Глокта усмехнулся.
— Гурки ненавидят путешествовать в одиночку.
Заграждение, про которое говорил маршал Варуз, было уже снято, и в нескольких сотнях шагов от стены, посреди растоптанных до жидкой грязи полей, извивалась темная линия укреплений. Перед ней находился неглубокий ров. Более чем достаточно, чтобы воспрепятствовать доставке в город продовольствия и снаряжения, а также подходу подкреплений. Дальше виднелись несколько лагерей — большое скопление белых палаток, выставленных в аккуратные прямоугольники. Над некоторыми в белое небо поднимался темный дымок костров — там были кухни и кузницы. Возникало тревожное ощущение прочности всего этого. Адуя пока в руках Союза, но даже самый патриотически настроенный лжец не сможет отрицать, что окрестности города уже под властью императора гурков.
— Остается только восхищаться их организацией, — мрачно произнес Варуз.
— Да… их организация…
Голос Джезаля неожиданно сипло заскрипел, как старые половицы. Сохранять бесстрашный вид в такой ситуации — больше похоже на сумасшествие, чем на мужество.
Дюжина всадников отделилась от гуркских позиций и скакала размеренной рысью. Два длинных флага из красного и желтого шелка с вышитыми золотой нитью кантийскими символами трепетали над их головами. Виднелся и белый флаг — такой маленький, что его трудно было сразу заметить.
— Парламентеры, — хрипло проговорил первый из магов, качая головой.
— Что от них толку? Уловка для старых дурней, обожающих слушать собственные голоса и болтать о честных соглашениях перед тем, как начнется бойня.
«Да, уж в этом ты разбираешься — в старых дурнях, обожающих слушать самих себя».
Так подумал Джезаль, но смолчал. Он наблюдал, как делегация гурков приближается в тягостном молчании. Впереди ехал рослый воин, золото блестело на его остроконечном шлеме и блестящих доспехах. Он скакал с таким вызывающим высокомерием, что даже издали было ясно: это один из высших чинов.
Маршал Варуз нахмурился.
— Генерал Мальзагурт.
— Вы его знаете?
— Он командовал императорскими силами во время последней войны. Мы месяцами боролись друг с другом. И вели переговоры не один раз. Один из самых коварных противников.
— Но вы все-таки его одолели?
— В конце концов, ваше величество. — Лицо Варуза было далеко не радостным. — Но тогда у меня была армия.
Копыта скакуна гуркского командующего простучали по дороге между беспорядочно расположенными, теперь уже покинутыми домами за стеной Казамира. Он осадил коня перед воротами, гордо глядя вверх, одной рукой упершись в бедро.
— Я генерал Мальзагурт, — прокричал он с сильным кантийским акцентом, — избранный представитель его великолепия Уфманауль Дошта, императора Гуркхула.
— Я король Джезаль Первый.
— Конечно. Тот самый бастард.
Не было никакого смысла это отрицать.
— Верно. Тот самый бастард. Почему бы вам не въехать внутрь, генерал? Мы могли бы поговорить, глядя друг другу в глаза, как цивилизованные люди.
Мальзагурт быстро глянул на Глокту.
— Прошу прощения, но обращение вашего правительства с безоружными посланцами императора не всегда было цивилизованным. Думаю, мне лучше остаться за стенами. Пока.
— Как пожелаете. Полагаю, вы знакомы с лорд-маршалом Варузом?
— Конечно. Прошло немало времени с тех пор, как мы сражались в сухих пустынях. Я бы сказал, что соскучился по вам, но… это не так. Как поживаете, мой старый друг, мой старый враг?
— Я в порядке, — проворчал Варуз.
Мальзагурт указал рукой на множество войск, расположенных за ним.
— По обстоятельствам, да? Я не знаю еще одного вашего…
— Это Байяз. Первый из магов.
Ровный, спокойный голос. Это произнес один из спутников Мальзагурта — человек в белых одеждах, похожий на жреца или священника. На вид он был не старше Джезаля и очень красив, с темным, удивительно гладким лицом. На нем не было доспехов, он не носил оружия. На одежде и простом седле никаких украшений. И все члены гуркской делегации, даже сам Мальзагурт, взирали на него с огромным уважением. Даже со страхом.
— Ах вот как. — Генерал взглянул наверх, задумчиво поглаживая короткую седую бородку. — Значит, это Байяз.
Молодой человек кивнул.
— Да, он. Много времени прошло.
— Не так уж много, Мамун, треклятый змей! — Байяз вцепился в парапет, оскалив зубы.
Старый маг так хорошо играл роль доброго дядюшки, что Джезаль позабыл, насколько ужасной может быть его внезапная ярость. Он в страхе отступил назад, прикрыв рукой лицо, чтобы защититься. Гуркские адъютанты и знаменосцы раболепно съежились, а один был потрясен настолько, что его вырвало. Даже Мальзагурт частично утратил свою геройскую осанку.
Однако Мамун смотрел вверх так же невозмутимо, как прежде.
— Кое-кто из моих братьев предполагал, что ты сбежишь, но я знал это наверняка. Кхалюль всегда говорил, что твоя гордость будет причиной твоего конца, и вот доказательство. Теперь мне удивительно, что я когда-то считал тебя великим человеком. Ты постарел, Байяз. Как-то съежился.
— Да, все кажется меньше, когда находится высоко над тобой, — прорычал первый из магов. Он уперся концом посоха в камни под ногами, и в его голосе зазвучала угроза. — Подойди ближе, едок, и ты сможешь оценить мою слабость, пока будешь гореть в огне.
— Да, было время, когда ты мог сокрушить меня одним словом. Но теперь твои слова — пустой воздух. Твоя власть испарилась с течением лет, а моя возросла. У меня за спиной добрая сотня братьев и сестер. А кто твои союзники, Байяз? — Он махнул рукой в сторону укреплений и усмехнулся. — Только те, кого ты заслуживаешь.
— Я еще способен найти таких союзников, которые тебя удивят.
— Сомневаюсь. Когда-то давно Кхалюль поведал мне, на чем, по его предположениям, основана твоя последняя отчаянная надежда. Время показало, что он не ошибся, как всегда. Ты действительно отправился на край мира в погоне за призраками. За темными призраками — для тех, кто называет себя праведными. Я знаю, что ты не добился успеха. — Он улыбнулся, показав два ряда прекрасных белых зубов. — Семя завершило свою историю уже давно. Оно погребено глубоко в земле. Ниже уровня бездонного океана. И все твои надежды погребены вместе с ним. У тебя остается один выбор. Пойдешь ли ты с нами по доброй воле, чтобы Кхалюль осудил тебя за предательство? Или мы должны войти в город и захватить тебя?
— И ты смеешь говорить о предательстве? Ты предал высочайшие принципы нашего ордена и нарушил священный закон Эуса. Скольких ты убил, чтобы обрести силу?
Мамун пожал плечами.
— Очень многих. И не горжусь этим. Ты не оставил нам ничего другого, кроме темных путей, Байяз, и мы приносили неизбежные жертвы. Нет никакого смысла спорить о прошлом. После долгих веков, стоя по разные стороны великого разделения, ни один из нас не сможет убедить другого. Кто победит, тот и окажется прав, так бывало всегда, с древних времен. Я заранее знаю твой ответ, но пророк повелевает мне задать тебе этот вопрос. Отправишься ли ты в Саркант, чтобы ответить за свои великие преступления? Предстанешь ли перед судом Кхалюля?
— Перед его судом? — выкрикнул Байяз. — Он будет судить меня, этот безмозглый старый убийца? — Он грубовато рассмеялся, глядя вниз со стены. — Приди и возьми меня, если посмеешь, Мамун. Я буду ждать.
— Тогда мы придем, — прошептал первый ученик Кхалюля, глядя вверх из-под красивых темных бровей. — Мы много лет готовились к этому.
Они неотрывно смотрели друг на друга, а Джезаль мрачно наблюдал за ними. Он с досадой осознавал, что все происходящее было лишь спором между Байязом и этим жрецом, а он, король, походил на ребенка, подслушивающего разговор родителей, и точно так же ничего не решал.
— Назовите ваши условия, генерал! — крикнул он вниз.
Мальзагурт прочистил горло.
— Во-первых, если вы сдадите город Адуя на милость императора, он позволит вам сохранить за собой трон. При этом вы станете его вассалом, конечно, и будете выплачивать регулярную дань.
— Какое великодушие. А как же предатель лорд Брок? Мы знаем, что вы обещали ему корону Союза.
— Мы не слишком обязаны лорду Броку. Не он удерживает город. Вы его удерживаете.
— И мы не уважаем тех, кто предает своих, — добавил Мамун, мрачно глянув на Байяза.
— Во-вторых, всем жителям Союза будет позволено продолжать жить по своим законам и обычаям. Они останутся свободными. Или настолько близко к свободе, насколько это возможно.
— Ваша щедрость изумляет. — Джезаль хотел усмехнуться, но сдержал иронию.
— В-третьих, — прокричал генерал, обеспокоенно взглянув на Мамуна, — человек, известный как Байяз, первый из магов, должен быть доставлен нам, связанный, в цепях, чтобы его переправили в замок Саркант, на суд пророка Кхалюля. Если вы откажете в этом, император издаст предписание, чтобы со Срединными землями обращались так же, как с любой другой завоеванной территорией. Одни граждане будут убиты, другие станут рабами, над городом будет поставлен гуркский губернатор, ваш Агрионт превратится в наш храм, а те, кто правит сегодня… отправятся в подземелья императорского дворца.
Джезаль инстинктивно открыл рот, чтобы отказаться. Затем остановился. Гарод Великий, без сомнения, выразил бы свое презрение и даже, возможно, помочился бы на эмиссара. Малейший намек на переговоры с гурками противоречил его убеждениям.
Но, поразмыслив, он пришел к выводу: это условия куда более мягкие, чем он предполагал. Джезаль предпочел бы стать вассалом Уфманауль Дошта, чем оставаться с Байязом, ежедневно и ежесекундно следившим за каждым его шагом. Он мог спасти множество жизней, сказав одно-единственное слово. Настоящих жизней, живых, реальных людей. Он поднял руку и пальцем осторожно потер пересеченные шрамом губы. Он пережил достаточно страданий на бесконечных равнинах Старой империи, чтобы серьезно подумать, прежде чем причинять их стольким людям, и себе в особенности. Упоминание казематов под императорским дворцом заставило его задуматься.
Даже забавно, что принять такое важное решение предстоит именно ему. Всего лишь год назад он с гордостью заявлял, что ничего не знает и ни о чем не заботится. Потом Джезаль начал подозревать, что любой человек, оказавшийся на вершине власти, на самом деле не знает, что делает. Самый лучший на этом посту мог только поддерживать некую иллюзию, что он, возможно, что-то знает, и время от времени стараться подтолкнуть бессмысленный поток событий то в одном направлении, то в другом, отчаянно надеясь, что это направление окажется правильным.
А что правильно?
— Дайте мне ответ! — прокричал Мальзагурт. — У меня еще есть дела!
Джезаль нахмурился. Ему до смерти надоел диктат со стороны Байяза, но старый осел, по крайней мере, сыграл свою роль в его восхождении на трон. Его тошнило от презрения Терезы, но она, по крайней мере, была его женой. К тому же его терпение не безгранично. Он отказывался быть игрушкой в руках много возомнившего о себе гуркского генерала и какого-то треклятого дурака жреца.
— Я отклоняю ваши условия, — небрежно крикнул он со стены. — Отказываюсь от них окончательно и бесповоротно. У меня нет привычки сдавать моих советников и мои города или отказываться от своей суверенной власти, просто потому что меня попросили. Особенно перед стаей гуркских дворняжек с плохими манерами и дурными умишками. Вы не в Гуркхуле, генерал, здесь ваша самоуверенность подходит вам ничуть не больше, чем ваш несуразный шлем. Думаю, вы получите жестокий урок, прежде чем покинете эти берега. А еще я бы попросил, пока вы не убрались отсюда: может, вы и ваш жрец трахнете друг друга? Вдруг вы сможете раззадорить великого Уфмана-уль-Дошта, а заодно и знаменитого пророка Кхалюля? Пускай они присоединятся к вам!
Генерал Мальзагурт нахмурился. Он быстро посовещался с адъютантом, очевидно не до конца поняв самые прекрасные в своей дерзости пункты последнего высказывания. Как только он все уразумел, генерал гневно поднял темнокожую руку и выкрикнул какой-то приказ на кантийском языке. Джезаль увидел, как среди домов, расположенных за стеной, забегали люди. В руках у них были факелы.
Гуркский генерал бросил последний взгляд на башню над воротами.
— Проклятые розовые! — выкрикнул он. — Животные!
И, рванув поводья, умчался прочь. Его офицеры поспешили за ним, копыта застучали по земле. Мамун задержался на мгновение, печаль отразилась на его красивом лице.
— Значит, да будет так. Мы наденем доспехи. Пусть Бог простит тебя, Байяз.
— Ты нуждаешься в прощении куда больше, чем я, Мамун. Проси милости самому себе.
— Я так и делаю. Каждый день. Но за всю мою долгую жизнь ни разу не заметил, чтобы Бог был великодушен.
Мамун развернул лошадь и медленно поехал обратно к позициям гурков мимо заброшенных стен, которые жадно облизывали голодные языки пламени.
Джезаль глубоко, прерывисто вздохнул, глядя на массу людей, передвигавшихся среди полей. Будь проклят его язык. Он втянул их всех в чудовищные неприятности. Но теперь поздновато менять решения. Он почувствовал, как Байяз отечески прикоснулся к его плечу. Этот покровительственный жест стал казаться Джезалю весьма назойливым за прошедшие несколько недель. Он сжал зубы, чтобы не сбросить резко эту руку.
— Тебе надо обратиться к народу, — сказал маг.
— Что?
— Верные слова могут повлиять на ситуацию. Гарод Великий мог говорить почти без подготовки. Разве я не рассказывал о том, как он…
— Очень хорошо, — отрезал Джезаль. — Я сделаю это.
Он направился к противоположному парапету со всем энтузиазмом приговоренного, идущего на плаху. Разношерстая толпа стояла внизу в тревожном ожидании. Джезалю пришлось взять себя в руки и не теребить пряжку на ремне. Потом он забеспокоился, что его брюки могут вдруг упасть прямо перед народом. Забавная мысль. Он откашлялся. Кто-то увидел его и показал на него:
— Король!
— Король Джезаль!
— Король будет говорить!
Толпа сдвинулась и растянулась, переместившись к башне. Море надежды и страха, испуганные бледные лица. Шум на площади по-тихоньку затих, воцарилось молчание.
— Друзья мои… соотечественники… мои подданные!
Его голос прозвучал с приятной уху властностью. Хорошее начало, такое… риторическое.
— Наших врагов, возможно, много… очень много.
Джезаль проклял себя. Так едва ли внушишь энтузиазм массам.
— Но я призываю вас: мужайтесь! Наши укрепления сильны. — Он постучал рукой по камню. — Наше мужество достойно подражания. — Он стукнул себя по полированному нагруднику. — Мы будем держаться твердо!
Это уже лучше. Он вдруг открыл в себе талант произносить речи. Толпа явно расположилась к нему, он чувствовал это.
— Нам не придется держаться очень долго! Лорд-маршал Вест с армией уже идет нам на помощь.
— Когда? — выкрикнул кто-то. Волной прокатился сердитый шепоток.
— Ээ… — Джезаль, сбитый с толку, нервно взглянул на Байяза. — Ээ…
— Когда они придут? Когда?
Первый из магов шикнул на Глокту, и калека сделал резкий жест рукой кому-то внизу.
— Скоро! Можете положиться на это!
Треклятый Байяз! Это ужасная идея — обратиться к народу. Джезаль не имел ни малейшего понятия, как воодушевить толпу.
— Что будет с нашими детьми? Что будет с нашими семьями? Наши дома сожгут?
Горестные стенания нарастали.
— Не бойтесь! Я вас прошу, пожалуйста…
Черт бы их побрал! Он не мог позволить себе просить, он был королем.
— Армия идет к нам!
Джезаль заметил внизу черные фигуры, протискивающиеся сквозь толпу. Практики инквизиции. Они направлялись, к его облегчению, в ту сторону, откуда слышались вопросы.
— Они уже выступили с Севера! Не сегодня-завтра придут нам на помощь и проучат этих гуркских собак…
— Когда? Когда это будет…
Черные дубинки взметнулись и опустились в середине толпы, и вопрос оборвался, завершившись пронзительным криком. Джезаль постарался заглушить его.
— Но пока они не подошли, неужели мы позволим гуркскому отродью свободно гулять по нашим полям? По земле наших отцов?
— Нет! — крикнул кто-то, к великому облегчению Джезаля.
— Нет! Мы покажем этим кантийским рабам, как умеют сражаться свободные граждане Союза!
В толпе зародилось воодушевление, правда, немного вялое.
— Мы будем сражаться отважно, как львы! Яростно, как тигры!
Теперь слова полились так, будто он говорил именно то, что думал, и ему даже нравилось говорить. Возможно, все так и получится.
— Мы будем сражаться, как сражались во времена Гарода! Во времена Арнольта! Во времена Казамира!
Приветствия зазвучали громче.
— Мы не остановимся, пока гуркские дьяволы не уберутся назад за круг морей! Никаких переговоров!
— Никаких переговоров! — выкрикнул кто-то.
— Проклятые гурки!
— Мы никогда не сдадимся! — закричал Джезаль, ударив кулаком по парапету. — Мы будем сражаться за каждую улицу! За каждый дом! За каждое помещение!
— За каждый дом! — завопил кто-то с фанатичным восторгом, и граждане Адуи вразнобой поддержали его.
Чувствуя, что поймал удачу, Джезаль выхватил из ножен меч, очень кстати воинственно звякнувший, и высоко поднял над головой.
— И я с гордостью обнажу свой меч рядом с вами! Мы будем сражаться друг за друга! Мы будем сражаться за Союз! Каждый мужчина, каждая женщина — все будут героями!
Рев восторга стал оглушительным. Джезаль взмахнул мечом, и словно волна прокатилась над толпой, когда люди потрясали в воздухе копьями. Джезаль широко улыбался. Люди любили его и были готовы идти за ним в бой. Вместе они одержат верх, чувствовал он. Он принял правильное решение.
— Неплохо, — прошептал Байяз ему на ухо. — Неплохо сказано…
Терпение Джезаля иссякло. Он повернулся к магу, сжав зубы.
— Я знаю, как это сказано! У меня нет никакой необходимости в вашем постоянном…
— Ваше величество! — послышался высокий голос Горста.
— Как вы смеете прерывать меня? Какого черта…
Тираду Джезаля прервала багровая вспышка, которую он увидел краем глаза, а за ней последовал громовой раскат. Он резко повернул голову и увидел пламя, взметнувшееся над крышами домов справа.
Толпа на площади ахнула в один голос и в панике зашевелилась.
— Гурки начали обстрел! — сказал Варуз.
Вспышка огня появилась в бледном небе над позициями гурков. Джезаль смотрел, приоткрыв рот, как снаряд летит на город. Он врезался в здания, на этот раз слева от Джезаля, и яркое пламя взметнулось в воздух. Ужасающий гул ударил в уши через мгновение.
Внизу послышались крики. То ли приказы, то ли вопли страха. Толпа засуетилась, двигаясь во всех направлениях сразу. Люди кинулись к стенам, к своим домам или просто заметались — хаотический клубок толкающихся тел и покачивающегося оружия.
— Воды! — кричал кто-то.
— Пожар!
— Ваше величество! — Горст был готов помочь Джезалю сойти вниз. — Вы должны немедленно вернуться в Агрионт.
Джезаль вздрогнул от еще одного громогласного взрыва, раздавшегося на этот раз гораздо ближе. Маслянистые клубы дыма уже поднимались над городом.
— Да, — пробормотал он, позволяя отвести себя в безопасное место. Он вдруг понял, что все еще держит в руке обнаженный меч, и виновато спрятал его в ножны. — Да, конечно.
Бесстрашие, как говорил Логен Девятипалый, это бахвальство дураков.
Сложное положение
Глокта трясся от смеха. Захлебывающийся хрип с придыханием стекал по его голым деснам вместе со слюной, жесткий стул поскрипывал под костлявым задом, кашель и всхлипывания глухо отдавались от голых стен его полутемной гостиной. Этот смех очень походил на рыдания.
«Отчасти так оно и есть».
Каждое резкое движение согнутых плеч отдавалось в шее так, словно в нее вбивали гвозди. Каждый толчок грудной клетки посылал вспышки боли до самых кончиков пальцев — тех, что остались. Он смеялся, и смех причинял ему боль, но эта боль заставляла его смеяться еще больше.
«О, какая ирония! Я хихикаю от безнадежности. Я ликую от отчаяния».
Слюна брызнула с губ, когда он всхлипнул в последний раз.
«Точно предсмертный хрип овцы, но не заслуживающий сочувствия».
Он вытер слезящиеся глаза.
«Давно я так не смеялся. Возможно, с того дня, когда палачи императора делали свое дело. Но пора остановиться. В конце концов, ничего веселого тут нет».
Он взял письмо и снова перечел его.
Наставник Глокта!
Мои наниматели из банковского дома «Валинт и Балк» более чем разочарованы вашими успехами. Прошло достаточно времени с тех пор, как я попросил вас проинформировать нас о планах архилектора Сульта. В особенности о причинах его неугасающего интереса к Университету. Но мы не получили от вас никаких известий.
Возможно, вы полагаете, что неожиданный приход гуркских солдат под стены города изменил ожидания моих нанимателей.
Это не так. Ничто не может их изменить.
Вы сообщите нам все необходимое в течение недели, или его преосвященство узнает о вашей двойной игре.
Едва ли нужно добавлять, что для вас будет разумнее уничтожить это письмо.
Мофис
Глокта некоторое время внимательно смотрел на бумагу в свете единственной свечи, приоткрыв изуродованный рот.
«Ради этого я пережил месяцы агонии в темноте императорских тюрем? Ради этого мучился с торговцами шелком? Оставил кровавый след в Дагоске? Чтобы закончить свои дни вот так позорно, зажатым в капкан между злобным старым чиновником и сборищем банкиров, предателей и мошенников. Вся моя болезненная изобретательность, вся моя ложь, все мои уловки, вся моя боль. И все те, кто остался на обочине… ради этого?»
Новый приступ смеха прокатился по телу Глокты, скрючив его и заставив затрещать суставы больной поясницы.
«Его преосвященство и эти банкиры стоят друг друга! Даже когда город вокруг них горит в огне, они не могут прекратить свои игры. Игры, фатальные для бедного наставника Глокты, который старается изо всей своей немощи».
Ему пришлось утереть потекший нос, так сильно он смеялся над этой последней мыслью.
«Просто стыдно сжигать такой забавный документ. Может, показать его архилектору? Позабавит ли его преосвященство такое послание, интересно? Посмеемся ли мы вместе?»
Он протянул руку, поднес край письма к колеблющемуся пламени свечи и смотрел, как огонь коснулся бумаги и побежал по буквам. Белая бумага заворачивалась наверх, превращаясь в черный пепел.
«Гори, как мои надежды, как мои мечты, как мое великолепное, славное будущее сгорело в подземельях императорского дворца! Гори, как сгорела Дагоска и как наверняка будет гореть Адуя от ярости императора. Гори, как в моих мечтах горят король Джезаль Незаконнорожденный, и первый из магов, и архилектор Сульт, и господа из банка „Валинт и Балк“, и все это проклятое…»
— Ах! — Глокта взмахнул обожженными пальцами, затем прижал их к беззубому рту. Его смех быстро оборвался.
«Странно. Сколько бы боли мы ни испытали, мы никогда не привыкнем к ней. Всегда стараемся ее избежать».
Угол письма все еще дымился на полу. Глокта нахмурился и раздавил его резким движением трости.
Воздух был тяжелым от острого запаха гари.
«Точно сто тысяч подгоревших обедов».
Даже здесь, в Агрионте, висела легкая серая дымка, размывавшая здания в конце улицы. Пожары в дальних районах полыхали уже несколько дней, а гуркские обстрелы не ослабевали ни на йоту, ни ночью, ни днем. Даже когда Глокта шел по улице и его затрудненное дыхание на каждом шагу с присвистом прорывалось в щели между осколками оставшихся зубов, до него доносился приглушенный гул зажигательных бомб, падавших на город. Едва различимое содрогание земли чувствовалось сквозь подошвы его сапог.
Люди в переулке стояли неподвижно, в тревоге глядя вверх.
«Это несчастные, не сумевшие убежать из города до прихода гурков. Слишком важные или слишком ничтожные персоны. Горстка оптимистов, решивших, что осада пройдет, как гроза или мода на короткие брюки. Они поздно осознали свою чудовищную ошибку».
Глокта ковылял, опустив голову. Он не сомкнул глаз вовсе не из-за взрывов, грохотавших над городом ночами всю прошедшую неделю.
«Я не сомкнул глаз, потому что мысли мои вертелись по кругу, точно кошка, попавшая в мешок, когда она ищет выход из западни. К взрывам я привык еще со времен отдыха в прелестной Дагоске».
Куда больше его беспокоила боль, пронизывавшая его таз и идущая вверх по позвоночнику.
«О, высокомерие! Кто бы решился предположить, что сапоги гурков однажды будут топтать плодоносные поля Срединных земель? Что симпатичные фермы и сонные деревеньки Союза будут пылать в пожаре, разожженном гурками. Кто ожидал, что прекрасная благоденствующая Адуя превратится из уголка рая в адский огонь ада? — Глокта осознал, что он улыбается. — Милости просим! Милости просим! Я-то все время в аду. Как любезно с вашей стороны присоединиться ко мне».
Он услышал, как за его спиной по дороге загремели тяжелые сапоги, слишком поздно отступил в сторону, освобождая путь марширующей колонне солдат, и его грубо оттолкнули на кромку травы. Одна нога Глокты поскользнулась в грязи, и боль резко пронизала ее. Колонна, топоча, прошла мимо с полным пренебрежением, и Глокта скорчил гримасу им в спину.
«У людей больше нет должного страха перед инквизицией. Они слишком напуганы гурками».
Он отстранился от стены, сморщившись от боли, хорошенько выругался, выпрямил шею и захромал дальше.
Верховный судья Маровия стоял, как в раме, на фоне самого большого окна в своем просторном кабинете, где эхом отдавался каждый звук. Руки он сложил за спиной. Окна кабинета выходили на запад.
«Направление главной атаки гурков».
В отдалении над крышами домов в бледное небо поднимались столбы черного дыма, образовавшие плотную завесу, отчего и без того тусклый осенний свет стал совсем траурным. Маровия повернулся, когда беспалая нога Глокты заскрипела по темным половицам. Испещренное морщинами старое лицо оживила приветственная улыбка.
— А, наставник Глокта! Не представляете, как я обрадовался, когда мне о вас доложили. После вашего последнего визита я успел соскучиться. Мне так нравится ваша прямота. И я восхищен вашей преданностью работе. — Он вяло махнул рукой в сторону окна. — Закон, я должен признать, во времена войны спит. Но даже когда гурки стоят у ворот города, благородная работа королевской инквизиции продолжается. Наверное, вы снова пришли ко мне по поручению его преосвященства?
Глокта помедлил.
«Но только по привычке. Я должен повернуться к инквизиции своей изуродованной спиной. Как меня назовет Сульт? Предателем? Без сомнения. И хуже тоже. Но человек должен прежде всего заботиться о себе самом. Я уже достаточно пожертвовал».
— Нет, ваша честь. Я пришел от имени Занда дан Глокты.
Он дохромал до стула, выдвинул его и уселся, не дожидаясь приглашения.
«Конечно, это не похоже на изящные манеры».
— Сказать по правде, я нуждаюсь в вашей помощи.
«Сказать по правде, вы моя последняя надежда».
— В моей помощи? Не сомневаюсь, что у вас есть могущественные друзья.
— По моему горькому опыту, могущественные люди не могут позволить себе иметь друзей.
— К сожалению, это правда. Моего положения, да и вашего, не достигнешь без понимания, что каждый сам за себя.
Маровия взирал на него с видом благодетеля, усаживаясь в свое высокое кресло.
«Но я не могу расслабиться. Его улыбка может быть такой же убийственной, как нахмуренный лоб Сульта».
— Наши друзья те, кто может быть нам полезен. Учитывая это, что я могу для вас сделать? А еще важнее понять, что вы можете сделать для меня в ответ?
— Здесь потребуются кое-какие разъяснения. — Глокта сморщился, потому что судорога сковала его ногу. Он напрягся и выпрямил ее под столом. — Могу ли я говорить с вами совершенно откровенно, ваша честь?
Маровия задумчиво потрогал бороду.
— Правда — очень редкий и ценный товар. Я удивлен, если такой опытный человек, как вы, запросто выдаст ее. Да еще тому, кто находится на противоположной стороне баррикад, если можно так выразиться.
— Однажды мне сказали, что путник, заблудившийся в пустыне, берет воду у того, кто ее предложит.
— Заблудившийся? Тогда говорите откровенно, наставник, и посмотрим, смогу ли я предложить вам что-то из моего запаса.
«Вряд ли это обещание поддержки, но это лучшее, на что я мог надеяться от человека, еще недавно бывшего моим злейшим врагом. Итак… мое признание».
Глокта перебирал в уме события последних двух лет.
«Какой грязный, постыдный, безобразный список. С чего начать?»
— Это произошло некоторое время назад, когда я начал рассматривать злоупотребления уважаемой гильдии торговцев шелком.
— Я хорошо помню ту прискорбную историю.
— Во время своих изысканий я обнаружил, что торговцев финансировал банк. Очень богатый и могущественный банк. «Валинт и Балк».
Глокта осторожно глянул, проверяя реакцию Маровии, но тот и бровью не повел.
— Я знаю о существовании такого банка.
— Я заподозрил, что они замешаны в преступлениях гильдии. Магистр Каулт многое рассказал мне перед своей несчастной кончиной. Но его святейшество не позволил продолжать расследование. Слишком много трудностей в и без того трудное время.
Левый глаз дернулся и начал слезиться.
— Прошу прощения, — пробормотал он, вытирая глаз пальцем. — Вскоре после тех событий я отправился в Дагоску, чтобы заняться обороной города.
— Ваше особое усердие в том деле тревожило меня. — Маровия кисло улыбнулся. — Мои поздравления. Вы проделали исключительную работу.
— Я не могу приписать эту заслугу только себе. Архилектор дал мне невыполнимое задание. Дагоска была полна предателей, а снаружи ее окружали гурки.
Маровия усмехнулся.
— Достойно сочувствия.
— Если бы хоть кто-то сочувствовал. Нет, все были заняты своими делами здесь, стараясь обойти друг друга, как всегда. Укрепления Дагоски находились в состоянии, совершенно неприемлемом для обороны. Я не мог укрепить их без денег…
— Его преосвященство не спешил помогать.
— Его преосвященство не поучаствовал ни единой маркой. Но совершенно неожиданный благодетель появился именно тогда, когда я так нуждался в нем.
— Какой-то богатый дядюшка? Вот уж везение.
— Не совсем.
Глокта облизнул солоноватую пустоту на том месте, где когда-то находились его зубы.
«И секреты начали разливаться, как дерьмо из потрескавшегося горшка в уборной».
— Моим богатым дядюшкой оказался не кто иной, как банкирский дом «Валинт и Балк».
Маровия нахмурился.
— Они снабдили вас деньгами?
— Только благодаря их щедрости мне удалось удержать гурков так долго, как получилось.
— Помня о том, что могущественные люди не имеют друзей, что эти Валинт и Балк получили взамен?
— В сущности, — Глокта прямо взглянул Маровии в лицо, — все, что им требуется. Вскоре после возвращения из Дагоски я расследовал смерть кронпринца Рейнольта.
— Ужасное преступление.
— За которое был повешен посланец гурков, причем совершенно невинный.
Маровия изобразил едва заметное удивление.
— Вы уверены?
— Без сомнения. Но смерть наследника престола породила другие проблемы — проблемы, касающиеся голосования в открытом совете, — и его преосвященство был рад найти простое объяснение. Я попытался расследовать дело, но мне помешали. Валинт и Балк.
— Вы подозреваете, что банкиры причастны к смерти кронпринца?
— Я много в чем их подозреваю, но доказательства ничтожны.
«Подозрений всегда много, а доказательств недостаточно».
— Банки, — проворчал Маровия. — Они продают воздух. Они делают деньги из догадок, лжи, обещаний. Секреты — их валюта, даже больше, чем золото.
— Именно это мне и открылось. Но человек, заблудившийся в пустыне….
— Да, да, пожалуйста, продолжайте.
К собственному удивлению, Глокта чувствовал, что очень собой доволен. Он путался в словах от страстного желания выложить все.
«Да я просто разбрасываюсь секретами, которые так долго держал в себе. Я не могу остановиться. Я как скупердяй, который решил потратиться: напуган, но чувствует великое облегчение. Мучается, но радуется. Наверное, это как перерезать себе горло: огромное облегчение, но испытать его можно только раз. И, как перерезанное горло, это, скорей всего, закончится моей неприглядной смертью. Ну и ладно. Такое случается. И вряд ли я стану спорить с тем, что заслужил ее уже раз десять».
Глокта наклонился вперед.
«Даже здесь, даже сейчас мне нужно выражаться мягко».
— Архилектор Сульт не очень доволен нашим новым королем. В особенности ему не нравится влияние, которое на короля оказывает Байяз. Сульт чувствует, что его влияние уменьшается. Он думает, что за всем этим каким-то образом стоите вы.
Маровия нахмурился.
— В самом деле?
«В самом деле. И я не уверен, что я сам отметаю эту возможность».
— Он просил меня найти способ устранить Байяза… — Его голос понизился почти до шепота. — Или устранить короля. Я подозреваю, и пусть я буду не прав, что у него имеются свои планы. Планы, как-то связанные с Университетом.
— Мне кажется, вы обвиняете его преосвященство архилектора в серьезном преступлении против государства. — Глаза Маровии блестели и были жесткими, как шляпки новеньких гвоздей.
«Подозрение и ужасное нетерпение».
— Удалось ли вам найти что-либо, свидетельствующее против нашего короля?
— Не успел я задуматься об этом, как Валинт и Балк резко одернули меня.
— Они так быстро узнали об этом?
— Приходится заподозрить, что кто-то из моего ближайшего окружения не так надежен, как я надеялся. Банкиры не только потребовали, чтобы я нарушил распоряжение его преосвященства. Они настаивают, чтобы я взялся за расследование против него. Они хотят знать о его планах. Мне дано всего несколько дней, чтобы удовлетворить их, а Сульт не настолько доверяет мне, чтобы делиться содержимым своего ночного горшка, не говоря уж о тайных мыслях.
— О, мой дорогой, мой дорогой… — Маровия медленно покачал головой. — О, мой дорогой.
— В добавление к этим напастям я полагаю, что архилектор теперь лучше, чем прежде, осведомлен о том, что произошло в Дагоске. Если кто-то начинает болтать, то он болтает со всеми.
«Если вы предали человека один раз, сделать это второй раз гораздо проще».
Глокта глубоко вздохнул.
«Вот и все. Все тайны выплеснуты, горшок с дерьмом пуст. Мое горло перерезано от уха до уха».
— Вот и вся история, ваша честь.
— Что ж, наставник, вы в самом деле оказались в неприятной ситуации.
«В весьма опасной».
Маровия поднялся и неторопливо прошелся по комнате.
— Предположим на мгновение, что вы действительно пришли ко мне за помощью, а не для того, чтобы ввести меня в заблуждение. Архилектор Сульт может стать для вас очень большой проблемой. Это пугающая одержимость — настаивать на таких вопросах именно сейчас.
«Я не стану возражать».
— Если бы вы добыли серьезное доказательство, я бы, конечно, не удержался и представил его королю. Но я не могу предпринимать что-то против члена Закрытого совета, тем более архилектора, без веских доказательств. Подписанное признание было бы лучше всего.
— Подписанное признание Сульта? — пробормотал Глокта.
— Такой документ стал бы решением проблемы для нас обоих. Сульт исчезнет, а банкиры утратят влияние на вас. Гурки, правда, так и останутся под стенами, но нельзя получить все и сразу.
— Подписанное признание архилектора…
«Может быть, заодно и луну с неба?»
— Нужно столкнуть большой камень, чтобы начался обвал — например, признание кого-то очень близкого к нему. Ведь вы мастер по этой части. — Верховный судья уставился на Глокту из-под насупленных бровей. — Или у меня неверная информация?