Те ублюдки уже шли в атаку, рубя, кромсая, гоня перед собой бегущих. Впереди всех несся высокий, поджарый сукин сын с секирой и мечом, с копной бесцветных волос. Его искаженное дьявольской гримасой лицо было сплошь залито кровью.

Во имя мертвых, это же Гвоздь! А они-то думали, что этот безумный ублюдок за много миль отсюда!

Траппер выронил щит.

Бежать было некуда. Но он все равно побежал.

* * *

Шолла думала, что здесь они будут вдалеке от битвы – на этом маленьком холмике возле опушки. Симпатичный пригорок с большим плоским камнем на вершине, наполовину ушедшим в сочную зелень. Отличное место, где в более подходящий день можно было бы посидеть и вволю построгать сыр. Здесь они будут в безопасности и смогут увидеть резню во всех подробностях, и получат хороший урок относительно того, почему сражений лучше избегать.

Они смотрели, как Кальдеровы люди и эти уроды из-за Кринны двигаются вперед, устанавливают лестницы, готовятся взбираться на стены… А потом все пошло наперекосяк. Сперва какие-то люди, похожие на бойцов из Уфриса, скатились с дальних холмов на юге; потом какие-то люди, похожие на бойцов из Западных Долин, высыпали из леса на западе, разметали обоз и разделили силы Кальдера на две части. Кое-кто из них оказался совсем недалеко от того места, где находились Шолла с Хлыстом.

Вот в чем проблема, когда пытаешься избежать сражений: иногда сражения приходят и находят тебя сами.

Кальдеровы телохранители окружили макушку холма кольцом щитов и выстроились на гребне, возле плоского камня, где было установлено знамя Кальдера – то самое, под которым сражался еще Бетод. Сам великий человек стоял в его тени, мрачно скрестив руки и наблюдая, как его армия и все его надежды разваливаются на куски.

Клевер околачивался неподалеку, как всегда, словно бы слегка пригнувшись, как будто старался никому не попадаться на глаза. Шолла была рада, что он здесь, хотя и не показывала этого. Ей нравился Клевер. Он был относительно неплохим вождем и относительно неплохим человеком – а большего, по ее опыту, ни от вождей, ни от людей ожидать не стоило.

– Ты в порядке? – спросила она его.

Она держала в одной руке лук, а в другой стрелу, чтобы, по крайней мере, с виду казалось, что от нее может быть какая-то помощь.

– Пока вроде ничего. А ты?

– Тоже. Не считая… всего этого. – Она махнула стрелой в направлении яростной схватки, кипевшей в какой-нибудь сотне шагов от них. – Откуда они все взялись?

– Должно быть, из Западных Долин. Это же Гвоздь и его ребята. Похоже, не так уж они и рассорились с Рикке. – Клевер потер подбородок с выражением, близким к восхищению. – Похоже, она расставила хитрую ловушку, и мы все в нее попались. Я знал, что надо держаться рядом с ней!

Он положил ладонь Шолле на плечо и наклонился ближе:

– Может быть, будет неплохо, если вы с Хлыстом двинетесь в направлении леса.

Многие уже двигались в этом направлении. С той быстротой, на какую только были способны. Большинство людей Клевера словно растворились в воздухе – но ведь примерно так же всегда поступал и их вождь.

– А что насчет тебя? – буркнула Шолла.

Клевер бросил косой взгляд на Кальдера.

– У меня такое чувство, что наш вождь предпочитает, чтобы я пока не уходил.

– Я хочу остаться здесь, – сказал Хлыст, взвешивая в руке меч.

– Нет, не хочешь, – коротко отозвался Клевер. – Вот тебе последний урок: выигрывать битвы уже само по себе достаточно плохо. Но никогда не оставайся для того, чтобы проиграть.

Шолле нравился Клевер. Но далеко не настолько, чтобы за него умирать. Кивнув ему, она вскинула лук на плечо, ухватила Хлыста за рубашку и потащила прочь, к деревьям, продолжая сжимать стрелу в потной ладони.

Нижний, наблюдавший за всем этим, яростно оскалился, когда они проходили мимо, не переставая крутить в руке рукоять своей секиры. Было очевидно, что ему-то не терпелось поскорее ввязаться в драку. Безумный ублюдок.

По нему Шолла скучать не будет.

* * *

– Когда же наше-то время придет? – буркнул Скенн, хмуро разглядывая битву сквозь колышущуюся под ветром листву.

Не то чтоб ее можно было не заметить, разве что если закрыть глаза. Битва была что надо. Как десять битв, сложенные вместе. Самая большая из всех, что он видел. Самая большая из всех, что видел его отец, чем бы он там ни хвалился. Безмерная похвальба была одним из многочисленных недостатков его отца. Однажды он заявил, что убил под Ярнвостом двести человек, а потом Скенн узнал, что там сражалась всего сотня, причем считая с обеих сторон. Воспоминание об отце заставило его улыбнуться. Он ненавидел этого жирного ублюдка, но все же тот порой бывал очень веселым парнем, если был в настроении. Возлюбленный луны, вот кто он был. Возлюбленный луны… и теперь они с луной, без сомнения, смеялись вместе, с ласковой улыбкой взирая вниз, на побоище.

На лице его сестры Изерн не было ласковой улыбки. Она вообще не умела ласково улыбаться – один из ее многочисленных недостатков.

– Когда рог протрубит в третий раз, – отозвалась она, копаясь в носу.

– Ты уверена, что мы его не пропустили?

– Коул Трясучка знает, как обращаться с рогом. – И она вдруг разразилась хриплым смехом. – Поверь мне! Говорит, его этому научили в Стирии.

Скенн подумал, что это, скорее всего, шутка, но так и не понял, в чем соль. Что, он не мог не признать, было одним из его многочисленных недостатков.

– Там делают добрую работу, и мне не терпится принять участие. – Он поднял свой молот и покрутил в руке, с улыбкой любуясь многочисленными шрамами, украшавшими тяжелую головку оружия. – Молот нашего отца проголодался.

– Это всего лишь гребаный молот, – откликнулась Изерн, щелчком пальцев отбрасывая в гнилую листву результат своих раскопок. – Он не чувствует голода.

– Ну, значит, его секира проголодалась, – вставил Скофен, поднимая секиру, не менее потрепанную в битвах.

– К секире это тоже относится. С тем же успехом можно сказать, что его копье хочет спать. – Изерн потрясла им. – Сплошная чушь! Это дерево и металл, у них нет никаких чувств.

– Но я хочу задать жару этим разрисованным ублюдкам! – рявкнул Скофен, нетерпеливо потирая татуировки на своем лице.

Если начать перечислять его недостатки, они все занимались бы этим до вечера.

– У тебя будет шанс, – сказала ему Изерн.

И тут зазвучал рог, пульсируя в корнях деревьев, так что у Скенна защекотало в ступнях.

– Сигнал! – вскричал Скофен. – Пора!

Скенн широко улыбнулся сестре:

– Папа был бы просто в восторге!

– Будто мне есть дело до того, от чего был бы в восторге этот мудак, – буркнула она.

Она вспрыгнула на камень, высоко вздымая копье их отца, с высоко подоткнутой юбкой, так что были видны бугристые жилы, выпирающие на голых ногах.

– Ну что, устроим этим Криннским овцелюбам такой денек, который они не скоро забудут!

И пока эти вдохновенные слова еще звенели в воздухе, она спрыгнула с камня, и люди ринулись за ней, выскакивая из-за деревьев и устремляясь вниз по склону по направлению к серому городу, с добрым ветром, свистящим вокруг, и боевыми кличами, гремящими по всей долине.

– За луну! – провыл кто-то.

– За холмы! – вторил кто-то другой.

– За Круммоха-и-Фейла! – взревел Скенн.

За его спиной собрались все горцы, кто согласился поучаствовать в битве – то есть, понятное дело, практически полный набор, повылезавшие из каждой горной расщелины. Им была предложена возможность подраться, что они любили, причем подраться с Черным Кальдером, которого они ненавидели почти настолько же, насколько прежде ненавидели Бетода. К тому же Рикке пообещала отдать две богатые долины тем, кто придет сражаться, – и хотя кое-кто может считать, что горцы живут простой честной жизнью, говоря по правде, они такие же скареды, как и все остальные, а то и немного больше.

Впереди виднелись ряды Криннских мерзавцев, шипастых, разрисованных. Чертовы дикари – проколотые во всех местах, изрезанные шрамами, обвешанные гребаными костями. Они уже увидели, что происходит с их союзниками, и успели отойти от города и развернуться лицом к Гвоздю и его ребятам, накатывавшим с запада. Но они не имели понятия, что с севера к ним приближаются дети Круммоха-и-Фейла. Поэтому теперь, когда горцы врезались в их ряды, те, что были сзади, поворачивались к ним с белыми от страха глазами, хватались за головы и с воплями разбегались кто куда.

Скенн видел, как Изерн проткнула одному лицо своим копьем. Как Скофен ударом отцовской секиры вскрыл другому грудную клетку, и наружу вывалились красные внутренности. Там был какой-то идиот в идиотском шлеме, сделанном из челюстей. Скенн обрушил на него отцовский молот, словно падающий с горы валун, вбив ему голову в плечи среди огромного фонтана крови.

Он раздавал удары направо и налево, ревя и вращая молотом, и люди вокруг отшатывались с воплями и бросались бежать. Он был кровавым вихрем, как их отец в свои лучшие годы – или в худшие. Он был возлюбленным луны, и ему улыбалась удача. Кажется, его кто-то задел, но даже если так, большой разницы не было. Он по-прежнему мог поднять молот, а значит, по-видимому, все еще был среди живых, а если и нет – что же, это смерть, которой улыбнется луна.

Какой-то высокий ублюдок тыкал пальцем и верещал что-то своим людям на их тарабарском наречии, но Изерн вспрыгнула на повозку, рассыпая кости, и обрушилась на него сверху; ее копье метнулось и пронзило его грудь, изо рта у него хлынула кровь, он упал на колени, и Скофен раскроил ему голову отцовской секирой.

Может быть, они и соревновались, кто из них больше ненавидит папочку, но к добру или к худу, а он дал им это – подготовил их к этому, представил их вниманию луны.

Какой-то криннский ублюдок, весь обвешанный костями, набросился на него, вереща по-своему, и Скенн взревел и размахнулся, и молот врезался тому в бок всей своей массой, сметя его с дороги, словно паутину, дробя кости снаружи и кости внутри, швырнув его в сторону в ливне красных брызг и белых осколков. Мимо пронесся здоровенный пес, совершенно обезумевший, со стрелой в боку. Еще один кинулся на Скенна, но Скофен взмахнул секирой, поддев его под брюхо, и зверь покатился вбок, визжа и корчась.

Смерть была рассеяна повсюду вокруг, и добрая трава была напоена доброй кровью, и луна не могла не улыбнуться, глядя на труды этого дня. И в особенности на Рикке-с-Долгим-Взглядом, которая казалась всего лишь бледной, тощей щепкой, когда ее принесли в горы, – но она увидела, что это случится, и сделала так, что это случилось, и разложила добрые дары, чтобы каждый из них мог взять столько, сколько ему надо.

Скенн рассмеялся, пнул какого-то хромающего дикаря в спину, потом врезал ему молотом по заднице, а потом, когда тот уже полз, добил по голове. Махнул в сторону другого, пробегавшего мимо, и промазал – едва сам не улетел вслед за своим молотом. Пришлось крутануться вокруг оси, компенсируя силу удара.

Молот – грозное оружие, но тяжелое, как гора. Сейчас он бы скорее предпочел копье. Может, тогда и он мог бы порхать по всему полю боя, как его сестра, кидаясь взад и вперед, словно жабий язык. Впрочем, у него не хватило бы терпения для такого скользкого занятия. Да, честно говоря, и мозгов. Да, честно говоря, и дыхалки.

Он опустил молот на землю и оперся на рукоять, переводя дух – глядя, как Скофен рубит мертвых, как Изерн, стоя на спине какого-то ублюдка, протыкает ему копьем глотку. Как остатки горцев устремляются в тыл криннским дикарям, и те рассыпаются, словно стая скворцов.

Он чувствовал гордость, что горцы сражаются вот так, все вместе. Такого не случалось уже много лет. Может быть, со времен битвы в Высокогорье, когда Девять Смертей убил его брата Ронда. Впрочем, благодаря нескончаемому аппетиту его отца к своим женам у него было множество других братьев и сестер, так что потеря была не так уж велика. Лишь на плохой пашне не остается пары мертвецов в борозде. Слабые отсеиваются, сильные остаются. Мякина улетает с ветром, чтобы возлюбленные луной зерна могли прорастать и колоситься.

Он нахмурился, глядя на несколько гигантских, в человеческий рост, котлов. Под ними был разведен огонь, изнутри поднимался пар.

– Кровь и ад, а это еще зачем? Для супа, что ли?

– Видишь ли, они в них вываривают трупы. – Изерн нахмурилась, разглядывая окровавленный наконечник своего копья. – Чтобы добыть из них кости.

Скенн недоверчиво покачал головой:

– Вот ведь стая говнюков!

* * *

Рэнс крепче сжал секиру и постарался вызвать в себе гнев. Они ведь пришли, чтобы сжечь его город, разве не так? Пришли, чтобы перебить его сограждан. Настало время быть мужчиной.

После четвертого сигнала рога, оглушительного на таком близком расстоянии, двое здоровенных карлов вытащили засов из скоб, двое других широко распахнули створки, и все они высыпали из ворот Карлеона в поля.

Во имя мертвых, ну и шум! В последний момент ноги Рэнса, казалось, прилипли к мостовой, но его все равно потащило вперед потоком воинов, устремившихся прочь из города, словно пробку, попавшую в наводнение.

Люди Кальдера были не готовы. Сперва они запаниковали из-за нападений с тыла, а теперь нападение с фронта вызвало среди них не меньший переполох. Их ряды дрогнули, копья неуверенно закачались, но Рэнсу все равно не нравилась идея бежать в ту сторону. Совсем не нравилась. Как-то внезапно ему пришло в голову, насколько твердая и безжалостная вещь наконечник копья и насколько мягкая и легко протыкаемая вещь человеческий живот.

Спотыкаясь, он выбрался из потока орущих, визжащих, атакующих людей. Вздрогнул, когда кто-то свалился со стены в нескольких шагах от него; поверх упавшего сбросили обломки лестницы. Весь мир провонял кровью и дымом. Повсюду валялись тела, ползали раненые, стонали, цеплялись за что попало.

Его дядя предупреждал, что война – занятие не для двенадцатилетнего мальчика. Теперь он видел, что оно и не для взрослых; это было занятие для безумцев. Кто-то врезался в него сзади, и он едва не упал, запутавшись в дядиной старой кольчуге, болтавшейся на нем как на вешалке. Потом едва не упал, споткнувшись о чей-то труп. Молодой парень без шлема, белокурые волосы испачканы кровью. Один глаз был открыт и глядел в пространство.

Он видел, как Коул Трясучка прорубается сквозь ряды неприятеля – его серый меч взлетал вверх и падал вниз с такой ужасающей скоростью, с такой устрашающей силой! И ему подумалось, насколько острая и беспощадная штука лезвие меча и насколько хрупкая штука человеческий череп. Кальдеровы воины уже отступали, уже разделялись на части. Пожалуй, в нем там не было большой нужды. Наверняка ему еще предоставится случай побыть мужчиной как-нибудь потом.

Рэнс скользнул вдоль стены и юркнул в сумрак городских ворот.

* * *

– Бежим! – взревел Жилец Курганов и сам ринулся к опушке.

Сканлих огромными прыжками понесся следом. Великий воин должен знать не только когда ему драться, но и когда драться не следует. Сканлих гордился некоторыми неудавшимися битвами, из которых им удалось выйти живыми, не меньше, чем теми, где они победили.

Эта битва была неудачной. Очень плохой. Хуже всех.

Горцы какое-то время преследовали их, но принялись осматривать мертвых на предмет поживы, и это их задержало. Они постреляли им вдогонку – стрелы свистели им свое «прощай», чирикали в зелени, стукались о стволы, втыкались в землю, трепеща оперением. Жилец Курганов со своими длинными ногами держал быстрый темп, и звуки битвы вскоре затихли.

Они остановились, чтобы перевести дыхание и прислушаться. У Громмы из спины торчала стрела, и он сел, прислонясь к дереву, сипя и пуская красные слюни, и больше не встал.

– Мы были глупцами, что доверились Черному Кальдеру! – закричал Йорт. – Хитрость хитрых всегда заканчивается, и чаще всего в самый неудачный момент. Я говорил это еще…

Жилец Курганов схватил его за горло и повалил на землю, и сел на него сверху, душа его, молотя черепом о древесный корень, пока не показалась кровь, потом ухватил его за голову и крутанул, и поворачивал до тех пор, пока шея не хрустнула.

– Это было хорошо сделано, – заметил Сканлих.

– Да, – отозвался тот, вставая. – Жаль, я не могу забрать его кости.

Остальные возгласами выразили свое одобрение. Это была достойная мысль.

Потом Жилец Курганов побежал дальше, с секирой в руке, и Сканлих бежал вместе с ним. Но ему казалось, что чем дальше они углублялись в лес, чем он становился темнее, сумрачнее и гуще, тем меньше у них оставалось людей.

Под деревьями стоял холод. Сырой, промозглый, да еще и поднявшийся туман цеплялся за кусты, так что ветки, возникая из ниоткуда, хлестали по лицу, колючки хватали за ноги, и люди с воплями падали в траву и исчезали в серой пелене.

– Откуда взялся этот туман? – прошипел Жилец Курганов, замедляя шаг и осторожно пробираясь вперед.

И действительно, туман казался каким-то живым существом, извивающимся между черными стволами, липнущим к людям в лохмотьях.

Они выбрались на поляну. Сканлих шел, спотыкаясь и вытянув перед собой руки, словно слепой. Из серой пелены показалось чахлое дерево… нет, не дерево – пень, и на пне чья-то фигура. Сгорбленная старуха. Однако когда она подняла голову, что-то блеснуло у нее на лбу, и Сканлих отпрянул в изумлении, поскольку увидел, что ее лицо рассекал надвое здоровенный шрам, и две половины были сшиты вместе золотой проволокой.

– Дьявол, – прошептал он. – Дьявол!

Собиратели костей собрались в кучку. Их осталось не больше дюжины – а ведь были сотни, тысячи. Теперь они сгрудились вокруг Жильца Курганов, спина к спине, черпая силы от его силы.

– Это ты сотворила туман? – рявкнул он на старуху.

– Я, – отозвалась она. – И, по-моему, у меня неплохо получилось.

Хотя она была старой, ее голос звучал молодо и был так же восхитителен для слуха, насколько ее вид был отвратителен для зрения.

– Я так не считаю, ведьма. – Жилец Курганов сделал шаг вперед, тяжело хрустнув среди тишины. – Убери его.

– Как скажешь.

И, словно вода из разбитой чаши, туман стал утекать с поляны, но Сканлих не почувствовал радости от того, что его больше нет. Теперь он видел фигуры на опушке, среди деревьев. Сперва решил, что их окружили призраки, но с каждым моментом они становились все более реальными, все более ужасными, и Сканлих понял, что хочет, чтобы туман вернулся обратно.

– Боги, – прошептал он, чувствуя, как в жилах холодеет кровь.

Это были искореженные, нечистые твари. Твари, состоящие из плоти и металла. Из бивней, зубов и заклепок. Из ржавых пластин и пересекающихся шрамов. Твари с плоскими головами и кривыми конечностями, разрубленные и сшитые заново. Они сжимали в когтистых лапах кривые копья, кривые луки, кривые ножи, и секиры, и мечи.

– Этих тоже сделала я, – пропела ведьма, гладя ближайшего из них по безволосой голове.

Они скользнули вперед, стягивая кольцо – десятки, сотни тварей с тускло поблескивающими в зеленом сумраке глазами.

– Что тебе надо? – Сканлих услышал в голосе Жильца Курганов то, чего никогда не слышал прежде и никогда не думал услышать: дрожь страха.

Ведьма улыбнулась, так что кожа вокруг золотых стежков натянулась и пошла морщинами.

– Твои кости, – ответила она.

Удовлетворение и сожаление

– Все кончено, – сказал Кальдер.

Его голос звучал удивленно. Но очень спокойно для человека, видящего, как все его мечты разбиваются в прах. Он принял свое поражение гораздо лучше, чем множество великих воинов, которых знал Клевер. Казалось, его даже позабавил такой внезапный поворот от успеха к катастрофе.

– Мой сын мертв. Север потерян. Все кончено.

Никто не собирался с ним спорить, и Клевер меньше всех.

Кальдеровы телохранители встали полумесяцем, образовав стену вокруг их зеленого пригорка с плоским камнем на вершине, сомкнув щиты и держа оружие наготове. Должно быть, это было единственное место во всей долине, где сохранился порядок. Правое крыло их армии было смято, когда на него навалились люди из Уфриса. Центр рассыпался под ударом людей из Западных Долин, прорвавшихся с тыла через обоз. Потом из-за деревьев с воплями повыскакивали горцы и показали этим ублюдкам из-за Кринны, кто тут настоящие дикари. А потом раскрылись городские ворота, и оттуда вышел Коул Трясучка, так что остатки их сопротивления угодили между молотом и наковальней. И все это было организовано с помощью лишь нескольких сигналов его рога, четко и изящно, словно весенний танец. Но с гораздо бо́льшим количеством трупов.

Невдалеке от них один из тех огромных псов прыгал, катался по траве и визжал – шерсть на его боку каким-то образом загорелась, и он бешено метался, пытаясь избавиться от самого себя. То, что Клевер пытался сделать уже много лет и примерно с таким же успехом.

– Надо бежать, – пробормотал он, с вожделением посматривая на деревья. – Или сдаваться.

– Бежать или сдаваться. – Кальдер окинул его уничтожающим взглядом. – Всегдашний совет Йонаса Клевера. Я удивлен, что ты не предлагаешь мне перейти на сторону врага.

Клевер скривился:

– Боюсь, для этого уже поздновато.

– Верно. Но я все же хочу сделать еще одну вещь. Собирался сделать это после моей победы. – Он глубоко вздохнул. – Но пожалуй, придется перенести на сейчас.

…Должно быть, годы все-таки не притупили инстинкты Клевера настолько, насколько он считал, потому что каким-то образом он почувствовал, что сейчас будет. Он кинулся в сторону, ощутив на скальпе ветерок от секиры. Неловко перекатился на спину и поспешно отполз назад, так что второй удар Нижнего пришелся в дерн прямо между его ногами. Клевер вскарабкался на ноги, едва не упав снова, спиной вперед взобрался на пригорок и нырнул за большой камень на вершине, тяжело дыша.

Это выглядело малость недостойно, но Клевер уже давно решил, что предпочитает скорее сохранить жизнь, чем достоинство. Помогай ему мертвые, он даже вытащил меч! Первое, что он всегда говорил ученикам, обучая их владению мечом: никогда не вытаскивай эту чертову штуковину. Однако сейчас он его вытащил, и взвесил в руке, и увидел блеск, пробежавший по полированному металлу.

– Нижний, мать твою растак, ты что это такое делаешь? – крикнул он сквозь шум битвы.

– Убиваю тебя. Разве непонятно?

– Потому что Кальдер тебе заплатил?

– Ну да. – Голос Нижнего звучал смущенно.

– Но с ним покончено! – Клевер махнул свободной рукой в сторону сражения (можно было махать в любую сторону: оно кипело повсюду вокруг, все ближе накатываясь на кольцо Кальдеровых телохранителей). – Любому видно, что с ним покончено. Черт побери, он сам это только что сказал!

– Сказать тебе по правде, Клевер… – Нижний сделал шаг к нему, ища брешь в его защите, ища тяжелым сапогом удобное место в траве, – я не такой умный, чтобы следить за всеми этими поворотами и изгибами. У меня от них голова болит. Все эти хитрости, и только для того, чтобы оказаться там же, откуда начинал? Нет. Если уж я что-то обещал, я это доведу до конца!

И он прыгнул вперед. Для такого здоровяка он двигался быстро. Все, что Клевер мог сделать, – это нырнуть назад, споткнувшись и едва не полетев наземь прежде, чем он сумел восстановить равновесие. Они кружили вокруг плоского камня, не сводя друг с друга глаз. Хорошо хоть, что остальные Кальдеровы телохранители не представляли опасности – они были слишком заняты, борясь за собственные жизни. Враги наседали на них все плотнее и плотнее.

Происходящее казалось Клеверу ужасно несправедливым, после того как он дал Нижнему место в своей команде, когда никто не хотел связываться с этим бешеным ублюдком. С другой стороны, человек, который предал столько людей, как он, не должен слишком расстраиваться из-за того, что сам оказался преданным.

Клевер потерял счет тем, чье доверие он обманул. Против кого обернулся. Кейрм Железноголовый, Глама Золотой, Стур Сумрак… Магвир с арбалетной стрелой в глотке… И Чудесница, со своей восхитительной поднятой бровью. Обвиняющая толпа разочарованных друзей, товарищей, вождей, качающих головами, глядя на него из мира мертвых… Клевер отмахнулся от этой мысли. В драке от таких мыслей только тяжелее, а ему было и так тяжело. Он все отступал назад, бросая взгляды по сторонам в поисках чего угодно, что могло бы ему помочь, и не находя ничего.

Нижний выглядел здоровенным, даже когда дрался на твоей стороне. В качестве противника он выглядел просто огромным, с большим изрубленным щитом, в тяжелой кольчуге от шеи до колен и легком стальном шлеме. Такого ублюдка хрен уложишь одним мечом. Он был быстрее и сильнее Клевера и лучше вооружен. Однако именно ум человека отличает его от животного; по крайней мере, так Клевер всегда себе говорил. Нижний снова сделал шаг вперед, и Клевер скользнул в сторону, стараясь держаться по другую сторону плоского камня и надеясь, что подвернется какой-нибудь благоприятный случай. Низкая боевая стойка, в которой он привык сражаться, больше не казалась такой уж удобной. Суставы гнулись хуже прежнего, да и брюхо наросло с тех пор, как он в последний раз ее использовал, – должно быть, дело в этом.

Знаменосец Кальдера стоял в нескольких шагах от него – молодой парень с глазами огромными, как тележные колеса, от вида всех этих драк и смертей, не говоря уже о поединке, развернувшемся перед самым его носом.

– Эй, ты! – крикнул ему Кальдер. – Убей его!

Знаменосец оцепенело вытащил меч. Поглядел на Клевера. Поглядел на Кальдера. Поглядел на одного из Кальдеровых телохранителей, который полз по траве с торчащей из плеча стрелой, в то время как остальные поспешно смыкали ряды. Потом отшвырнул знамя и опрометью бросился к лесу. Черный Кальдер глядел ему вслед, кажется, даже с некоторой завистью… Его упавшее знамя соскользнуло со склона холма. Двадцать лет его авторитет был железным; теперь он превратился в паутину среди бури. Одна проигранная битва – и ты ничего не стоишь. Клевер мог бы сказать ему это, но он был немного занят.

Он ахнул, когда Нижний снова набросился на него, но сумел увернуться от первого взмаха секиры. Клевер поискал брешь в защите, куда можно было бы ткнуть мечом, но огромный щит уже стремительно надвигался на него, врезался ободом в зубы, так что голова дернулась назад. Не успел он опомниться, как с другой стороны уже сверкнула секира, так что он едва успел отшатнуться. Тяжелое лезвие просвистело совсем рядом, отколов от камня здоровенный кусок. Пошатываясь, Клевер отступил, встряхивая звенящей головой и едва не врезавшись в одного из Кальдеровых телохранителей, удиравшего к лесу с дикими глазами. Нижний ухмыльнулся ему поверх сверкающего обода своего щита. Клевер сунул язык в саднящую дыру, где совсем недавно был зуб, и сплюнул кровью.

Дело в том, что внутри него все еще оставался упрямый кусочек прежнего Йонаса Крутое Поле, засевший, словно заноза. Засевший так глубоко, что его никогда не удавалось вытащить. Эта заноза принималась колоть его каждый раз, когда он отступал, бежал с поля боя, переходил на сторону врага. И вот теперь она наконец вышла на поверхность. Вылезла из саднящей раны в виде низкого, хриплого рычания.

– Ну ладно, засранец, – прорычал он, сжимая кулак на рукояти своего меча. – Давай попляшем.

– Попляшем? – хмыкнул Нижний. – Куда тебе…

Из-за деревьев вылетела стрела и ударила Нижнего в плечо. Она не воткнулась глубоко, так, зацепилась за кольчугу. Вероятнее всего, даже до крови не оцарапала. Но этого было достаточно, чтобы заставить его на мгновение повернуть голову.

В конечном счете единственное, что действительно зависит от человека, – это правильно выбрать момент. Ждать, пока противник откроется, понять, когда это произойдет, и воспользоваться этим.

Клевер сделал финт влево, а сам прыгнул вправо, услышав удивленный возглас Нижнего, когда секира рубанула дерн в том месте, где должен был стоять он. Клевер уже перекатывался поверх плоского камня, спрыгнул с поворотом, лезвие его меча выхлестнуло вперед и резануло заднюю поверхность сапога Нижнего, как раз под краем его кольчуги.

Нижний даже не заметил. Он с ворчанием обернулся, занес секиру, сделал шаг вперед… И вдруг шатнулся вбок, вскрикнув от неожиданности и схватившись за край камня рукой с висевшим на ней щитом. Клевер предположил, что в этот момент у него лопнуло подрезанное сухожилие над голеностопным суставом.

Прыгнув вперед на здоровой ноге, Нижний оглушительно взревел, брызжа слюной и бешено размахивая секирой. Клевер отскочил, и тяжелое лезвие просвистело мимо его носа. Когда Нижний повернулся вслед за ударом, он шагнул вперед и ткнул мечом под обод его щита.

С металлическим скрежетом меч прорезал кольчугу и воткнулся Нижнему в живот. Хотя Клевер никогда и не доставал оружие в битвах, он все же следил, чтобы оно оставалось острым.

Глаза Нижнего распахнулись. Клевер вытащил меч, и Нижнего шатнуло вперед, его изувеченная лодыжка подвернулась, и он упал на одно колено. Он со свистом втянул в себя воздух.

– Я думал…

– Всем плевать, что ты думал.

И Клевер одним хлестким ударом снес с него голову. Она отскочила от земли и покатилась вниз по склону, туда, где остатки Кальдеровых телохранителей уже бросали оружие. Тело шмякнулось набок, хлынул обильный поток крови, вид которой, без сомнения, доставил бы Йонасу Крутое Поле большое удовольствие.

Кальдер поднял брови:

– Так ты все-таки еще способен драться!

– Я стараюсь не афишировать этот факт. – Клевер повернул голову и снова сплюнул кровь. – Не то сразу найдется куча людей, которым захочется попробовать тебя убить.

* * *

Рикке стояла перед воротами Карлеона, тихо потирая свою испачканную кровью руку и хмуро разглядывая искалеченный труп Стура Сумрака. Никто другой не обращал на него большого внимания. В конце концов, на нем совершенно нечем было поживиться.

Ей часто доводилось слышать, что нет зрелища слаще, чем мертвый враг. Обычно это говорили люди, которые в жизни не имели врагов и, тем более, их не убивали. Если по правде, она не чувствовала удовлетворения, глядя на Большого Волка, вернувшегося в грязь. Но не чувствовала и сожалений. Это надо было сделать. За ее отца. За ее людей. За нее саму. Это следовало сделать давным-давно.

Битва была, более или менее, кончена. Несколько людей еще сражались маленькими группками возле стен, многие бежали, рассеявшись по склонам долины, но в основном воины Кальдера бросали оружие, поднимали руки и становились на колени на изборожденную колеями, истоптанную сапогами, утыканную стрелами землю. Те, кто уже не лежал на ней, конечно, не собираясь подниматься, – а таких было множество.

Она не чувствовала удовлетворения, глядя на это. Но не чувствовала и сожалений.

– Вот она, моя девочка!

Изерн неторопливо выступала среди побоища, кровь текла по ее лицу из раны на лбу, но на лице, открывая дырку в зубах, сияла широчайшая улыбка.

– Изерн-и-Фейл! – Рикке крепко обняла ее и поцеловала в щеку. Кислый запах ее кожи, смешанный с ароматом чагги, доставлял неожиданное утешение. – Я знала, что ты меня не подведешь!

Изерн лизнула пальцы и скрутила катышек чагги.

– Я всегда говорила, что ты что-нибудь придумаешь, разве нет? Никогда не сомневалась в тебе!

– Ты рассказывала, как ты во мне сомневаешься, каждое утро, день и вечер, – отозвалась Рикке, пытаясь выхватить у нее чаггу.

С невероятной ловкостью Изерн успела бросить катышек в рот, прежде чем на нем сомкнулись пальцы Рикке.

– Если твои недостатки не выложены перед тобой так, чтобы ты могла их видеть, как ты сможешь с ними бороться?

Люди с шарканьем расступались, склоняя головы, когда она проходила мимо. Люди почтительно уступали ей дорогу. Люди раскрыли перед ней сквозной проход и топали ногами, и грохотали мечами, и стучали секирами по щитам, подняв грандиозный шум, пока она шла по нему. Таким же представлением они бы встретили Девять Смертей или Скарлинга Простоволосого, или любого из великих боевых вождей прошлого.

Говоря по правде, она сама с трудом верила, что ее план удался. Но не стоило давать об этом знать кому-то другому. Поэтому она шла, высоко подняв голову и расправив плечи, так, как ходила Савин дан Брок: словно она никогда не знала, что такое сомнения. Так она прошла к подножию зеленого холмика возле самой опушки леса, где мертвые были навалены особенно густо.

Трясучка кивнул ей. Его шлем был весь изрублен и истыкан в сражении, его волосы снова развязались и свисали вокруг лица.

– Все хорошо?

– Все хорошо.

Им двоим не нужно было других слов.

На вершине был Черный Кальдер. Возле плоского камня, наполовину ушедшего в землю, там, где упало его знамя. Тот, кто двадцать лет определял судьбу Севера, стоял на коленях, с мечом Йонаса Клевера, приставленным к глотке. Нельзя было не восхититься его спокойствием при поражении. Рикке подумала, сумела ли бы она сама отнестись к этому так хладнокровно, или начала бы строить планы спасения, а потом реветь и умолять пощадить ей жизнь? Но кому дело до того, как ведут себя проигравшие? Изменяют мир те, кто выиграл.

Клевер кивнул ей:

– Я его взял, вождь!

– Да что ты говоришь? – Рикке потрогала ногой здоровенный труп, лежавший в луже крови возле ее ног. – А этого тоже ты уделал?

– Мой человек, Нижний. Что поделать, он всегда страдал избытком драчливости и недостатком сообразительности.

– Так ты, в конце концов, выбрал свою сторону?

– Я никогда ее не покидал, – отозвался Клевер. – Чья бы сторона ни победила.

Кальдер глядел на нее, не переставая хмуриться.

– Ты обнаружила мою шпионку.

– Изерн-и-Фейл вычислила ее в тот же момент, как она появилась.

– Я чую ложь, – пояснила Изерн, держа копье на плече синей рукой, а белую перевесив через древко. – А от этой суки так и разило.

– То-то мне казалось, что все идет как-то слишком легко, – задумчиво проговорил Кальдер, глядя в сторону Карлеона, поверх заваленных трупами полей, где остатки его армии либо пытались бежать, либо сдавались в плен.

– Что поделать, – сказала Рикке, – все мы склонны верить в то, чего мы хотим. Вообще-то эту идею я подхватила у Трясучки.

Тот скромно пожал плечами:

– «Лучшая сила – это выглядеть слабым».

– Все, что я сделала, – Рикке пошевелила пальцами в воздухе, – это слегка посыпала ее блестками.

– Это было отлично проделано, – Кальдер задумчиво сощурился, глядя на нее. – Скажи мне одну вещь, между нами… эта штука действительно работает? Этот твой Долгий Взгляд? Ты действительно знала, как все обернется, с самого начала?

Она поглядела на него сверху вниз, просунув большой палец за цепочку изумрудов на своей шее.

– Я знаю, как все обернется теперь. Много лет назад мой отец поклялся убить тебя, если ты снова перейдешь через Каск.

– Я помню. – Кальдер медленно кивнул, устремив взгляд куда-то далеко. – За все приходится платить, рано или поздно.

– У меня ушло некоторое время, чтобы сдержать его слово, – сказала Рикке. – Но все же мы к этому пришли. Трясучка!

– Ага, – отозвался тот, вытаскивая меч.

Кальдер поднял голову, когда тень воина упала на него.

– Давно не виделись.

– Ага, – сказал Трясучка.

– Помнится, ты спас мне жизнь. Тогда, на круге, на холме Героев.

– Ага.

– Какая ирония, что ты же должен будешь ее и закончить.

– Ага.

– Ну что ж… едва ли я могу сказать, что этого не заслужил.

– Похоже, мечта твоего отца все же исполняется, – заметила Рикке. – Север объединен! – Она закинула руки за голову и потянулась всем телом. – Просто возглавлять его будут не его потомки. Скейл вернулся в грязь. Стур вернулся в грязь. Бетодова линия кончается на тебе!

– А! – По какой-то причине на лице Кальдера появился призрак улыбки. Он наклонился вперед и проговорил так тихо, чтобы слышала только она: – Так, значит, ты видишь не все.

Клинок опустился. Раздался резкий хруст, взметнулась вверх темная струя крови, и Кальдер упал лицом вниз на грязную траву.

…Последовала долгая тишина, оглушительная после шума битвы. Все взгляды были устремлены на клокочущую рану в Кальдеровом затылке. Трясучка стоял, хмуро глядя вниз, среди потрясенных лиц, и в его кулаке был зажат меч, прежде принадлежавший Девятипалому, – тот самый тусклый серый клинок с единственной серебряной буквой возле эфеса, весь в брызгах и пятнах крови.

Потом Скенн-и-Фейл высоко вознес свой молот, к изборожденной шрамами головке которого, кажется, прилип клок чьих-то волос.

– Это была добрая работа! – провозгласил он.

– Воистину эту девчонку любит луна! – прибавил его брат Скофен, смеясь и потрясая своей секирой.

– Черный Кальдер правил Севером. – Изерн шлепнула твердой ладонью по плечу Рикке. – Та, что побила его, достойна того же. Дети Круммоха-и-Фейла стоят за Черную Рикке!

– И я! – проревел Гвоздь прежде, чем Рикке успела вставить слово. Он выступил из толпы, залитый кровью настолько, что казалось, будто он в ней плавал. – Я тоже стою за Черную Рикке!

– И я, – буркнул Черствый, с некоторым усилием взбираясь на пригорок. Он рыгнул и похлопал себя по нагруднику, глядя вниз на труп Кальдера. – Твой отец мог бы тобой гордиться.

Рикке, моргая, поглядела на него. Кальдер украл свое имя у Черного Доу, в тот день, на холме Героев. Похоже, теперь она украла свое у него.

– Черная Рикке! – кричали повсюду вокруг, даже те, кто до того момента, как опустился меч, считали себя людьми Кальдера. Ну, в конце концов, должны же они теперь были кому-то принадлежать. – Черная Рикке!

Все кричали наперебой, один громче другого, словно следовать за девчонкой с татуированным лицом, которая еще недавно обсиралась на улицах Уфриса, всегда было их заветной мечтой.

– Черная Рикке!

Словно только на это они и надеялись, только этого и ожидали.

Трясучка аккуратно вытер меч тряпкой. Солнечный свет отблескивал в его металлическом глазу.

– Похоже, ты победила, – сказал он.

Рикке перевела взгляд с пригорка на перепаханное поле битвы, потом на тело Кальдера, лежавшее у ее ног. Она не почувствовала никакого удовлетворения, глядя на него.

Ну, может быть, самую малость.

Часть XIX

«История повторяется: первый раз в виде трагедии, второй – в виде фарса». Карл Маркс[3]
Готовы к битве

– Крепче не надо, – выдохнула Савин, стиснув край стола и слыша, как Фрида за ее спиной пыхтит от натуги, зашнуровывая тесемки.

Над камином было намалевано: «Мы сожжем прошлое», а обои были изрублены топором, но в целом, думала Савин, ее тюремная камера могла оказаться гораздо хуже. Это было одно из дворцовых помещений, где какой-нибудь незначительный дворянчик, явившийся с визитом, мог бы тихо стареть, дожидаясь приема у его величества. Еще чуть-чуть, и комнату можно было бы принять за гардеробную светской дамы… Если не считать прутьев, наскоро приделанных к оконным рамам, и ощущения еле сдерживаемого смертельного ужаса.

Ей выдавали хорошую еду и чистое белье. Ей принесли пару ее детских кроваток, в которых Гарод и Арди блаженно посапывали, не подозревая об угрожающей им опасности. Ее снабдили всевозможными мылами и ароматическими маслами, порошками и румянами, париками и платьями, какие только могли понадобиться самой привередливой светской львице для выхода в свет. Ей даже вернули ее старых горничных, Фриду и Метелло, чтобы те помогли ей приготовиться. Это немного напомнило Савин благословенные времена, когда она была леди-губернаторшей, еще до того, как она предала короля, до Великой Перемены. Вот только Лизбит была мертва, а Зури сидела в тюрьме.

Лицо Савин исказилось гримасой при этой мысли. Они пытали людей, подозреваемых в спекуляции мукой, – что же они сделают с предполагаемой колдуньей-людоедкой на службе у Пророка? И Гаруна с Рабиком тоже забрали, а ведь они так преданно ей служили! И вот из-за своей преданности оказались в цепях. Это было безумие! Это было нелепо. Но в нынешнем климате безумие и нелепость могли очень быстро оказаться роковыми.

Савин прикрыла глаза и судорожно вздохнула. Очень скоро ей придется отвечать на обвинения против нее самой, не менее безумные и нелепые, чем те, что предъявлялись Зури и ее братьям, а также на те, что были, увы, более чем правдой. Сперва она должна отстоять себя. Если ее сочтут виновной, она не поможет никому.

– Это? – спросила Метелло со своим сильным стирийским акцентом.

Она держала наброшенное на руку платье: водопад светло-голубого сулджукского шелка, отделанного по обшлагам осприйскими кружевами и обшитого по подолу цветочным узором. Кажется, Савин заказывала его для выхода в театр, но так ни разу и не надела. Этот цвет всегда казался ей чересчур надуманным. Она махнула рукой:

– Во имя Судеб, нет, конечно!

Судья надеялась запудрить ей мозги хорошим обращением. Надеялась, что она расслабится, оказавшись среди привычных предметов роскоши, – и появится на суде в своем прежнем образе: воплощении безжалостной, эксплуататорской, привилегированной элиты, которую Великая Перемена была призвана искоренить.

Судья даже снабдила Савин драгоценностями. Превосходные серьги и очень неплохое рубиновое ожерелье, без сомнения, полученное в виде взятки от жены какого-нибудь бывшего лорда в обмен на помилование, которого так и не случилось. Судья не миловала никого, даже за такие отличные рубины, как эти. Савин подцепила ожерелье пальцем и поднесла к свету, любуясь кроваво-красными отблесками. Потом положила обратно в коробку и решительно отодвинула. Скорее всего, Судья отправит ее на Цепную башню, но она полная дура, если считает, что Савин станет ей в этом помогать.

– Дамы, я хочу чего-то очень простого. Чистота и скромность! Никаких украшений, никаких париков. – Метелло расстроенно прищелкнула языком, хмуро разглядывая ежик собственных волос Савин, тусклых и коротко остриженных. – Никакого шелка, никаких…

Снаружи раздался удар, и Савин рывком повернулась к двери, сделала неверный шаг к детям, прижав одну руку к ослабевшему животу, а другую протягивая к кроваткам.

С практической точки зрения, даже не говоря о мучениях, которых ей стоило произвести их на свет, и необратимом ущербе, который они нанесли ее телу, она не видела от детей ничего, кроме невообразимых неудобств. Жующие соски, извергающие помет, убивающие сон чудовища, с которыми даже не поговорить! Тем не менее она испытывала за них даже больший ужас, чем за саму себя.

За дверью послышался смех. Новый удар, потом веселые голоса. Их журчание понемногу удалялось, пока не затихло. Ничего особенного. Просто сжигатели, занимающиеся своими сжигательскими делами. Савин заставила свою панику утихнуть. Заставила себя опустить руки. Потом в удивлении обернулась, услышав громкий всхлип. Лицо Фриды было искажено гримасой, ее плечи тряслись.

– Что такое? – требовательно спросила Савин.

Если уж кто-то и должен был плакать, то она полагала, что право первенства должно принадлежать ей. Она почти не спала с тех пор, как ее арестовали. Кажется, только беспощадно зашнурованный корсет держал ее в выпрямленном положении.

– Когда все это случилось… в смысле, Великая Перемена… – Нижняя губа Фриды затряслась, потом слова полились потоком. – Я думала, будто это что-то хорошее! И сперва ведь так и было, всеобщая свобода и все такое, и все ходили такие счастливые… Но потом… – Она устремила взгляд в угол, ее глаза наполнились слезами. – Потом… во имя Судеб, госпожа, простите меня!

Первым побуждением Савин было дать ей пощечину. Будет везением, если сама она доживет до заката, так что ей не особенно хотелось провести оставшиеся часы, утешая свою горничную. Как же ей не хватало Зури! Та-то никогда не плакала. Даже когда ее тащили прочь в наморднике. «Но мы должны работать с теми орудиями, которые у нас есть», – как любил повторять ее отец. Подавив свой гнев, она мягко положила руку Фриде на плечо.

– Мне не за что тебя прощать, – сказала она, сделав над собой усилие. – Возможно, из этого и могло выйти что-то хорошее. Должно было выйти… И я больше не госпожа, просто гражданка. Именно это я и хочу, чтобы люди во мне увидели.

Фрида шмыгнула носом, втягивая слезы, и подняла пудреницу.

– Давайте я припудрю ваш шрам…

– Ни в коем случае, – отозвалась Савин, глядясь в зеркало. Кривой и розовый, он пересекал ее лоб и скрывался в коротко остриженных волосах. – Достань румяна. Надо его немного выделить. Пусть они видят, что я знаю, что такое боль. Мы больше не имеем ничего общего с Савин дан Глоктой, наводившей ужас на светские салоны, понимаешь? Пускай они судят Любимицу трущоб!

– Это? – спросила Метелло, поднимая одно из ее платьев для кормления, простое и белое.

– Превосходно!

Тяжелый стук в дверь вызвал у нее новый прилив тошнотворного ужаса.

– Гуннар Броуд, – донесся снаружи грубый голос.

– Сказать ему, что вы одеваетесь? – прошептала Фрида.

Савин снова прижала руку к животу. Снова задушила свой страх. Преимущество встречи со смертью состоит в том, что соображения приличий перестают играть такую уж важную роль. Она ответила, повысив голос, чтобы ее было слышно за дверью:

– Когда Гуннар Броуд спас мою жизнь в Вальбеке, Фрида, меня, полуголую, преследовала разъяренная толпа. Сомневаюсь, что вид моей нижней юбки его шокирует. К тому же у него все равно есть ключ.

Дверная ручка повернулась, дверь распахнулась, и на пороге возник Броуд – огромный, в доспехах, с красными глазами. Он тяжело шагнул в комнату. Бросил хмурый взгляд на детей. Бросил хмурый взгляд на Фриду (та съежилась за туалетным столиком). Бросил хмурый взгляд на Савин. Он выглядел больным, пьяным, разъяренным и сентиментальным одновременно. Самый настоящий сжигатель. Словно он не мог решить, просить у нее прощения или ударить ее кулаком в лицо.

– Вам остался один час, – проговорил он, поворачиваясь обратно к двери.

– Благодарю за напоминание. Кстати, у меня для тебя кое-что есть, – Савин протянула ему листок сложенной бумаги. – От Лидди.

Его безжизненное лицо дернулось при звуке этого имени.

– Лидди не умеет писать.

– Я думаю, что это написала Май. Оно пришло с почтой от матери Лео.

Броуд подвигал челюстью, не сводя с письма налитых кровью глаз. Его рука, протянутая к нему, застыла на полдороге.

– Что там написано?

– Не говори глупостей, Гуннар! Я не читаю писем, адресованных не мне. Право слово, ты еще скажи, что Зури действительно ест людей!

Она небрежно вложила письмо в его ладонь и повернулась обратно к своей пудренице, но продолжала следить за ним в зеркале. Несколько долгих мгновений он стоял, уставившись на листок бумаги в своей руке, потом очень медленно подошел к двери, переступил порог и очень медленно затворил ее за собой. Савин стиснула зубы и сжала дрожащий кулак. Может быть, ей и суждено полететь с Цепной башни – видят Судьбы, все шансы были против нее, – но она не дастся без борьбы!

Фрида склонилась над одной из кроваток, нежно воркуя с Гародом.

– Хотите, чтобы я присмотрела за детьми? – На ее глаза уже снова наворачивались слезы. – В смысле… пока вы будете в суде…

– Возможно, тебе придется присматривать за ними… – у Савин внезапно пропал голос, и ей пришлось прочистить горло, – после того, как мне вынесут приговор.

Лучше было сказать так, чем «если». Она не осмеливалась сказать «если».

– Но пока этого не случится – в суде, на скамье подсудимых… они будут со мной.

Это был не суд – это было представление. А уж Савин-то знала, как устроить хорошее представление. Никто не знал это лучше нее.

* * *

Адуя скрывалась за возвышением, но огромное облако висящего над ней дыма было видно за несколько миль.