– Ну-ну, послушай. Все совсем не так, как кажется.

– Не так? – Шев медленным движением повернула лист на столе. – Потому что из этого кажется, что ты находишься в очень тесных отношениях с Хоральдом и его семейством и вся эта гов…ная затея – твое изобретение.

Каркольф слегка улыбнулась. Не без смущения. Как маленький ребенок, застигнутый родителями с перемазанной вареньем рожицей.

– Ну, если… может быть, и так.

Снова Шев стояла неподвижно и смотрела. Старый скрипач, обосновавшийся на площади, выбрал именно этот момент, чтобы ударить по струнам и завести жалобную мелодию, но сейчас Шев совершенно не хотелось танцевать под нее, а уж смеяться над музыкантом – еще меньше. Эта музыка казалась ей самым подходящим аккомпанементом к краху ее мелкого жалкого самообмана. Боже, ну зачем она так настойчиво требовала от людей того, что они никак не могли ей дать, притом что об этом она сама знала лучше всех? Зачем она так настойчиво старалась вновь и вновь повторять одни и те же ошибки? Почему она каждый раз так легко поддается на обман?

Потому что она сама рада обманываться.

Старый северянин с фермы близ Честной сделки любил повторять, что надо, дескать, реально смотреть на жизнь. Реально смотреть. А она опиралась на плетень, грызла травинку и рассеянно кивала. И все же, сколько она ни повидала, сколько ни перенесла, она до сих пор остается самой далекой от реальности дурой во всем Земном круге.

– Шеведайя, послушай… – голос Каркольф звучал очень ровно, и спокойно, и убедительно – так политик мог бы объяснять народу свои великие планы. – Я понимаю, что тебе может казаться, будто тебя слегка обманули.

– Слегка? – пискнула Шев, не веря своим ушам и от волнения не владея голосом.

– Я всего лишь хотела, – Каркольф опустила глаза, толкнула большим пальцем ноги погнутую чайную ложку и, снова подняв голову, робко взглянула из-под трепещущих ресниц, примеряя на себя на сей раз образ невинной юной невесты, – узнать, чему ты придаешь значение.

Глаза Шев раскрылись еще шире. Они определенно уже выкатывались из орбит.

– Так значит… это была, всего лишь мать ее, проверка чувств?

– Нет! Ну ладно, да. Я хотела выяснить, есть ли у нас с тобой… что-нибудь прочное, только и всего. Но получилось неаккуратно.

– Да как же это могло получиться аккуратно?

– Но ты его прошла! И даже намного больше того! – Каркольф шагнула вперед. Боже, эта походка!.. – Ты явилась за мною. Я не могла поверить, что такое возможно. Мой герой, да? Героиня! Что угодно.

– Ты могла бы просто спросить!

Каркольф с трагической миной на лице подошла еще ближе.

– Но… знаешь ли… в постели люди часто обещают такое, что потом вряд ли согласятся выполнять…

– Я, кажется, начинаю что-то понимать во всем этом г…не!

Брови Каркольф сошлись на переносице. Раздражительная мать, глубоко недовольная тем, что дочь никак не желает отказаться от своего заскока.

– Послушай, я понимаю, что эта ночь выдалась тяжелой, но, в конце концов, все для всех закончилось хорошо. Ты в расчете с Хоральдом, я в расчете с Хоральдом, и мы можем…

Шев почувствовала резкий ледяной спазм в животе.

– Постой, что значит ты в расчете с Хоральдом?

– Ну… – На лице Каркольф мелькнула тень недовольства тем, что она позволила себе проговориться, но тут же она принялась хлопать в ладоши, как цирковой фокусник, отвлекающий внимание зрителей от подготовки трюка. – Так уж получилось, что за мной тоже был небольшой должок, а он был в долгу перед верховной жрицей, так что, сама понимаешь, рука руку моет – мы помогли друг другу разобраться с трудностями. Это же истинно стирийский подход, правда ведь, Шев? Но дело не…

– Значит, ты продала мою подругу, чтобы заплатить свой долг?

Если Шев рассчитывала, что Каркольф от стыда сдуется, как проткнутый бурдюк, то она ошибалась.

– Джавра – это же погибель всему! – Каркольф подошла еще ближе и наставительно воздела перст. – Все время, пока она находилась здесь, тебе грозила опасность снова ввергнуться в ее безумие, как это раз за разом случалось с тобой! Тебе было необходимо избавиться от нее. Нам было необходимо. Это твои слова, которые ты говорила в этой самой комнате!

Шев скривилась.

– Но я же вовсе не этого хотела! В смысле я хотела этого, но совсем не так…

– А как иначе? – осведомилась Каркольф. – Ведь ты сама ни за что не решилась бы на это. И сейчас прекрасно все понимаешь. И тогда понимала. И потому сказала мне. А мне пришлось сделать это ради тебя.

– Значит… Значит, ты оказала мне добрую услугу?

– Полагаю, что да. – Каркольф подошла вплотную. Честная, скромная… прямо торговец, предлагающий тебе самую лучшую сделку всей твоей жизни. – И еще я полагаю, что, когда у тебя будет время подумать обо всем этом… ты согласишься со мною.

Она улыбнулась, глядя сверху вниз; даже сейчас, босиком, она была выше ростом, чем Шев. Улыбка победительницы. Выигравшей в споре. Доказавшей свою правоту.

Приняв испуганное молчание за согласие, она протянула руки и взяла лицо Шев в ладони. Заботливая любовница, думающая только о счастье своей партнерши.

– Только ты и я, – прошептала она, наклоняясь вплотную. – Лучше, чем прежде.

Каркольф присосалась к верхней губе Шев. Потом прикусила зубами нижнюю, оттянула, почти до боли, и отпустила. Послышался чуть слышный шлепок. Голову Шев заполнил тот самый аромат, но в нем больше не было сладости. Только кислятина. Резкая. Тошнотворная.

– А теперь позволь мне одеться, и мы отправимся забавляться.

– Забава – твое второе имя, – прошептала Шев, больше всего желая оттолкнуть ее. Оттолкнуть, а потом еще как следует врезать кулаком в лицо.

Шев не очень-то любила быть честной сама с собой. Да и кто это любит? Но если она позволила себе хотя бы на мгновение ощутить боль, то причиной ее было вовсе не предательство Каркольф. Тот, кто носит за пазухой змею, не должен удивляться, когда она кусает тебя. Дело было в том, что Шев вдруг осознала: нет под самодовольной улыбчивой маской Каркольф никакой тайной сущности. Там всего лишь следующая маска, а потом еще одна и еще. Для каждой из ролей, какие ей понадобится играть. Дающие ей все, чего она захочет. Если у Каркольф и есть какая-то потаенная сущность, то она тверда и неуязвима, как кремень.

У нее не имелось первого имени, которое можно было бы узнать.

Всего несколько часов назад Шев с готовностью убивала ради этой женщины. Сама готова была умереть ради нее. Сейчас же она не испытывали ни любви, ни вожделения, ни даже сильного гнева. Лишь печаль. Печаль, разбитость и сильное, очень сильное разочарование.

Она заставила себя улыбнуться.

– Ладно. – Она заставила себя положить ладонь на щеку Каркольф и заправить за ухо прядь ее золотых волос. – Одевайся. Но обещаю, что это понадобится ненадолго.

– Ох, обещания всегда приводят меня в трепет. – Каркольф мазнула кончиком пальца по носу Шев. – Я никогда не знаю, можно ли им верить.

– Это ведь тебе нужно лгать, чтобы жить. Я всего лишь ворую.

Каркольф, как всегда прекрасная и спокойная, улыбнулась ей от двери спальни.

– Совершенно верно.

Как только она скрылась из виду, Шев подхватила сумку и вышла из квартиры.

Она даже не стала закрывать за собой дверь.

Освобождение!

Предуведомление издателя

Листы бумаги, на которых был записан этот фрагмент, измятые, покрытые пятнами различного происхождения и чуть ли не протертые насквозь, были найдены после смерти в возрасте восьмидесяти пяти лет прославленного биографа, эпикурейца и поэта Спиллиона Суорбрека (библиография его трудов поражает своим объемом, однако среди них следует особо выделить восемнадцатитомную «Жизнь Даба Свита, грозы дикого Пограничья» и книгу «Великая герцогиня злодеяния», представляющую собой эпическую поэму, в которой романтически переосмысливается биография Монцкарро Муркатто), в его старом ботинке, где они затыкали дыру в подошве.

Факт? Игра воображения? Сатира? Источники происхождения и предназначение рукописи остаются совершеннейшей загадкой, однако ее все же впервые опубликовали, причем вместе с эксцентричным комментарием, написанным иным почерком, не похожим на витиеватый, с резким наклоном почерк автора. Умозаключение читателя? Оценка критика? Вердикт издателя? Об этом судить вам и только вам, дорогой читатель…



Настоящий правдивый отчет очевидца об освобождении города Эверстока из-под власти закоренелых мятежников силами Роты Щедрой руки под командованием прославленного Никомо Коски составлен вашим покорнейшим слугой Спиллионом Суорбреком.



Эверсток, лето 590 года



Что могу я изложить посредством своего недостойного пера касательно этого великого сердца, этого надежного друга, этой видной собою персоны, этого неустрашимого исследователя, достойного государственного деятеля, бесподобного фехтовальщика, прославленного дамского угодника, а также, по случаю, капитана-морехода, известного скульптора-любителя, признанного знатока искусства, непревзойденного пловца на короткие дистанции и воина-поэта, знаменитого солдата удачи Никомо Коски?

Он был человеком великих достоинств, наделен был экстраординарными способностями, как умственными, так и физическими, острым умом и способностью немедленно приступить к делу походил на лисицу, но при этом был наделен милосердной кротостью, коей позавидовала бы даже нежная голубка. Он был щедрым другом, всегда готовым посмеяться и снисходительным к ошибкам, но и неумолимым врагом; его равно любили и страшились по всему Земному кругу, где не существовало неведомых ему земель. И все же, невзирая на великие его достижения, коих хватило бы, чтоб заполнить жизнеописания пяти выдающихся персон, не имелось в нем ни следа чванства или тщеславия, и он всегда стремился достигать большего, делать лучше, целиться выше, и, хотя его командование в ходе нескольких дюжин победоносных кампаний было по большей части безупречным, он нередко терзался тем, что воспринималось им как раскаяние и разочарование в былом. «Раскаяние, – как он однажды сказал сему недостойному хроникеру, – отчетливо запечатленное на его благородном лике вкупе с бесконечной скорбью, – это цена моей профессии».

Хоть в то время, когда я имел счастье быть знакомым с ним, его возраст уже вплотную приблизился к шестидесяти годам, он не выказывал никаких признаков дряхлости. Благодаря тому что он провел всю жизнь в седле, дыша свежим воздухом, и не был рабом низменных привычек, он выглядел не старше бодрого атлета от силы тридцати семи лет от роду, с густой шевелюрой черных и блестящих, как вороново крыло, волос, которая впору пришлась бы шестнадцатилетнему юноше. Согласно мнениям особ женского пола – нежные создания! – суждению коих следует доверять куда более, нежели мнению вашего скромного слуги, он был наделен красивым и благообразным лицом и редкостным телосложением и за долгую жизнь нисколько не утратил силы и красоты мышц. Он мог употреблять спиртное, но редко и лишь в крайне незначительных количествах, ибо отвратительные проявления безнравственности, творимые пьяными солдатами по отношению к невинным обывателям, чему он за свою долгую карьеру неоднократно бывал свидетелем, были ужасны, и он однажды сказал мне: «Нет дьявола, более опасного для солдата, нежели тот, что обитает в бутылке».

По случайному стечению обстоятельств те подробности, о коих я намерен повествовать и кои весьма достойно живописуют персону сего мужа, Никомо Коски, и его Роты Щедрой руки, были использованы достопочтенным слугой Его Августейшего Величества наставником Пайком, дабы искоренить главарей злодейского мятежа в Старикленде, вылившегося в ужасающую бойню в Ростоде. Для сего справедливого дела Рота, насчитывавшая тогда около пяти сотен храбрецов, была призвана к присяге, а будучи призванными к присяге, эти достойные воины должны были либо достичь цели, либо сложить головы в стремлении к этой цели. Возможно, до ваших ушей, благосклонные читатели, доходили недружелюбные рассказы о неверности наемников? Отриньте подобные мысли, дорогие читатели, во всяком случае, если речь идет о счастливом братстве, возглавляемом прославленным Никомо Коской! Ибо эти люди, пусть они и родились под разными небесами, говорили на разных языках, приходили из близких и дальних стран, с гор и из низин, представляли собой все цвета кожи и все верования, кои можно сыскать в Земном круге, были столь преданы и верны друг другу, равно как и тем, кому клялись служить, как любая сплоченная крестьянская община. После того как стряпчий Роты составлял бумагу о найме и благородный Коска ставил на ней свою витиеватую подпись, все они как один отрешались от иных соображений и брались за выполнение задачи, на кою подрядились, столь же рьяно, сколь рыцари-телохранители защищают августейшую персону Его королевского Величества, и никакие уговоры, никакие обещания золотых гор, титулов или земельных владений, никакие награды от земных владык или богов не могли увести их с пути выполнения принятых обязательств.

Город Эверсток был одним из поселений землепроходцев, которые, подобно сорной траве, укореняющейся в каменистой почве, бурно росли на погрязших в беззаконии землях Ближней страны, близ границ, до коих доходит цивилизация Союза. Умело выстроенный из мощных бревен, он хотя не мог похвастаться украшениями, зато был удачно расположен, хорошо спланирован и опрятен и обнесен крепкой оградой для защиты от ужасных духолюдов, которые несколько лет назад почти поголовно вырезали беззащитных поселенцев.

Именно в сторону этого привлекательного с виду и еще недавно вполне мирного поселения и был устремлен пронзительный взгляд Коски, насупившего изрезанный морщинами лоб в глубоком размышлении и справедливом негодовании.

– Мятежники засели в городе, и там их, по меньшей мере, сотня человек, – сказал, спрыгнув со взмыленного скакуна, капитан Димбик: золотистые кудри рассыпались по его широким плечам. В прошлом он был офицером армии Его Величества, но питал столь сильное пристрастие к приключениям, что после подписания мира со свирепыми северянами вскоре подал в отставку, чтобы поискать новых тревог на западе, для коего еще не существовало карт. – Эти гнусные предатели взяли местных жителей в заложники, ежечасно избивают ни в чем не повинных людей и грозятся перебить женщин и детей, если кто-нибудь попытается избавить город от их гнета.

– Это люди или чудовища? – возмущенно осведомился капитан Брачьо, весьма культурный благородный стириец чрезвычайно высокого происхождения, поджарый, стройный и отмеченный шрамом от старой раны на лбу, придававшим его добродушному лицу обманчивое выражение гнева.

– Придется мне идти туда самому, будь они неладны! – Великолепные усы Коски тряслись от праведного негодования, а сверкающие глаза, казалось, готовы были извергнуть пламя на оскверненное поселение. – И договариваться об освобождении заложников. Я не могу допустить неудачи. Если пострадает хоть один невинный человек, будь то мужчина, женщина или ребенок… – И, должен сознаться, при одной лишь мысли о несчастной участи малых сих по его щеке сбежала скупая мужская слеза. – Моя хрупкая совесть не вынесет такого бремени. Я недвусмысленно дам понять мятежникам, что…

– Нет! – прервал его инквизитор Лорсен, представитель главного нанимателя и куратор всей миссии, для которой была нанята бравая Рота. – Генерал Коска, ваше стремление избежать кровопролития делает вам большую честь, но, увы, нельзя надеяться на то, что эти подлые мятежники будут следовать правилам войны. Бессмысленно ждать от них проявления присущего вам возвышенного благородства души, и я даже слышать не хочу о том, чтобы вы отдали себя в их руки. Ни я, ни Союз, ни весь мир не могут позволить себе лишиться сторонника, многократно и в прошлом, и сегодня, доказывавшего свою незаменимость. За вашей спиной целая рота из отважных и добродетельных людей, готовых выполнить любой ваш приказ, и каждый из них, не сомневаюсь, более чем охотно рискнет жизнью, если это может пойти на пользу беспомощным. Позвольте одному из них отправиться с этой высокой целью. Я сам, мой командир наставник Пайк, его командир архилектор и, конечно же, его повелитель, Его Августейшее Величество Высокий король Союза, и тут все присутствовавшие, даже те, кто не принадлежал к этой великой нации, с глубоким почтением склонили головы, невзирая на все множество забот, без сомнения, будем глубоко сожалеть о каждой утраченной попусту человеческой жизни.

Во время этой вдохновенной речи вперед один за другим выходили добровольцы, жаждущие взять в свои сильные руки это благородное дело. Коска вытер вторую скупую мужскую слезу, простер руки к соратникам и возгласил: «Дети мои! Мои храбрые дети!» – и прижал мощные ладони к своей благородной груди, благодаря их, равно как и Судьбу, поставившую его во главе столь замечательных людей.

Взгляд великого человека остановился на Суфине, многоопытном разведчике родом из Канты, но высокого роста и величественного облика, без сомнения, одном из тех, кто предпочел покинуть родину, но не подчиниться тирании гуркского императора, отважном муже, смеявшемся над опасностью почти так же громко, как и сам капитан-генерал.

– Передайте мятежникам, что мы обещаем им достойное обращение, если они освободят людей, которых трусливо захватили в заложники, и сдадутся на милость правосудия Его Величества, – сказал инквизитор Лорсен.

– И предупредите, что, если с голов заложников упадет хоть один волос, они ощутят на себе всю мощь моего гнева, – добавил Коска. – Сделайте это для меня, Суфин, и я награжу вас.

– Сэр, мне не нужно иной награды, кроме вашего уважения, – ответил разведчик, и командир с воином обнялись. Взяв с собой стряпчего Роты, коему надлежало зафиксировать условия капитуляции, храбрый Суфин отправился в долгий путь по безлюдному, поросшему густой травой склону холма к вражескому бастиону; через некоторое время они заметили его, и вскоре тяжелые ворота плотно закрылись за ним.

Рота в зловещем молчании ожидала, чем кончатся переговоры Суфина; все надеялись на их успешный исход и в то же время были готовы к кровопролитию. Никогда больше вашему смиренному наблюдателю не доводилось испытывать столь тягостного времяпрепровождения. Ветерок преспокойно шелестел в траве и кронах деревьев, беззаботные птахи распевали на ветвях свои утренние песни, но все, кто находился там, пребывали в состоянии крайнего нервного напряжения.

Все, кроме одного!

– Ах это затишье перед боем!.. – проговорил Коска, простершийся в высокой траве на холме над городом, как лев, готовящийся к прыжку. Глаза его блестели, а мощные кулаки сжимались и разжимались в предвкушении предстоящего дела. – Сладостный покой, предшествующий железной буре! Может, человеку и не следовало бы рваться к такой работе, как наша, но как же это возбуждает! У меня всегда каждая жилочка трепещет! Суорбек, вам знакомо это ощущение?

Ваш покорный слуга вынужден в данном вопросе проявить понятную, вероятно, скромность, ибо и тогда, и сейчас он мог дать лишь отрицательный ответ. Как-никак я не обладал сколько-нибудь значительным опытом, владел оружием весьма посредственно и не имел природной невосприимчивости к страху, коей отличался капитан-генерал. Но ведь это был не кто-нибудь, а сам Никомо Коска, хохотавший в лицо страху!

Но в тот момент из его красиво очерченных губ вырвался отнюдь не хохот.

– Что-то неладно, – пробормотал он через некоторое время, и все немедля изготовились к действию. Его люди по долгому опыту знали, что Никомо Коска был наделен особым, почти магическим чутьем на опасность, шестым чувством, если угодно, далеко выходящим за пределы восприимчивости обычного человека. Не могу судить, воспитал ли Коска это чувство в ходе своей продолжительной и зачастую болезненной практики, или это был его врожденный талант, но ваш скромный обозреватель имел возможность несколько раз наблюдать его проявления и ни в коем случае не решился бы отрицать его истинную действенность. С ловкостью акробата вскочив на ноги и мгновением позже оказавшись в позолоченном седле – насколько я понял, это был дар великой герцогини Сефелины Осприйской после знаменитой победы в Островной битве, которую одержал для нее Коска, – капитан-генерал прогремел:

– К оружию!

В мгновение ока несколько двадцаток воинов оказались в седлах и помчались вниз по склону холма к Эверстоку, оглашая живописную долину гулкими яростными боевыми кличами. Поданный при помощи зеркала сигнал подвиг другой отряд, скрытно расположившийся в лесу по другую сторону поселения, начать атаку одновременно с первым, так что ни у одного мятежника не осталось шанса ускользнуть из этих сокрушительных клещей. В сражении Рота действовала слаженно, аккуратно и точно, как драгоценные часы, мастером-часовщиком которых был Коска, а каждый из пятисот человек занимал в этой огромной машине точно определенное для него место.

Сколько раз могло стукнуть сердце в груди, пока лошади мчались во весь опор к ограде городка? Не могу точно назвать количество ударов, но их, определенно, было немного! Сколько еще времени потребовалось неустрашимым воинам из Роты, чтобы ворваться в укрепление, подавив нерешительное сопротивление на стенах? Вряд ли больше! Я не стану слишком сильно углубляться в достойные прискорбия подробности последовавшей битвы по той причине, что ваш скромный обозреватель, опасаясь за собственную жизнь, держался в известном отдалении от самых горячих точек боя, равно как и потому, что следует щадить деликатность чувств тех дам, коим доведется читать сии записки, и не в последнюю очередь потому, что описание подобного зверского сражения, удар за ударом, плохо соответствует потребностям культурного читателя.

Позвольте мне лишь заметить, что я наблюдал действия капитан-генерала в бою, и тот человек, что с друзьями был кроток и ласков, как котенок, перед лицом врага превращался в тигра и даже превосходил сего зверя! Никто не мог сравниться с ним в быстроте и меткости метания ножей, равно как и в смертоносном искусстве фехтования! В одном из эпизодов сражения, который ваш обозреватель наблюдал собственными глазами, один выпад сверкающего клинка Коски сразил сразу двоих противников! Проткнул насквозь. Нет! Прошил. Нет! Я бы сказал, что насадил два куска корчащегося мяса, как гуркский мясник насаживает мясо на вертел, дабы зажарить над огнем. Потоки крови пропитали разглаженный ветром песок на улицах, мятежники, из распоротых животов которых вываливались все еще трепещущие внутренности, валялись и стенали, захлебываясь в собственной крови или жалким женоподобным визгом умоляя о пощаде, которую никто не давал. Им разматывали кишки вдоль улиц, выкалывали глаза, сгустки их мозгов облепили плетни, дабы стать кормом для мух. Неумолимая сталь жестоко расчленяла тела, предоставляя содержимое животов в виде комков шевелящихся кишок заботам безжалостной пыли! О, такова отвратительная правда войны, от подробного описания коей мы, цивилизованные люди, не должны отворачиваться, хотя оно и заставляет нас содрогаться от ужаса!

– Мы должны защитить жителей! – прогремел, заглушая шум битвы, капитан Джубаир, который, хотя и родился в Гуркхуле и был средоточием всех предрассудков, свойственных его нации, научился у Коски милосердию и снисходительности к слабым, совершенно чуждым его темнокожей расе. Простой разум этого обычно доброго и заботливого гиганта сейчас пылал гневом из-за того, что беспомощные обыватели подвергаются серьезной опасности, и он дрался как разъяренный слон.

Хотя обозревателю и показалось, что прошла целая вечность, праведная ярость Роты была столь пылкой, что битва явила собой лишь ряд ужасающих эпизодов; вероломные мятежники были полностью окружены, разбиты и преданы мечу – о счастливый шанс и доказательство справедливости дела, за кое стояла Рота, – без единого раненого с ее стороны. Коска обрушил возмездие на презренный сброд с такой ужасающей скоростью – не быстрее яростная буря полосует землю слепящими молниями, – что те не успели даже приступить к обещанному истреблению заложников, и драгоценные заложники, все до одного, были освобождены от уз и, улыбаясь, счастливо воссоединились со своими изнемогавшими от слез родными.

Существовала еще одна опасная угроза совсем иного рода, ибо кровь воинов кипела на огне битвы, и нельзя было исключить, что кое-кто из них, спокойный и сдержанный, как агнец, при более благоприятных обстоятельствах может забыться и устремиться на поиски добычи. Но Коска вскочил в подвернувшийся фургон и столь мощным гласом – и столь ласковыми словами – призвал всех к спокойствию, что Рота тут же вернулась к дисциплине, подобающей цивилизованным людям.

– Я скорее предпочту, чтобы мы ушли отсюда голодными, – заявил своим солдатам достойный генерал, – нежели допущу ущерб имуществу сих добрых людей, кои могут в грядущие времена провозгласить себя подданными Его Августейшего Величества Высокого короля Союза!

И Рота как один человек разразилась восторженными криками одобрения. Один скромный воин, терзаемый муками совести, вернул лукошко с яйцами доброй домохозяйке, из чьего курятника скрытно изъял их, сопроводив сей поступок изъяснениями глубочайшего раскаяния и слезами искреннего стыда, но она все же уговорила его оставить эти яйца себе и, более того, убедила благородных и голодных воинов Роты забрать все яйца, кои наличествовали в ее хозяйстве, и от всей души, исполненной благодарности, воздевая к небу сложенные вместе хрупкие руки, вознесла хвалу королю и его верному и прилежному слуге его преосвященству архилектору за избавление ее самое и ее соседей от тирании и беззастенчивого грабежа, кои осуществляли гнусные мятежники.

Ваш скромный слуга должен признаться, что и сам утирал слезы, когда среди мертвых отыскали труп благородного Суфина. Его сотоварищи не скрывали мужественной скорби и проливали реки слез, сопровождая их воспоминаниями о высоких достоинствах покойного. И, как и всегда и во всем, Никомо Коска был здесь первым среди своих соратников.

– О, славный Суфин! – провозгласил генерал, ударяя себя в окровавленный нагрудник кирасы. – О, надежный друг с благородным сердцем! Скорбь о твоем самопожертвовании будет терзать меня до смертного часа!

Отважный разведчик сражался как герой под не защитившим его флагом парламентера и убил более дюжины малодушных мятежников, но все же они одолели его. Подле его изрубленного тела нашли кошель со старинными монетами, который тут же передали капитан-генералу.

– Составьте опись этих монет, сержант Балагур, – приказал Коска.

– Я пересчитаю их, – почтительно кивнув, ответил верный сподвижник Коски.

– С ними поступят согласно нашему Правилу четвертей! Одна четверть будет поделена между нашими бравыми вояками в знак признания их сегодняшнего героизма! Вторую нужно передать искусному ваятелю, дабы он создал неподвластный времени монумент в память нашего славного Суфина! Третью потратим на закупку припасов у местных жителей, а последнюю, четвертую, передадим им же на возмещение ущерба, причиненного мятежниками, и основание приюта для детей, осиротевших по их вине!

И снова из глоток наемников вырвались крики восторженного одобрения, ибо, хотя многие из них имели простонародное происхождение, все они отличались высотой духа, и низкая алчность, чуждая их прекрасным натурам, всегда занимала последнее место среди их побудительных мотивов. Не теряя время даром, они взялись за работу, дабы привести поселок в его прежнее благообразное состояние, погасили пожары, разожженные мятежниками в их бессильной ярости, и устранили повреждения, полученные строениями и общественными пространствами за время оккупации.

Выше я уже отмечал, что трудно было представить себе более надежного друга, но он мог быть также и непримиримым врагом и без жалости карал негодяев и подлецов. Без гордости, но и без стыда я сообщаю, что несколько отрубленных голов самых закоренелых в злодействе зачинщиков мятежа были выставлены над воротами в качестве устрашающего напоминания и предостережения от подобных намерений. Никто не получил ни малейшего удовольствия от сего ужасного деяния, но ведь сие происходило в Ближней стране, далеко за пределами цивилизованного мира и вне юрисдикции Союза или даже Империи, если можно применить это высокое понятие к сей погрязшей в невежестве нации. Умудренный богатейшим опытом Коска преподал злоумышленникам этот жестокий урок, чтобы избежать куда более крупных кровопролитий в дальнейшем. Такова ужасная арифметика войны.

– Мы должны быть милосердны, если для этого выпадает хоть малейшая возможность, – заявил мудрый и справедливый полководец. – Обязаны! – И он с силой стукнул могучим кулаком по несокрушимой ладони. – Но приходится с горечью констатировать, что всеобъемлющего милосердия мы не можем себе позволить. – Он возвел очи горе, туда, где над городской стеной вздымались с ужасающе равнодушными лицами эти ужасные предупреждения, уже привлекавшие к себе внимание окрестных птиц. – Головы на копьях, – произнес он и сам покачал головой. – Ужасный, прискорбный, но, увы, необходимый обычай.

– Ваша сдержанность, генерал, достойна всяческого уважения, – заметил почтенный инквизитор Лорсен. – Инквизиция Его Величества настоятельно требует сурового наказания виновных и всемерной защиты невинных.

Местные жители умоляли Коску остаться у них, подносили ему цветы и даже предлагали золото, дабы склонить его на это, но он отказался.

– В Ближней стране есть и другие города, стенающие под гнетом мятежников, – сказал он. – Я не могу позволить себе отдыхать, пока не достигнута благородная цель, поставленная наставником Пайком, и предатель и мятежник Контус не передан в цепях в руки инквизиции, дабы дожидаться королевского правосудия.

– Но почему бы вам, генерал Коска, и вашим людям не согласиться провести у нас хотя бы ночь в тишине и покое? – спросил городской голова. – Или хотя бы веселый часок. Неужели триумфальным освобождением нашего скромного городка вы не завершили определенный этап своих трудов?

– Премного благодарен вам, – ответствовал великий человек, положив ему на плечо тяжелую руку, – но я и так позволил себе чересчур много тишины и покоя. – Прославленный солдат удачи Никомо Коска покрутил кончики напомаженных усов между большим и указательным пальцами и обратил всевидящий взгляд к западному горизонту. – Если за сорок лет, что я воюю, мне и удалось чему-то научиться, так это тому, что благие дела… не имеют завершения.

По мне, так вышло терпимо, хоть я и ожидал большего. Безвкусно. Банально. Я всей душой за реализм, когда он уместен, за освещение фактов и все такое, но столь холодное изложение наверняка не заставит читателя разинуть рот от восторга. Разве я не говорил тебе, что писать можно как угодно, только не скучно?

Суорбек, умоляю тебя, перепиши все это! Больше героизма, больше блеска, больше крови в описании операции, и добавь чего-нибудь невероятного! Больше жестокости и всяческих злодейств со стороны мятежников! Где хотя бы одна-две спасенные девушки? Постарайся уж! Вложи хоть немного огня!

И не сочти за труд, вычеркни упоминание об этом треклятом стряпчем. Вообще выброси этого лживого предателя из всех записей!

И, конечно, «Капитан-Генерал» всюду пиши с заглавных букв.

А кому сейчас легко?

Сипани, весна 592 года



Она ненавидела Сипани.

Гнусные туманы, застилающие глаза, и гнусную хлюпающую воду, и гнусный вездесущий запах гнили. Гнусные вечеринки, и маски, и попойки. Забавы: все беспрестанно забавляются или, по меньшей мере, делают вид, будто забавляются. А гнусные людишки гнуснее всего. Сплошные подонки, все до одного – что мужчины, что женщины, что дети. Лжецы и глупцы все до одного.

Каркольф ненавидела Сипани. И все же снова оказалась здесь. И кто же – невольно подумала она – в итоге глупец-то?

Впереди, в тумане, раскатился взрыв визгливого смеха, и она, стиснув ладонью рукоять меча, скользнула во тьму ближайшего парадного. Хороший курьер не доверяет никому, а Каркольф была лучшей из лучших, но в Сипани она доверяла… менее чем никому.

Из мглы показалась очередная кучка искателей развлечений. Мужчина в маске, изображавшей луну, указывал пальцем на женщину, пьяную настолько, что она не могла толком удерживать равновесие на своих высоких каблуках и то и дело падала. Все хохотали, один хлопал в ладоши, так что развевались кружевные манжеты, как будто напиться до такой степени, что не способен устоять на ногах, очень смешно. Каркольф закатила глаза и попыталась утешиться мыслью, что эти люди на самом деле ненавидят все это точно так же, как ненавидела она, в тех случаях, когда пыталась позабавиться.

Каркольф, одиноко стоявшая в непроглядной темноте парадного, поморщилась. Проклятие, ей остро требовался отпуск. Слово «забава» как-никак было ее вторым именем. И что же? Она превращается в тухлую воблу. Вернее говоря, уже превратилась, а сейчас делается еще хуже. Становится одной из тех людей, которые презирают весь мир. Неужто из нее получается подобие ее папаши, чтоб ему ни дна, ни покрышки?

– Что угодно, только не это, – чуть слышно поворчала она себе под нос.

Как только гуляки скрылись в ночи, она выскочила из своего кратковременного убежища и двинулась дальше – не слишком быстро, но и не слишком медленно, беззвучно ступая мягкими подметками по сырой брусчатке и надвинув ничем не примечательный капюшон так, чтобы не вызывать в нем подозрений и чтобы казалось, будто человеку в общем-то есть что скрывать, но, кроме него, эти тайны никому не интересны. Таких в Сипани было более чем достаточно.

Где-то западнее должна мчаться по широким проспектам ее бронированная карета, высекая ободьями колес искры из мостовой на мостах; шарахаются в стороны испуганные прохожие, кучер хлещет лошадей по взмыленным бокам, следом, сверкая влажными от тумана доспехами в свете уличных фонарей, скачет дюжина наемных охранников. Если, конечно, люди Старателя еще не подсуетились: град стрел, визг лошадей и людей, грохот экипажа, падающего с дороги, лязг стали, и в завершение всего замо́к дорожного сейфа срывается зарядом взрывчатого порошка, алчные руки, отмахиваясь от едкого дыма, откидывают тяжелую крышку… а там пусто.

Каркольф позволила себе чуть заметно улыбнуться, погладить чуть заметную выпуклость на боку – кое-что, пришитое для сохранности к подкладке куртки.

Она велела себе собраться, сделала еще несколько шагов и спрыгнула с набережной канала, пролетела над маслянистой водой три шага, разделявшие набережную и полусгнившую баржу, палуба которой заскрипела, но выдержала, когда Каркольф, перекатившись, легко поднялась на ноги. Идти в обход, через мост Финтин, было далеко, к тому же этот путь был весьма людным и отлично просматривался, а вот эта лодка всегда была привязана здесь, в тихом темном месте, позволяя срезать изрядный крюк. Каркольф позаботилась о том, чтобы суденышко тут стояло. Она вообще старалась оставлять на волю случая как можно меньше. По своему собственному опыту она хорошо знала, что случай может оказаться настоящим подонком.

Из полумрака каюты выглянуло изрезанное морщинами лицо, окруженное клубами пара из кипящего котелка.

– Кого нелегкая носит?

– Никого. – Каркольф приветственно махнула рукой. – Так, мимоходом! – Она перепрыгнула с качающейся палубы на противоположный берег канала и скрылась в воняющем плесенью тумане. Так, мимоходом. Прямо в порт, чтобы успеть к началу отлива и отбыть в своем веселом стиле. Или хотя бы в тухлом. Где бы Каркольф ни побывала, везде она была никем. Везде и всегда: так, мимоходом.

А восточнее должен ехать в компании четверых наемников этот идиот Помбрин. Вряд ли его легко спутать с нею – усы, там, и все прочее, – однако когда он завернется в точно такой же броский плащ с капюшоном, то со спины сойдет за двойника. Этот жалкий сутенер свято уверился пустой башкой своей, что сможет выдать себя за нее и поможет ей, достойной даме, не желающей делать свою связь достоянием широкой публики, встретиться с любовником. Каркольф вздохнула. О, если бы так… Она утешилась, представив себе, как Помбрин растеряется, когда эти балбесы – Глубокий и Мелкий – выстрелом собьют его с седла, как они удивятся, увидев усы, как будут с нарастающим бешенством ощупывать и рвать его одежду и, в конце концов, несомненно, вспорют ему живот, чтобы… не найти ничего.

Каркольф снова пощупала бугорок на боку и прибавила шагу. Все это там, а она здесь, идет средним из трех маршрутов, одна, пешком, по тщательно подготовленному пути, проходящему по задворкам, узким проходам, всеми забытым проходным дворам и лестницам, через обветшавшие дворцы и многоквартирные дома, через ворота, оставленные открытыми в соответствии с тайными договоренностями, а в конце короткий переход по сточной трубе, и она окажется возле самого порта, имея еще час-другой в запасе.

И вот, покончив с этой работой, она непременно устроит себе отпуск. Она потрогала языком маленькую, но весьма болезненную язвочку, которая недавно появилась у нее во рту, на губе. Она ведь только и знает, что работу. Может быть, съездить в Адую? Навестить брата, увидеть племянников… Сколько им лет-то? М-м-м? Нет! Невестка такая лицемерная мизантропка. Из тех людей, которые обо всем на свете говорят с этакой ехидной ухмылочкой. Глядя на нее, Каркольф сразу вспоминала папашу. Может быть, братец потому и женился на этой гадкой тетке…

В сводчатую подворотню она нырнула под звуки музыки. Скрипач либо настраивал инструмент, либо совершенно не владел им. Ни то ни другое не удивило бы ее. На замшелой стене болтались, хлопая на ветру, клочья бумаги – дурно отпечатанные листовки, призывавшие сознательных граждан восстать против тирании Змеи Талинса. Каркольф усмехнулась. Граждане Талинса в большинстве предпочитали думать о том, как бы прилечь, а не восстать, а оставшихся можно было назвать как угодно, только не сознательными.

Она извернулась, чтобы немного оттянуть чересчур туго облегавшие зад брюки, но тут ничего нельзя было поделать. Интересно, сколько нужно заплатить за новую одежду, чтобы у нее не было таких грубых швов, натирающих в самых неудобных местах? Она трусила по узкой набережной давно неиспользуемого отрезка канала с застоявшейся водой, мутной от тины и разнообразного мусора, то так, то этак поддергивая брюки, но все без толку. Будь проклята дурацкая мода на облегающие брюки! Может быть, это какая-нибудь космическая кара ей за то, что она расплатилась с портным фальшивыми монетами. Но тут уж Каркольф всегда придавала гораздо больше внимания непосредственной личной выгоде, нежели вселенским карам, и потому старалась, при малейшей возможности, никому не платить. Это был для нее практически жизненный принцип, а ее отец всегда говорил, что человек должен соблюдать свои принципы…

Проклятие, похоже, она действительно превращается в собственного отца.

– Ха!

Из очередной подворотни выскочил какой-то оборванец; в полутьме тускло блеснула сталь. Инстинктивно взвизгнув, Каркольф отскочила назад, сорвала и отбросила в сторону плащ и обнажила клинок, уверенная в том, что на сей раз пришла ее смерть. Неужели Старатель сумел все же перехитрить ее? Или Глубокий и Мелкий, или наемники Куррикана… Но никто больше не появлялся на виду. Один-единственный человек, кутающийся в потрепанный грязный плащ, с непокрытыми волосами, прилипшими от сырости к бледной коже, прикрывший нижнюю часть лица потасканным шарфом, над которым виднелись налитые кровью круглые испуганные глаза.

– Кошелек или жизнь! – провозгласил он приглушенным – из-за шарфа – голосом.

Каркольф вскинула брови.

– И кому же все это так понадобилось?

Краткая пауза, во время которой тишину нарушал лишь плеск воды о камни внизу.

– Вы женщина? – В тоне грабителя прорезались чуть ли не извиняющиеся нотки.

– Если да, вы не станете меня грабить?

– Ну… э-э… – Грабитель как-то сник, но тут же вновь приободрился. – Все равно: кошелек или жизнь!

– Зачем? – поинтересовалась Каркольф.

Острие меча грабителя дрогнуло, как бы от неуверенности.

– Затем, что у меня имеется существенный долг перед… но это вас не касается!

– Нет, я имела в виду: зачем вам понадобилось предупреждать меня, вместо того чтобы тихонько пырнуть ножом, а потом обыскать труп?

Снова пауза.

– Пожалуй… я рассчитывал обойтись без насилия? Но предупреждаю, что готов на все!

Он был совершенным штафиркой. Грабитель этот, который попался у нее на пути. Случайная встреча. Вот и сомневайся после этого в том, что случай – подонок. По отношению к этому типу – наверняка.

– Да, сэр, – сказала она, – вы дерьмовый грабитель.

– Я джентльмен, мадам.

– Вы, сэр, уже мертвый джентльмен. – Каркольф шагнула вперед, подняв собственный клинок; лезвие из бритвенной стали, длиной в обычный шаг, устрашающе сверкнуло в свете лампы, падавшем из окна где-то сверху. Она никогда не давала себе труда упражняться, однако же, несмотря на это, более чем сносно владела мечом. И, конечно, с этим пентюхом ей не придется напрягаться. – Я нашинкую тебя…

Незнакомец метнулся вперед с немыслимой скоростью, лязгнула сталь, и не успела Каркольф подумать о том, что ей надо бы что-то сделать, меч вылетел из ее руки, звякнул о грязную брусчатку и, булькнув, упал в канал.

– Ах, – сказала она. Такой поворот событий менял все дело. Выходит, этот грабитель оказался не таким уж пентюхом, во всяком случае, когда дело коснулось фехтования. Это следовало учесть заранее. В Сипани ведь все не то, чем кажется.

– Давайте деньги, – потребовал он.

– Потрясающе. – Каркольф вынула кошелек и бросила его в стену, надеясь, что грабитель отвлечется и она сможет проскочить мимо. Увы, он с поразительной ловкостью поймал кошелек на лету, и острие меча вернулось на прежнее место, не позволяя Каркольф удрать. Вернулось и осторожно прикоснулось к бугорку на боку куртки.

– А что у вас… здесь?

Это и называется из огня да в полымя.

– Ничего, совершенно ничего. – Каркольф попыталась отвлечь грабителя фальшивым смешком, но этот корабль уже уплыл, и она, к великому сожалению, не находилась на его борту, точно так же, как не находилась на борту того треклятого корабля, который покачивался у причала, готовясь отплыть в Тонд. Она попыталась пальчиком отвести лезвие от груди. – А теперь, знаете ли, у меня имеется очень важное дело, так что…

Ее слова прервал негромкий треск распарываемой куртки.

Каркольф заморгала.

– О-о… – И режущая боль в ребрах. Меч, оказывается, не только куртку распорол, но и ее самое. – О-о! – Расстроенная до глубины души, она опустилась на колени; кровь сочилась между прижатыми к боку пальцами.

– О… о нет! Простите. Я, вправду… вправду не хотел повредить вам. Я хотел, всего лишь… понимаете ли…

– О! – Из разрезанного кармана выпало его содержимое, уже немного испачканное в крови Каркольф; выпало и покатилось по мостовой. Тонкий сверток около фута длиной, замотанный в крашеную кожу.

– Мне нужен врач, – произнесла Каркольф самым выразительным голосом «ах-я-совершенно-беспомощная-слабая-женщина». Великая герцогиня часто упрекала ее в том, что она переигрывает, но если не вложить драматизма в такую вот ситуацию, то когда же его вкладывать-то? Как-никак ей, кажется, на самом деле требовался врач, а кроме того, оставался шанс, что грабитель наклонится, чтобы помочь ей, и она сможет пырнуть гада ножом в харю. – Умоляю вас, помогите!

Он явно заколебался, круглые глаза раскрылись еще шире. Вся история определенно зашла куда дальше, чем он рассчитывал. Но приблизился он лишь для того, чтобы поднять добычу, не отводя от Каркольф блестящего острия своего меча.

В таком случае остается иная, пожалуй, еще более безнадежная попытка. Она собралась с силами, чтобы в ее голосе не прорывалась паника.

– Послушайте, заберите деньги, желаю, чтобы они принесли вам удачу. – На самом деле Каркольф никакой удачи ему не желала, а желала ему поскорее оказаться в могиле и сгнить там. – Но для нас обоих будет куда лучше, если вы оставите этот пакет!

Его рука остановилась в воздухе.

– Почему же? И что в нем такого?

– Не знаю. Мне приказано не открывать его!

– И кто же вам приказал?

Каркольф поморщилась.

– Этого я тоже не знаю, но…



Куртис взял пакет. Естественно, взял. Пусть он идиот, но ведь не настолько. Он схватил пакет и дал деру. Естественно, дал деру. А как иначе-то?

Ощущая, как сердце трепыхается где-то возле самого горла, он промчался по переулку, перескочил через подвернувшуюся на пути бочку, споткнулся, рухнул, чуть не напоровшись на собственный обнаженный меч, растянулся ничком, угодив лицом в кучу мусора и набрав полный рот чего-то сладковатого, поднялся на ноги, отплевываясь и ругаясь, испуганно оглянулся…

Никто за ним не гнался. Только туман, извечный туман, извивавшийся и переползавший с места на место, как живое существо.

Он сунул пакет, ставший теперь на ощупь липким, под рваный плащ и захромал дальше, потирая ушибленную задницу и продолжая отплевываться от гнилостно-сладковатого вкуса во рту. Не сказать чтобы это было хуже, чем его сегодняшний завтрак. Пожалуй, даже лучше. Учитель фехтования когда-то говорил, что по завтраку можно определить, что представляет собой человек.

Он набросил на лицо волглый капюшон, пропахший луком и отчаянием, отцепил кошелек от меча, убрал оружие в ножны и, выскользнув из переулка, смешался с толпой. Негромкий звук столкнувшихся гард пробудил в нем множество воспоминаний. Об обучении и турнирах, о блестящем будущем и лести толпы. Фехтование – это верный путь наверх, мой мальчик! В Стирии обитают истинные ценители, они любят своих фехтовальщиков, там ты сколотишь состояние! Прекрасные времена, когда он одевался не в лохмотья, не радовался, если ему перепадали от мясника жалкие обрезки, не грабил людей, чтобы жить. Он скорчил рожу. Ограбить женщину! Разве это жизнь? Он снова украдкой оглянулся. Неужели он убил ее? По его спине пробежали мурашки от ужаса. Это всего лишь царапина. Что, и вправду всего лишь царапина? Но он же видел кровь. Ради всего святого, пусть это будет всего лишь царапина! Он потер лицо, как будто рассчитывал стереть и это воспоминание, но оно прилипло накрепко. То, чего он сначала и представить себе не мог, а потом уверял себя, что такое с ним никогда не случится, а еще позже – что это был единственный раз, и больше никогда… – все это мало-помалу превратилось в его повседневное бытие.

Он в очередной раз посмотрел, не следит ли за ним кто-нибудь, украдкой свернул с улицы и пересек загаженный дворик, где со стен, с расклеенных газет-листовок смотрели уже выцветшие лица героев вчерашнего дня. Поднялся по вонявшей мочой лестнице, привычно обогнул засохшее растение. Вынул ключ и вступил в борьбу с заедающим замком.

– Будь ты… чтоб тебя… мать твою… Ха! – Дверь внезапно распахнулась, и он ввалился в комнату, чуть снова не упав при этом, повернулся, захлопнул дверь и некоторое время стоял в смрадной темноте, тяжело дыша.

Кто теперь поверит, что ему некогда довелось состязаться в фехтовании с самим королем? Он пропащий. Именно так, и никак иначе. Он проиграл и потерял все, разве нет? Пропустил два касания, сам не нанес ни одного и получил вдобавок личное оскорбление, когда лежал в пыли, но все же он скрестил клинки с Его Августейшим Величеством. Этот самый клинок – сообразил он, приставляя оружие к стене возле двери. Иззубренный, потускневший и даже слегка погнутый возле острия. Последние двадцать лет были неласковы к его клинку почти так же, как и к нему самому. Но, может быть, сегодняшний вечер окажется переломным в его судьбе.

Он сбросил с плеч плащ, швырнул его в угол и достал из кармана пакет: нужно ведь развернуть его и посмотреть, что же ему досталось. Немного повозившись во тьме с лампой, он все же добыл свет – совсем слабенький, но и этого хватило, чтобы заставить его зажмуриться, когда его глазам предстала жалкая комнатушка. Потрескавшиеся стекла, вздувшаяся, вся в пятнах от сырости, штукатурка, матрас, из прорех которого лезла прелая солома – его ложе, несколько калечных предметов мебели…

На единственном стуле за единственным столом сидел человек. Крупный мужчина в просторном пальто, с бритым черепом, из которого торчала седоватая щетина. Он медленно выдохнул приплюснутым носом и выронил из кулака на покрытую разнообразными пятнами столешницу две кости.

– Шесть и два, – сказал он. – Восемь.

– Кто ты такой, чтоб тебе?.. – спросил Куртис писклявым от неожиданности голосом.

– Меня прислал Старатель. – Он снова бросил кости. – Шесть и пять.

– Это значит, что я проиграл? – безуспешно попытавшись придать лицу непринужденное выражение, Куртис искоса оглянулся на свой меч: насколько быстро он сможет дотянуться до оружия, вынуть его из ножен, ударить…

– Ты так или иначе проиграл, – сказал громила, аккуратно собирая кости ребром ладони. Он наконец-то поднял взгляд. Его глаза были плоскими, как у снулой рыбы. Как у рыб на рыночных прилавках. Мертвые, темные и печально поблескивающие. – Хочешь узнать, что будет, если ты потянешься за мечом?

Куртис не был храбрецом. Никогда. Вся его смелость ушла на то, чтобы напасть врасплох на кого-то, а когда его самого застигли врасплох, он и вовсе лишился остатков боевого духа.

– Нет, – полушепотом отозвался он, печально ссутулившись.

– Брось мне этот пакет, – приказал громила, и Куртис повиновался. – И кошель.

Из Куртиса как будто вытекла без остатка вся воля к сопротивлению. У него не осталось сил ни на какие трюки. Их с трудом хватало на то, чтобы держаться на ногах. Он бросил отобранный кошелек на стол, и громила, открыв его кончиками пальцев, заглянул внутрь.

Куртис слабо, безнадежно развел руками.

– У меня больше нечего взять.

– Я знаю, – ответил громила, поднимаясь со стула. – Я проверил. – Он обошел вокруг стола, и Куртис попятился с его пути, пока не уперся спиной в шкаф. В этом шкафу давно уже не было ничего, кроме паутины.

– Мой долг погашен? – слабым голоском осведомился он.

– А ты считаешь, что твой долг погашен?

Они застыли, глядя один на другого. Куртис сглотнул.

– И когда же мой долг будет погашен?

Верзила пожал плечами, прямо из которых, безо всякой шеи, торчала голова.

– Когда, по твоему мнению, твой долг будет погашен?

Куртис снова сглотнул и заметил, что его губы трясутся.

– Когда это скажет Старатель?

Верзила чуть заметно приподнял бровь, прорезанную безволосой серебристой полоской старого шрама.

– Интересно, у тебя есть хоть один вопрос… на который ты сам не знал бы ответа?

Куртис рухнул на колени, всплеснул руками перед грудью; лицо верзилы вдруг расплылось из-за слез, навернувшихся на глаза, которые жгло, будто в них сыпанули песком. Он совершенно не стыдился своего поступка. Старатель лишил его остатков гордости уже много подобных визитов тому назад.

– Оставьте мне что-нибудь, – прошептал он. – Хоть… хоть что-нибудь.

Пришелец приостановился и посмотрел на него своими глазами дохлой рыбы.

– Зачем?



Балагур забрал и меч, но больше ничего сколько-нибудь ценного действительно не имелось.

– Я зайду на следующей неделе, – предупредил он.

Эти слова не должны были означать собой угрозу – простое утверждение, причем совершенно очевидное, поскольку так и обговаривалось с самого начала, но Куртис дан Бройя медленно повесил голову и затрясся в рыданиях.

Балагур подумал было подойти и попробовать успокоить парня, но решил не делать этого. Его частенько понимали неправильно.

– Может быть, не следовало тебе деньги занимать. – И он удалился.

Его всегда изумляло то, что люди, занимая деньги, не стараются подсчитать свои возможности. Размер и срок займа, движение процентов и тому подобное совсем не трудно оценить хотя бы приблизительно. Но, судя по всему, они всегда были склонны к преувеличению своих доходов и потому охотно отравляли собственные мозги, рассматривая будущее только с лучшей стороны. Они ведь не такие, как все, и потому произойдет какая-нибудь счастливая случайность, и все наладится, и дела обернутся к лучшему. Балагур не имел никаких иллюзий. Он знал, что является всего лишь одним совершенно неприметным зубчиком в сложном механизме жизни. Для него факты были фактами, и ничем иным.

Он шел пешком, считая шаги, отделявшие его от заведения Старателя. Сто пять, сто четыре, сто три…

Удивительно, насколько маленьким оказывается город, когда измеришь его. Все эти люди и все их желания, и счета, и долги стиснуты на небольшом участке осушенного болота. По подсчетам Балагура, выходило, что болото вот-вот отберет обратно значительную часть своих былых владений. И он пытался понять, станет ли мир лучше после этого.

…семьдесят шесть, семьдесят пять, семьдесят четыре…

У Балагура появилась дополнительная тень. Возможно, карманник присматривался. Он как бы ненароком повернулся к лавке, мимо которой проходил, и зацепил эту тень краешком глаза. Девушка, собравшая темные волосы под кепку, в слишком большой для нее кофте. Да какая девушка, скорее девочка, ребенок. Балагур свернул, сделал несколько шагов по узкому проулку, развернулся, перегородив проход, и распахнул пальто, демонстрируя рукоятки четырех из шести своих вооружений. Его «тень» повернула за угол следом за ним, и он взглянул на нее. Просто взглянул. Сначала она застыла на месте, потом сглотнула, потом дернулась в одну сторону, в другую, попятилась и исчезла в толпе. Вот и вся история.

…тридцать один, тридцать, двадцать девять…

В Сипани, и особенно в его туманном и благоуханном Старом городе, было полным-полно воров. Они были назойливы, как летняя мошкара. А еще грабители, разбойники, налетчики, стопорщики, подрезальщики кошельков, головорезы, бандиты, убийцы, мордовороты, жулики, шулера, барыги, ростовщики, распутники, попрошайки, обманщики, сутенеры, содержатели ломбардов, прохиндеи-торговцы, не говоря уже о счетоводах и стряпчих. Стряпчие, по убеждению Балагура, были хуже всех. Иногда ему казалось, что в Сипани никто ничего не делал. Все были заняты исключительно тем, как бы урвать что-нибудь у других.

Но, с другой стороны, сам Балагур был ничем не лучше.

…четыре, три, два, один, спуститься по двенадцати ступенькам, миновать троих охранников и через двустворчатую дверь в заведение Старателя.

Внутри было темно от дыма, клубившегося в свете цветных ламп, жарко от дыхания и испарений растертой кожи, воздух дрожал от приглушенных разговоров, разбалтываемых секретов, разрушаемых репутаций, преданного доверия. В подобных местах всегда так бывает.

Двое северян устроились за столиком в углу. Один, с острыми зубами и длинными-длинными волосами, отодвинул кресло, насколько было возможно, и покуривал, развалившись в нем. Второй держал в одной руке бутылку, а в другой – крошечную книжку, в которую и уставился, старательно морща брови.

Большинство посетителей Балагур знал в лицо. Завсегдатаев. Некоторые приходили выпить. Некоторые – поесть. Большинство же привлекали азартные игры. Громыхание костей, шорох и шлепанье игральных карт, блеск глаз отчаявшихся, прикованных к вертящемуся колесу фортуны.

Вообще-то Старатель не специализировался по азартным играм, но игра порождала долги, а вот долги как раз и были его специальностью. По двадцати трем ступенькам в верхний этаж; охранник с татуированным лицом жестом предлагает Балагуру войти.

Там сидели за бутылкой трое остальных коллекторов. Самый мелкий ухмыльнулся ему и кивнул, возможно, пытаясь посеять семена будущего союза. Самый крупный надулся и угрожающе привстал, чуя конкурента. Балагур словно не заметил их, он давно отказался от попыток разобраться в неразрешимой математике человеческих взаимоотношений, тем более участвовать в них. Если бы этот тип не ограничился вызывающим движением, за Балагура ответил бы его тесак, голос которого успешно пресекал самую занудную аргументацию.

Мистресс Борферо была полной женщиной с темными кудрявыми волосами, ниспадавшими из-под пурпурной шапочки; она носила маленькие очочки, благодаря которым ее глаза казались большими, и рядом с нею всегда пахло ламповым маслом. Она обреталась в приемной перед кабинетом Старателя, за низким столом, загроможденным конторскими книгами. Когда Балагур впервые попал сюда, она указала на украшенную резьбой дверь в глубине комнаты. «Я – правая рука Старателя. Его нельзя беспокоить. Никогда! Разговаривать ты будешь со мною».

Конечно же, едва Балагур увидел, как ловко она разбирается в цифрах, которыми были заполнены книги, он сразу понял, что в конторе больше никого нет и что Борферо и есть Старатель, но ей, похоже, так нравился этот обман, что Балагур решил подыграть ей. Он всегда старался не раскачивать лодку, если в этом не было необходимости. Ведь потому-то люди и тонут. Помимо всего прочего, иллюзия того, что приказы приходят откуда-то с недосягаемых высот и являются непререкаемыми, как-то помогала жить. Было приятно иметь некие верхи, на которые можно перекладывать ответственность. Балагур взглянул на дверь кабинета Старателя и подумал, есть ли за нею вообще какое-то помещение, или если ее открыть, то упрешься в кирпичную стену.

– Каков нынче доход? – спросила она, шумно распахнув одну из книг и обмакнув перо в чернильницу. Прямо к делу, безо всяких «как дела?» Ему это очень импонировало в ней, хотя, конечно, он не стал бы говорить об этом. Его комплименты чаще всего воспринимались как оскорбления.

Балагур выкладывал монеты столбиками, по должникам и достоинству монет, а потом толкал их, и они, с негромким бряканьем, вытягивались в ровные рядочки. По большей части неблагородные металлы, лишь изредка разбавленные проблесками серебра.

Борферо подалась вперед, наморщила нос и подняла очки на лоб, отчего ее глаза сразу сделались очень маленькими.

– И еще меч, – сказал Балагур, выкладывая оружие на край стола.

– Неважный урожай, – пробормотала она.

– Очень уж почва неплодородная.

– Тоже верно. – Она вернула очки на место и принялась аккуратно выводить цифры в гроссбухе. – А кому сейчас легко? Всем тяжко. – Она часто повторяла эти слова. Как будто они всегда и все объясняли и оправдывали.

– Куртис дан Бройя спросил меня, когда долг будет считаться погашенным.

Она подняла голову, изумившись этому вопросу.

– Когда Старатель скажет, что он погашен.

– Именно это я и сказал ему.

– Правильно.

– Вы просили меня поискать также… э-э… пакет. – Балагур выложил сверток на стол перед нею. – Он оказался у Бройи.

Пакет совершенно не казался чем-то важным. Менее фута длиной, завернутый в клочок очень старой облысевшей звериной шкуры, на которой раскаленным клеймом была выжжена буква, а может быть, цифра. Но не из тех цифр, которые были знакомы Балагуру.



Мистресс Борферо схватила пакет и тут же мысленно обругала себя за то, что слишком явно демонстрирует нетерпение. Она знала, что в этом деле доверять нельзя никому. И у нее сразу же возникла масса вопросов. Подозрений. Каким образом вообще такая вещь могла попасть к этому никчемному Бройе? Не ловушка ли это какая-нибудь? Не подослан ли Балагур от гурков? Или, может быть, от Каркольф? Двойной обман? В сетях, которые плетет эта смазливая сучка, никаких концов не сыщешь. Тройной обман? Но в чем ее интерес? В чем выигрыш? Четверной обман?

На лице Балагура не было видно никаких признаков алчности, никаких признаков амбициозности, никаких признаков чего-либо вообще. Он, безо всякого сомнения, был странным типом, но явился с более чем почтенными рекомендациями. В высшей степени дельный, и ей нравилось это в людях, хотя она никогда не стала бы говорить об этом. Управляющий должен держаться в известном отдалении от своего персонала.

Порой вещи оказываются именно тем, чем кажутся. За свою жизнь Борферо повидала вдосталь всяких странных случайностей.

– Может быть, это и оно, – задумчиво произнесла она, хотя была в этом абсолютно уверена. Она была не из тех женщин, что тратят время на «вероятно» и «может быть».

Балагур кивнул.

– Ты хорошо поработал, – сказала она.

Он опять кивнул.

– Старатель наверняка захочет наградить тебя. – Будь щедра со своими людьми, всегда говорила она, или с ними будет щедрым кто-то другой.

Но обещание щедрости не произвело впечатления на Балагура.

– Может быть, женщин?

Это предложение, похоже, слегка оскорбило его.

– Нет.

– Мужчину?

И это тоже.

– Нет.

– Хаск? Бутылку…

– Нет.

– Но ведь должно быть хоть что-нибудь.

Он пожал плечами.

Мистресс Борферо надула щеки. Все, чем она обладала, было получено благодаря умелому потаканию человеческим желаниям. И она плохо понимала, что делать с человеком, у которого таковых не имеется.

– Что ж, тогда подумай, чего же ты хочешь.

Балагур медленно кивнул.

– Я подумаю.

– Ты видел в кабаке двоих пьяных северян?

– Двоих северян я видел. Один из них читал книгу.

– Книгу? Неужели?