовать колокольню на старом здании гильдии Торговцев пряностями, но там оказалось недостаточно высоко.

Вик вздрогнула.

– Ч-черт…

– Не все умирали сразу. Им пришлось поставить внизу сжигателя с мотыгой, чтобы он приканчивал этих несчастных…

– Ладно, Огарок, я уже поняла.

Видимо, дело дошло до ручки, если дитя тюремных лагерей находит жизнь в столице слишком неуютной.

Ее мысли устремились туда – к лагерям. К ее отцу, кашлявшему кровью той холодной зимой. Она пыталась выменять что-нибудь на одеяло, заработать на пустой мешок, украсть хоть маленький кусочек угля, но ничего не было достаточно… Ее мать совсем зачахла; под конец она была такой тощей, что кости виднелись сквозь кожу… Вопли ее сестры за спиной, в руднике, когда вода хлынула в туннель…

Вик остановилась в снегу, глядя, как констебли гонят последнюю партию ее арестованных через площадь Мучеников.

– Я надеялась, что станет лучше, – пробормотала она, – но становится только хуже.

Огарок прыгал с одной ноги на другую, пытаясь согреться.

– Ты могла бы сказать то же самое в любой из моментов с тех пор, как я тебя встретил.

– И это тебя утешает? Что мы еще не пробили дно? Судья обладает сейчас большей властью, чем король! Даже Гарод Великий отчитывался перед Байязом. Судья не отчитывается ни перед кем, кроме огня. Она не успокоится, пока не спалит все подчистую!

– И даже тогда вряд ли. – Огарок взглянул в сторону еще одной жалкой группы подсудимых, которых гнали, сгорбившихся, сквозь снег. – Но лучше бы тебе говорить потише.

– Все это затевалось ради того, чтобы мы были свободны! Вместо этого мы превратили в тюрьму весь Агрионт.

Вик нахмурилась, глядя на имена, высеченные в камне под ее ногами, едва различимые под слоем снежной каши. Есть ли здесь где-нибудь имя Сибальта? Она вспомнила, как они лежали в его узкой кровати, разговаривая о том, как изменят мир. Она и тогда знала, что это всего лишь мечты. Но, по крайней мере, эти мечты были красивыми. Неужели вот это и был тот лучший мир, за который он погиб?

– Мы превратили весь город в гребаный лагерь! Весь Союз!

– Ты всегда говорила, что нужно держаться с победителями…

Один из заключенных вдруг вырвался из цепи и ринулся к ней, лязгая цепями на лодыжках, хватаясь за нее замотанными в тряпки руками. Женщина. Вик едва не ударила ее, уже замахнулась – но та хотела лишь сунуть что-то ей в руки. Сложенный клочок бумаги.

– У вас доброе лицо! Пожалуйста! Передайте это моей дочери!

– А ну иди сюда, – буркнул один из сжигателей, хватая ее под руку – без злобы, но и без сочувствия. Так пастух хватает отбившуюся овцу. – Прошу прощения, инспектор.

– Прошу вас! – рыдала женщина, пока ее уволакивали прочь.

Вик знала, что ее лицо вовсе нельзя назвать добрым. «Пучок лезвий» – так она сама всегда думала о нем, глядя на него в зеркало. Письмо было дано ей, а не Огарку или кому-нибудь помягче лишь потому, что она выглядела как человек, способный что-то сделать.

Она развернула бумажку неловкими пальцами, занемевшими даже в перчатках.

– Что там написано? – спросил Огарок.

Ничего особенно поэтического. Нацарапано на обрывке свечной обертки куском угля из потухшего очага. Всего лишь любовь, и лучшие пожелания, и «не сдавайся», и «не забывай меня». Вик осознала, что понятия не имеет, кому это передать. Понятия не имеет, кто была эта женщина. Она могла быть кем угодно – хоть даже и самой Вик. Вот только что ей было некому писать.

– Прощается. – Она смяла бумажку в кулаке. – Присмотри, чтобы заключенных довели до места назначения.

Повернувшись, она зашагала прочь, обратно, туда, откуда они пришли, хрустя сапогами по своим собственным следам, уже ставшим грязно-белыми под свежевыпавшим снегом.

* * *

По-видимому, Великая Перемена ударила по стирийским шпионам не меньше, чем по всем остальным. Лабиринт сумрачных подвалов под вывеской с женщиной-рыбой еще более, чем прежде, напомнил Вик инглийские рудники. Заведение не только находилось под землей – здесь еще и стоял собачий холод, в углах скапливались лужи ледяной воды, натекшей с улицы сверху.

Музыки не было. Никто не танцевал. Посетителей тоже почти не было. Бармен стоял на том же месте, что и в ее прошлый визит, на фоне того же впечатляющего ассортимента бутылок – но во многих из них жидкости оставалось на донышке. Пожалуй, неплохая метафора того, к чему их привела Великая Перемена: те же бутылки, только пустые.

– Виктарина дан Тойфель вторично удостаивает мое заведение своим посещением! – провозгласил бармен, поднимая оранжевую бровь.

– «Данов» больше нет, ты не забыл? Где твоя обезьянка?

– На больничном.

– Жалко. Из вас двоих она мне больше нравилась.

Бармен ухмыльнулся.

– Большинство моих клиентов придерживаются того же мнения.

– У тебя еще осталось то дерьмо, что ты мне наливал в прошлый раз, как бишь оно там называлось?

– Сворфен. К сожалению, его больше нет. Со всей этой погодой и политикой поставки в последнее время – просто кошмар. Если удается достать черствого хлеба из тридевятого села, считай, что ты процветаешь. А достать спиртное из Якры… тут требуется волшебник!

Его рука прошлась вдоль ряда бутылок и выхватила одну.

– Почему бы тебе… – он придвинул к ней стакан и плеснул глоток спиртного, – не попробовать вот это?

Вик отхлебнула и поморщилась:

– Проклятье! Оно сладкое!

– Иногда нам нужен вызов. Иногда – утешение.

– Что, я так плохо выгляжу?

– Ты выглядишь гораздо лучше, чем большинство людей в Адуе.

Она отпила еще немного.

– Значит, так плохо… Я полагаю, что нашу общую знакомую в Талине – ну, ту, окруженную шепотами, – вряд ли можно убедить как-то вмешаться в происходящее по эту сторону Кругового моря? Помочь положить конец этому… хаосу? Чтобы спиртное опять полилось рекой?

Бармен ответил ей печальной улыбкой.

– Я бы не стал унижать нас обоих, делая подобное предложение нашей общей знакомой. Ее госпожа, насколько мы помним, – далеко не самая великодушная из правителей, даже в лучшие времена. А сейчас она испытывает прямо-таки восторг от того хаоса, что творится по эту сторону Кругового моря. Я слышал, что она ежедневно смеется в голос, читая за завтраком новости.

– Не знал, что Талинская Змея способна смеяться в голос.

– Никто не знал. До сих пор.

Вик подтолкнула ему свой пустой стакан. Как большинство спиртных напитков, с повторением это пойло становилось лучше.

– Признаю, это было несколько оптимистично с моей стороны. Чтобы не сказать отчаянно.

Он налил ей еще порцию.

– В нашем деле нет места ни для оптимизма, ни для отчаяния.

Вик подняла свой стакан:

– Ну, за пессимизм и крепкие головы!

– За это и я выпью! – И он выставил на стойку еще один стакан. – Союзу, я боюсь, уже ничем не помочь. Эта Великая Перемена – такая зараза, которая остановится, только когда выжжет сама себя. Но ты всегда казалась мне женщиной, которая не откажется спастись в одиночку.

Вик перестала отхлебывать и поглядела на него поверх края стакана.

– Если ты вдруг решишь, что Адуя утратила для тебя свое очарование… – он обвел взглядом свой сводчатый подвал, – … что вполне можно понять… Я полагаю, наша общая знакомая будет по-прежнему рада принять тебя с распростертыми объятиями.

– Весна в Талине, а?

– Одна погода стоит того, чтобы предпринять такую поездку! Рано или поздно приходит время… – бармен одним глотком прикончил свою порцию и шмякнул пустой стакан на стойку, – когда ты должен выйти из игры.

Она медленно кивнула. Выходить из игры ей было не впервой. Она ведь спаслась из лагерей, не так ли? И в Ростоде, во время мятежа. И в Вальбеке, во время восстания. Спасла себя, пусть даже не смогла спасти никого другого.

Говоря по правде, о ней тут никто не пожалеет. Она сама позаботилась об этом. Никогда не оставайся там, откуда не сможешь уйти не оглядываясь. Никогда не владей ничем, что не сможешь оставить. Никогда не заводи друзей, к которым не сможешь повернуться спиной. Жизнь, не оставляющая следов… Вик подумала об этом, словно впервые. Обо всех людях, которых она обманула, предала, оставила. И она подумала: жизнь, не оставляющая следов, – а жизнь ли это вообще?

Она пришла сюда не в поисках выхода. На самом деле она пришла, чтобы примерить его на себя и посмотреть, как он ей подойдет.

– Не могу не признать, это предложение звучит заманчиво.

Вик вспомнила тот последний взгляд своего брата, прежде чем его утащили. Последние слова Сибальта, прежде чем он перерезал себе глотку.

´

– Однако рано или поздно приходит время… – она осушила стакан и поставила его, – когда ты должен показать, чего ты стоишь.

– И что ты собираешься делать?

Она бросила на стойку монету, и, пока та вращалась, пошла к двери.

– Держаться вместе с проигравшими, – не оборачиваясь, ответила Вик.

Лучше, чем резня

Орсо проснулся от грохота дубинки капрала Хальдера по прутьям решетки его погреба. Слово «погреб» нравилось ему гораздо больше, нежели «тюрьма». В конце концов, это помещение было предназначено для храненния вина, пускай даже сейчас оно действительно использовалось скорее в тюремном аспекте.

– Вставайте, ваше величество, – буркнул Хальдер.

Орсо вздохнул, отбросил в сторону тряпки, которые предпочитал называть одеялами, и спустил ноги на холодный, склизкий пол.

Кровь и ад, ну и холодно же здесь было! Впрочем, холодно сейчас было всюду. Орсо доставляла извращенное удовольствие необходимость переносить те же лишения, какие терпели его менее удачливые подданные. Прежде у него было столько привилегий и столько чувства вины! Он чувствовал себя гораздо легче без необходимости нести этот двойной груз.

Хильди была занята, отстирывая его вторую рубашку – в холодной воде, разумеется, поскольку ничего другого им не предоставили. Закончив, она принялась развешивать ее сушиться возле решетки. Пару раз белье там замерзало – ткань становилась жесткой, словно картон.

– Отойди-ка от двери, девчонка, – сказал Хальдер, доставая ключи.

Орсо отвлек его внимание, театрально потянувшись.

– Вы знаете, моя матушка годами искала невесту, которая отвечала бы моему уровню, но мы так и не смогли обнаружить кандидатуру, которая бы в должной пропорции обладала выдающейся красотой, безупречным происхождением, проницательным умом, неземной грацией, тонкой дипломатичностью и безграничным терпением. – Он приложил руку к груди. – Если бы только вы попались нам в то время, капрал Хальдер, возможно, к данному моменту уже появилась бы на свет пара королевских наследников…

Хальдер уставился на него из-под своих набрякших век.

– Думаешь, ты такой остроумный мудак, да?

– Смех служит тонизирующим средством в тяжелые времена. Я забочусь о вашем же благополучии.

– Ну, там, куда мы пойдем, особо не посмеешься.

– В каком смысле? – спросила Хильди, хмуря брови.

– За его величеством послали.

Хальдер потянул на себя зарешеченную дверь.

– О черт! – Орсо с максимальной небрежностью прислонился к сырой колонне посередине погреба. – Неужели мне действительно так уж необходимо покидать свои апартаменты?

– Боюсь, что да.

– Хильди, скажи повару, чтобы приготовил утреннюю трапезу к моему возвращению!

И с этими словами он стремительно выскочил из погреба. Он знал, что его прислуга терпеть не может, когда он так делает. (Орсо гораздо больше нравилось называть их «прислугой», а не «тюремщиками».)

…Он не осознавал, насколько тепло в дворцовых подземельях, пока не вышел на открытый воздух.

– Ну и холодрыга у вас тут снаружи! – охнул он.

Сад стоял замерзший, каждая ветка каждого дерева была очерчена снегом, водосточные трубы были увешаны поблескивающими сосульками, кучи палой листвы с плюща, увивавшего дворцовые стены, сверкали морозными иголками. Зрелище могло бы быть прелестным, если бы он был несколько лучше одет, но, даже несмотря на то, что на нем были намотаны все тряпки, еще остававшиеся в его пользовании, морозный воздух все равно кусал за все части тела. Орсо не знал, что лучше: дуть на руки или держать их под мышками, и в результате остановился на том, что дул на левую, засунув правую под мышку, и через каждые несколько шагов менял их местами.

– Куда мы, собственно, идем?

– Вам понравится, – отозвался Хальдер, взглянув на него через плечо.

Выражение его лица подразумевало, что ему вряд ли понравится. Вообще, Орсо уже много недель не нравилось ничего из того, что он видел. До Великой Перемены он часто шутил, что быть Высоким королем Союза – худшая работа в мире. После Великой Перемены это была уже не шутка. До него доходили известия, что в городе продают ночные горшки с его лицом на внутренней стороне чаши. Было время, когда адуанские дамы стремились забраться к нему в постель – теперь они стояли в очереди, чтобы на него испражниться. Он не мог бы сказать, что этого не заслужил.

На парк падал снег: всего лишь грязные пятнышки и точки на фоне Дома Делателя, силуэт которого вычерчивался в снежной дымке. В парке было практически пусто. Одинокие фигуры, оскальзываясь, брели по обледенелым дорожкам, их дыхание клубилось вокруг лиц. Пара детишек, невероятно легко одетых для такой погоды, кругами гонялись друг за дружкой, оставляя спирали следов; их лица и руки были красными и обветренными, они хватали с земли снег и кидали друг в друга. Это были не столько снежки, сколько просто потоки сверкающего рассыпчатого праха. Вот они шлепнулись вповалку и забарахтались в сугробе; их смех звонко запрыгал вокруг.

– Приятно видеть, что хоть кому-то весело, – пробормотал Орсо.

Он был бы очень не прочь присоединиться к ним. Особенно после того, как стало ясно, куда они направляются. Конечно, теперь это здание называли «Домом Чистоты», но его вид не стал от этого менее угрожающим. Тот же мрачный, почти лишенный окон фасад. Те же стражники, пленники, вопросы. Даже преступления были в целом те же самые, переменился лишь объект измены.

Он уже посещал это место в прошлом – у него было несколько довольно неприятных интервью с архилектором Глоктой, – но до сих пор ему не доводилось спускаться в подземелья. Орсо боялся, что интервью, проводимые тут, внизу, могут оказаться значительно более неприятными. Тут стояли сумрак и холод, словно в ледяном замке. Никакой романтики. Ощущение дешевого рабочего помещения, пропитанного запахом сырости.

Хальдер постучал в тяжелую, окованную железом дверь. Орсо подумал о том, как он будет переносить пытки. Плохо, скорее всего. А кто переносит их хорошо? И какую подготовку может дать человеку изнеженная жизнь, полная потворства его малейшим желаниям, к профессионально и безжалостно причиняемой боли? Он прикрыл глаза, пытаясь отыскать в себе ту беззаботную храбрость, что откуда-то взялась в нем под Стоффенбеком.

– Войдите.

Комната представляла собой голую белую коробку, по штукатурке в одном углу расползалась плесень. На одной небрежно побеленной стене было нечто, подозрительно похожее на небрежно отмытое кровавое пятно.

Здесь стояли потрепанный стол и два потрепанных стула. Один пустовал. На втором, холодно разглядывая его своими жесткими, лишенными выражения глазами, сидела инквизитор Тойфель. Точнее, теперь она, очевидно, была главным инспектором Тойфель – после Великой Перемены все титулы изменились. Ну, не совсем все; его титул остался прежним, но теперь он означал нечто прямо противоположное.

Тойфель подняла взгляд на Хальдера:

– Вы можете идти.

– Я лучше останусь.

Она нахмурилась, и ее лоб покрылся восхитительно симметричным узором морщин.

– Как ваше имя?

Орсо пожалел, что не знает способа с такой же легкостью заставить этого человека нервничать.

– Почему вам нужно это знать?

– Чтобы я могла доложить комиссару Пайку, кто пытался помешать мне выполнять свою работу.

Хальдер гулко сглотнул, дернув кадыком.

– Хорошо, подожду снаружи.

Он очень аккуратно прикрыл за собой дверь.

– Главный инспектор Тойфель! – воскликнул Орсо. – Какой приятный сюрприз! И какой очаровательный мундир! Должен сказать, до сих пор моя прогулка принесла мне только самые положительные эмоции. Что нам предстоит дальше? Экскурсия по подземельям Агрионта? Там, должно быть, целые мили…

– Я нашла письмо, ваше величество. В вашем хлебе.

Повисло короткое и чрезвычайно неприятное молчание. Орсо изо всех сил старался сохранить оптимистический настрой, невзирая на зияющую яму паники, разверзшуюся под его стулом.

– Вы, должно быть, находитесь в отчаянном положении, инспектор, если вам приходится красть у меня хлеб! Просто ужасно это слышать.