– Если такая штука упадет кому-то из нас на голову, этому кому-то не поздоровится, – заметила Элли.

– Я думаю, такая сосулька может послужить превосходным оружием для идеального убийства, – сказал Стивен. – Достаточно воткнуть ее кому-нибудь в сердце, – проговорил он и непроизвольно взмахнул рукой, имитируя знаменитую сцену в ду́ше, – и немного подождать, пока лед растает… Никакого тебе орудия убийства, никаких отпечатков. – Он бросил сосульку в снег.

Все еще смеясь, они тронулись в путь. После непродолжительного спора на берег решено было не ходить, поэтому, спустившись с крыльца, оба направились к лесу. Океанские волны чуть слышно шумели далеко позади, поскрипывал под ногами снег. Крепко держа друг друга за руки, Стивен и Элли вступили в сверхъестественную тишину зимнего леса. Как только дом пропал за деревьями, их со всех сторон обступил ландшафт, похожий на великолепный рисунок черной тушью на белой бумаге. Белыми были и земля под ногами, и небо над головой, а линия горизонта почти перестала существовать, скрытая покрытыми черной корой стволами деревьев. Каждый шаг оставлял на снежной пелене неглубокую ямку, которая почти сразу заполнялась сыпучими кристаллами.

Да, здесь снег был совсем не таким, как мокрая бурая слякоть в городе. Здесь он был чистым, сухим, сверкающим. Ночной снегопад стер их вчерашние следы, словно они вовсе сюда не приезжали, тогда как в том же Центральном парке нельзя было найти ни уголка, который не был бы испещрен следами бесчисленных подошв и автомобильных шин, не испорчен песком, копотью и сажей, беспрерывно осаждающимися из воздуха. Здешний нетронутый снег служил еще одним напоминанием о том, в каком уединенном и безлюдном месте они оказались.

Что касалось леса, пусть и спящего глубоким зимним сном, то он был напоен молчаливой силой, которая полностью завладела их вниманием, пока они молча брели между деревьями. В глубине леса, впрочем, снеговой покров был не таким глубоким, как на открытом месте. Кое‑где из-под него даже проступали полоски земли, которые казались подсохшими болячками на алебастрово-белой коже.

Элли шла рядом с ним. Она держала Стивена за руку и, положив голову ему на плечо, с каким-то даже изумлением разглядывала плотно переплетенные ветви над их головами. Стивен, искоса на нее поглядывавший, догадывался, что она думает о чем-то важном, значительном, но о чем – он не знал, а сама она ничего не говорила. Порой в ее глазах появлялась вполне отчетливая мысль, но она так и оставалась у нее внутри, не облекаясь в слова. Стивену очень хотелось узнать, каков тот мир, что скрывается за ее выпуклым лбом и почему он порой кажется ей более привлекательным, чем мир этот, где они были вместе. Это желание понять, какова его роль в этом ее мире и насколько она значительна (или, наоборот, ничтожна), было для него внове. Встречаясь с другими девушками, Стивен никогда особенно не задумывался о том, что он для них значит, но с Элли все было иначе. Ах если бы только он мог завладеть ее вниманием полностью, без остатка!

– О чем ты думаешь? – спросил наконец Стивен.

– Мне почему-то вспомнилось одно стихотворение Сильвии Плат.

– И какое же?

– Оно называется «Любовная песня безумной девушки».

Вот и ответ, подумал Стивен. Ее голова наполнена стихами поэтессы, которая покончила с собой больше полувека назад. Что ж, с такой соперницей он вполне в состоянии мириться достаточно долго. В знак признательности он чуть сильнее сжал ее пальцы, и Элли улыбнулась в ответ, но порыв холодного ветра тут же унес ее улыбку в белесую мглу между деревьями.

– Почему-то мне казалось, что ты должна больше любить Эмили Дикинсон с ее готическим романтизмом…

– Эмили – гениальная поэтесса, и я действительно ее очень люблю, но… Сильвия Плат кажется мне ближе. Она обращается ко мне на более глубоком личном уровне.

И Элли снова погрузилась в собственные мысли, но то, что́ она только что сказала, напомнило Стивену, что, несмотря на их тесную душевную связь, ни он, ни она ничего не знают о прошлом друг друга.

Другое дело – те шесть месяцев, которые они провели вместе. Он отлично их помнит, помнит почти каждый день и каждую минуту.

– Если не ошибаюсь, когда мы с тобой впервые встретились, ты как раз читала Сильвию Плат…



Появление Элли в его жизни сопровождалось буйством стихий, словно она была богиней или мифическим существом. В тот день Стивен сидел в своем любимом кафе и, не обращая внимания на черные тучи и раскаты грома за окном, просматривал стопку студенческих работ, которые ему предстояло оценить. Как и всегда, больше других его огорчила работа Стюарта Уинтропа. Он как раз подумал, что, если бы не состояние родителей, парень давно бы вылетел из университета, когда дверь кафе отворилась и жестяная дробь дождевых капель на мгновение стала громче.

Она вошла, промокшая до нитки, и, не обращая внимания на сбегающие с одежды потоки воды, обвела взглядом зал то ли в поисках знакомого лица, то ли просто свободного столика. Пока она нерешительно мешкала на пороге, Стивен успел оценить и ее просвечивающие сквозь намокшее платье гру́ди, и стройные ноги, облепленные прилипшим к ним подолом, и даже темную родинку – точнее, призрак родинки, – которая темнела сквозь ткань чуть ниже ключицы. Помнится, Стивен даже подумал, какова эта родинка на ощупь – гладкая или, наоборот, приподнятая.

Свободных столиков в кафе не было, а остальным посетителям, занятым собственными важными беседами, было наплевать на промокшую девушку, которая по-прежнему стояла на пороге кафе, откровенно сексуальная и в то же время хрупкая и ранимая. Подобный коктейль неизменно действовал на него неотразимо, поэтому Стивен поднялся со своего места и, выдвинув из-под стола свободный стул, жестом пригласил незнакомку сесть. Еще раз окинув взглядом зал, девушка досадливо скривила губы и только потом решилась принять приглашение незнакомого мужчины. Она уже сидела за столом, когда официантка принесла ей полотенце, чтобы вытереть лицо. Девушка взяла его обеими руками и тут же уронила на пол насквозь промокший томик стихов Сильвии Плат.

Стивен быстрым движением сдвинул свои бумаги на угол стола.

– Извините, я, кажется, намочила ваши документы, – сказала девушка, и ее бледные щеки окрасились в очаровательный нежно-розовый цвет. Подняв руки, она продолжала промокать полотенцем волосы, словно не замечая, какое впечатление производит на Стивена ее ставшее почти прозрачным от воды платье.

– Ничего страшного, – сказал он и улыбнулся.

– А что это у вас? – спросила она, кивая в сторону стопки бумаг.

– Студенческие работы. Я – профессор литературы.

– О-о!.. Я тоже учусь – пытаюсь получить степень магистра сравнительного литературоведения [7] в Университете Нью-Йорка.

Потом они немного поговорили о Сильвии Плат и о своей общей любви к книгам. Она внимательно слушала все, что он говорил, то складывая, то снова разворачивая бумажную салфетку. Стивену она казалась робкой, застенчивой и немного отстраненной, и это его буквально пьянило. Ее реплики были уклончивыми и в то же время исполненными интереса, и эта смесь заставила его кровь быстрее побежать по жилам.

Он понял, что должен непременно увидеться с ней снова. Увидеться и сделать ее своей.



Сейчас Элли смотрела на него с той же сдержанной серьезностью, как в тот день в кафе. Иногда Стивен даже думал, что она каким-то образом его околдовала, и это его немного пугало, однако вожделение каждый раз оказывалось сильнее страха. Поддавшись внезапному порыву, он резко остановился и, обняв, прижал к себе, чтобы поцеловать. Ее щеки и нос показались ему ледяными, но губы, до которых он в конце концов добрался, сдвинув несколько витков шарфа, были, как всегда, горячими и мягкими.

– Я помню, однажды ты сказала, что ненавидишь свое имя, – проговорил он, разжав объятия.

– Ненавижу. Ну и что?

– По-моему, Элли – нормальное имя.

Она пожала плечами.

– Это имя больше подходит маленькой девочке лет десяти-двенадцати, ты не находишь? – На этот раз уже она обвила руками его шею.

– Даже не знаю… Мне, во всяком случае, оно нравится.

– Что ж, уже хорошо, что оно нравится хотя бы одному из нас. Кстати, ты однажды тоже сказал, что твое имя тебе не нравится.

– Неужели ты помнишь?..

– Я помню о тебе все. – Элли засмеялась. – Но ты тогда не объяснил – почему. Что плохого в том, чтобы называться Стивеном?

Он покачал головой. Стивен терпеть не мог не свое имя как таковое, а то, что́ оно воплощало. Стивен было похоже на имя его отца, Стюарта, настолько похоже, что их легко можно было перепутать. Кроме того, оно напоминало ему о том, что он, по-видимому, был недостаточно хорош, чтобы удостоиться титула Стюарта Хардинга-младшего. Отец, во всяком случае, не упускал возможности напомнить сыну о том, что ему никогда с ним не сравняться и что он всегда будет лишь его бледным подобием. Так было, например, на традиционном летнем барбекю, которое родители Стивена устраивали каждый год. В тот год он как раз поступил на первый курс, и мать с гордостью сообщила гостям, что ее сын получил за отборочный тест [8] одну тысячу четыреста восемьдесят четыре балла. «Действительно неплохо, но все же на пятьдесят баллов меньше, чем было в свое время у его отца, – пошутил тогда Стюарт, пожалуй чересчур сильно сжимая плечо Стивена. – Но мы все равно им гордимся», – добавил он и похлопал сына по спине. Это был комплимент, но Стивену он показался горьким, как милостыня, как подачка. А к концу барбекю испытанное им унижение превратилось в острую боль, когда он заметил, что отец уединился в беседке с его девушкой. Сосредоточенно подавшись вперед, Стюарт Хардинг что-то ей говорил, поигрывая надетым на мизинец перстнем с печаткой, а девушка улыбалась и смотрела на него с обожанием.

С тех пор прошло почти двадцать лет, но боль от обиды до сих пор не притупилась.

– Ты права. Стивен звучит гораздо лучше, чем Элли. – Он самодовольно усмехнулся.

– Могло быть и хуже.

– Как так?

– Ты мог бы прозываться Стюартом-младшим.

Стивен снова поцеловал ее, прерывая разговор, который принимал неприятный оборот и мог завести неизвестно куда. Зато поцелуй вышел что надо. Это был один из тех поцелуев, которые длятся и длятся, укрепляя связь между людьми. Которые открывают новые горизонты. Танец сцепившихся языков, костяное постукивание зубов… Хоть и без слов, ее рот красноречиво говорил ему о том, как сильно он ей нравится и как крепко она его любит или почти любит. Они еще никогда не произносили этого слова вслух, но каждое их прикосновение друг к другу недвусмысленно свидетельствовало о том, что за их взаимным желанием стоит нечто большее, чем просто секс.

Но сейчас Стивен вдруг подумал, что, помимо всего прочего, их поцелуй только подчеркивает, как далеко от людей, от цивилизации они находятся. В этом замерзшем, занесенном снегом Эдеме были только они двое: Адам и Ева, он и женщина, которая, похоже, была создана для него одного.

9

19 октября

Сегодня я в первый раз увидела тебя после того, как все изменилось. Увидела и почувствовала, как мое сердце затрепыхалось в груди как напуганная птичка в слишком тесной клетке. Я боялась, что ты даже не взглянешь на меня, сделаешь вид, будто прошедшие выходные не имеют никакого значения. Я боялась, ты будешь вести себя так, словно ничего не было. Но я ошиблась. Пока остальные склонялись над столами, я подняла голову и наткнулась на твой взгляд. Ты ждал меня. Твои глаза ждали… И когда ты улыбнулся мне, твое лицо озарилось радостью.

Для меня этого было достаточно.

10

Элли

Сухая ветка ломается с громким сухим щелчком, и в небо вспархивает стая вспугнутых птиц.

– Черт, что это?! – вскрикиваю я, прерывая поцелуй, и прислушиваюсь к торопливому хлопанью множества крыл, разбивающих тишину леса. В самом деле – что?..

– Наверное, олень или лиса. Кто знает? – Он по-прежнему прижимается лицом к моей шее, не замечая, как напряглось мое тело. Высвободившись из его объятий, я всматриваюсь в провалы между деревьями, пытаясь обнаружить источник звука, но вижу только черные стволы и кривые черные ветки, слишком похожие на декорации из фильма ужасов, в котором первой съедают наивную студентку, отправившуюся в лес на свидание со своим парнем. Небо над нами по-прежнему матово-белое, а свет такой рассеянный, что ничто не имеет теней.

Даже мы.

– У меня от этого леса мурашки по коже бегают. – Я вздрагиваю.

– Ты сама настояла, чтобы пойти сюда, а не на берег.

Тем временем в лесу становится темнее, словно деревья незаметно для глаза придвигаются ближе, смыкаясь вокруг нас. В их голых вершинах шумит ветер, но у земли по-прежнему спокойно. Краем глаза я замечаю движение. Что-то мелькнуло и пропало между стволами слева от нас, но все произошло так быстро, что я опять не успела ничего разглядеть. Только кривые ветки кустов и деревьев удлиняются и корчатся, как живые, а весь лес начинает кружиться вокруг меня. Со всех сторон я вижу только черную, потрескавшуюся от морозов кору, и мне становится жутко. Вцепившись пальцами в рукав Стивена, я закрываю глаза, но ощущение, что за нами наблюдают, становится только сильнее.

Я делаю несколько глубоких вдохов. Стук моего сердца становится чуть тише, и я открываю глаза.

– По правде говоря, профессор, я думала, что чем безлюднее, тем романтичнее, – говорю я с вымученной улыбкой, и он снова заключает меня в объятия. Мы еще раз целуемся, но я чувствую: что-то изменилось. Мои губы прижимаются к его губам, но думаю я о том, с кем или с чем мы можем столкнуться в лесу. Хорошо, если просто с соседом, который отправился на прогулку, но если не с соседом… Чей это силуэт промелькнул только что за ближайшим деревом?.. Ветер усиливается, он наконец-то добирается до нас, обжигает морозом мои щеки и раздувает волосы, пытаясь добраться до горла.

– У меня такое чувство, будто за нами кто-то следит, – говорю я, мягко, но решительно отстраняя его руки. Холодный воздух наполняет мою грудь, пока я еще раз оглядываю ряды деревьев в поисках спрятавшегося чужака, но вижу только несколько осин, отдаленно похожих на человека, а единственные глаза, которые смотрят на нас, это «глазки́» на их серо-зеленой коре.

– Ерунда, – небрежно говорит он. – Здесь никого нет.

Но я вспоминаю вчерашний вечер, когда я заметила на опушке какую-то тень. Я и сейчас словно наяву вижу, как быстро она двигалась, и моя уверенность, что она может скрываться где-то поблизости, с каждой минутой становится все сильнее. Ветер тем временем набирает силу, лес глухо шумит, и меня пробирает дрожь. Мне кажется, я снова слышу тот сухой треск, который один раз меня уже напугал, но это просто ветки, качаясь, стучат друг о друга.

Или не ветки?..

– Пойдем лучше на берег, ладно?..

– Трусишка. – Стивен снисходительно улыбается. Так взрослые улыбаются ребенку, который капризничает, настаивая на какой-то безобидной глупости. Прижавшись к нему, я кладу ладони на его затянутую в гортекс [9] грудь и улыбаюсь как можно храбрее.

– Мне просто хочется побыть на открытом пространстве.

Он кивает, и мы бредем обратно, продираясь сквозь скрюченные ветки кустов, которые яростно цепляются за нашу одежду. Время от времени я опасливо поглядываю на темные провалы между деревьями, но там ничего нет. И все же я вздыхаю с облегчением, когда мы выходим из леса и оказываемся на узкой полоске засыпанного снегом песчаного пляжа. Океан, тусклый и серый, тянется до самого горизонта, словно жидкий гранит с редкими вкраплениями плавучих льдин. Здесь намного холоднее, чем в лесу, но я этого не замечаю, радуясь простору и свету.

Некоторое время мы шагаем вдоль самой кромки берега, где прибой лижет подтаявший снег, обнажая мокрый песок. Вдали над горизонтом собираются пузатые кучевые облака. Ветер треплет мои волосы, пряди которых больно хлещут меня по лицу. От холода и резкого запаха йода на глазах выступают слезы, они стекают по щекам, собираются в уголках губ, и я промокаю их перчаткой.

– Что-нибудь не так? – спрашивает Стивен.

– Нет, все в порядке.

– Что-то не верится.

– Это место… оно… оно напоминает мне одного человека. – Я снова тру перчаткой глаза. – Чертов ветер!

Стивен поднимает руку и большим пальцем вытирает сбегающую по моей щеке слезинку. На его губах появляется ласковая улыбка, которая на секунду отвлекает меня.

– А почему ты такая грустная?

– Потому что мы расстались. Это было давно.

– Расстались? Почему?

– Честно говоря, мне бы не хотелось… Давай поговорим о чем-нибудь другом.

Он снова поворачивается ко мне, чтобы убрать с моего лица прилипшую к мокрой щеке прядь волос. Рука у него такая горячая, что буквально обжигает.

– Ну разумеется!.. Давай поговорим о другом. – Он крепко обнимает меня. Я прижимаюсь к его груди и слышу, как стучит его сердце. – А о чем?..

Я сглатываю.

– Ну-у… Расскажи мне, что у тебя новенького…

Мы идем вдоль берега дальше, и Стивен рассказывает мне о своей последней статье «Литература XIX и XX веков: зарождение и становление модерна». Ритм его слов, накладываясь на мерный шум прибоя, успокаивает. Я начинаю забывать о своих страхах, и тут мы набредаем на затянутую льдом лужу, в которую вмерзла сизая чайка. Она еще жива, хотя одно крыло и половина тела скрыты под ледяной коркой. Чайка хрипло кричит и бьется в ледяном плену, хлещет по поверхности лужи свободным крылом, но холод и голод уже сделали свое дело. Птица слабеет на глазах, ее глаза мутнеют, крики стихают, а крыло, бессильно трепеща, распластывается на льду.

– Вот бедняжка! Надо же было так попасться! – Опустившись на корточки, я осторожно протягиваю к чайке руку. Напуганная птица пытается меня клюнуть, и я отдергиваю пальцы.

Стивен присаживается рядом со мной и, сняв перчатки, гладит чайку по голове тыльной стороной ладони.

– Кажется, у нее сломано крыло.

– Мы что-нибудь можем сделать?

Убрав перчатки в карман, Стивен осматривает птицу, а я оглядываюсь по сторонам в поисках подходящего камня, которым можно было бы разбить лед. Его пальцы медленно скользят по голове, по шее чайки, и в конце концов она успокаивается, смирившись с его близостью и его прикосновениями. Несмотря на то что сидеть на корточках очень неудобно, я все же улыбаюсь. Я уже представляю, как мы освободим чайку из ледяного плена, завернем в шарф Стивена, отнесем домой, забинтуем раненое крыло и положим ее на ковре возле камина. Я все еще ищу подходящий камень, когда его ладонь ложится чайке на затылок.

– Все в порядке, все будет хорошо… – успокоительно шепчет он и, повернувшись ко мне, добавляет громче и резче: – Иди вперед, я тебя догоню.

Его слова звучат как приказ, и я повинуюсь. Я успеваю сделать всего пару шагов, когда за моей спиной раздается короткий сухой щелчок.

11

3 ноября

Помнишь, как ты разрешил мне называть себя по имени? Исчезло формальное «мистер», и твое имя перекатывается у меня на языке точно леденец. Я исследую его вкус, форму, текстуру. Уходя, я снова и снова повторяла его про себя, с нетерпением предвкушая следующий четверг, когда я снова смогу произнести его вслух.

Кроме своего имени ты сделал мне еще один подарок. «Я для тебя кое-что приготовил, – сказал ты, и твоя рука, скользнув в сумку, вернулась с книгой. – Мне кажется, она должна тебе понравиться. А когда ты ее прочитаешь, мы можем ее обсудить».

Я провела кончиками пальцев по вытисненному большими белыми буквами названию: «Джейн Эйр».

Я начала читать твою книгу, как только вернулась домой. Она понравилась мне с первых же строк. Ты знал, что́ мне подарить – похоже, ты изучил меня достаточно хорошо. А кроме всего прочего, книга была материальным свидетельством того, что ты обо мне думал, вспоминал меня, даже когда меня не было рядом.

Сегодня мы вместе стояли в ду́ше. Воздух в кабинке был таким густым и влажным, что нам приходилось дышать через рот.

Сегодня ты дал мне новое имя.

Сегодня ты назвал меня «моя милая Джейн».

12

Элли

Начавшаяся вскоре легкая метель быстро превращается в настоящий снежный буран. Пронзительный ветер швыряет нам в лица огромные хлопья снега, и мы поворачиваем к дому. Сырой холод пробирается под одежду, снег забивается за воротник и тает, превращаясь в струйки ледяной воды. Нахохлившись, как большие замерзшие птицы, мы бредем по пляжу, стараясь держаться поближе друг к другу. Ноги увязают в снегу, а холод пробирает до костей, недвусмысленно напоминая о том, что любой зимний пейзаж, который так красиво выглядит на картинке, на самом деле ширма, за которой скрывается суровая стихия, которая вполне может убить, если мы будем небрежны или чересчур самонадеянны.

Самая смертоносная из опасностей та, которая имеет вид красоты.

Снег размывает мир вокруг, превращая и море, и берег в один молочно-серый вихрь. Но вот на фоне однообразного штормового задника появляется какой-то темный силуэт, который имеет правильные геометрические очертания.

Это дом. Молчаливый и пустой, он ждет… Образцовый хозяин, который готов дать вам все, что только захочется: тепло очага, комнату для бесед, место в шкафу, чтобы повесить промокшую одежду. Он становится тем, что необходимо гостю: убежищем, укрытием, временным жильем… но только до тех пор, пока они не уезжают. Тогда дом засыпает и, тихий и пустой, терпеливо ожидает новых гостей.

И, разумеется, дом хранит все секреты, все тайны тех, кто когда-либо провел ночь под его крышей.

Кухонная дверь была ближе, поэтому парадным входом мы пренебрегли. Наконец-то мы дома!.. Вместе с нами в кухню врывается снежный вихрь, но как только дверь за нами закрылась, он стихает и ложится на пол россыпью сверкающих снежинок. Стряхнув с ботинок и воротников налипший снег, я снимаю куртку и оглядываюсь по сторонам, прикидывая, на какой стул ее бросить. Стивен, однако, не спешит раздеваться.

– Пожалуй, лучше загнать машину в гараж, пока ее окончательно не занесло, – говорит он.

– Хорошо. А я пока приготовлю кофе. Кстати, Стивен…

– Что?

– Захвати из гаража несколько поленьев, а я растоплю камин в гостиной.

– Ладно.

– Спасибо.

Он снова выходит на улицу, плотно закрыв за собой дверь, которая отгораживает меня от холода и завываний ветра снаружи. Привстав на цыпочки, я тянусь за кофейными кружками на верхней полке буфета. Одну я достаю сразу, но вторая стоит слишком глубоко, и я лишь касаюсь ее гладкой ручки кончиками пальцев. Я тянусь изо всех сил, сжимаю ручку и начинаю осторожно подтаскивать кружку к себе. Я уже почти схватила ее, когда по всему дому разносится громкий, протяжный вой. Кружка выскальзывает из моих дрогнувших пальцев, падает набок и откатывается куда-то в сторону.

– Черт!

Я непроизвольно морщусь, ожидая, что кружка вот-вот свалится на пол и разобьется вдребезги. И… что это за звук? Мне показалось, он донесся откуда-то из глубины дома и стих так же внезапно, как возник. Насторожив все пять чувств – или их все-таки шесть? – я напряженно прислушиваюсь, принюхиваюсь, всматриваюсь в тишину, но она остается такой же глухой и непроницаемой, как раньше. Ни звука, и только сердце глухо стучит у меня в груди – стучит так часто, что мне снова становится страшно. Только сердечного приступа мне не хватало!.. Только не сейчас.

И я начинаю считать от сотни до ноля:

– Девяносто девять… девяносто восемь… девяносто семь…

Называя каждую цифру, я делаю глубокий вдох, а во время паузы медленно выдыхаю. Примерно на семидесяти пяти сердце начинает биться спокойнее. Кризис миновал, теперь можно оглядеться.

Опустившись на четвереньки, я собираю с пола осколки фарфора. (Когда кружка свалилась с буфета, я так и не заметила.) Нервный спазм, заставивший сократиться, свиться узлами мышцы шеи и спины, отпускает, и мне приходит в голову, что, если я буду действовать проворнее, мне удастся скрыть доказательства своей неловкости на дне мусорного ведра раньше, чем вернется Стивен. Я подбираю уже последние осколки, когда снова звучит этот страшный то ли вой, то ли вопль – хриплый, протяжный, исполненный муки. Наверное, так мог бы кричать человек, который сходит с ума. Напуганная этим воплем, я машинально сжимаю кулак и чувствую, как острый осколок впивается в мой указательный палец.

– Ай!..

На пальце набухает куполком рубиновая капля. Я поскорее сую палец в рот, чтобы она не скатилась на пол и не испачкала плитку. Протяжный вой стих, и в кухне снова воцаряется тишина – воцаряется до тех пор, пока сквозь открытую дверь за моей спиной не врываются внутрь свист и стон ветра, за которыми следует облако морозного воздуха, наполненное редкими колючими снежинками.

Я оборачиваюсь и вижу, как в кухню входит Стивен. Снег лежит у него на голове и на плечах, даже на ресницах поблескивают ледяные кристаллики. Обеими руками он прижимает к себе охапку поленьев.

– Что случилось?! – Выронив дрова, Стивен бросается ко мне.

– Ничего страшного, просто я разбила кружку. – Не вынимая пальца изо рта, я опускаюсь на корточки, чтобы подобрать последние осколки. Мне очень не хотелось признаваться в своей неловкости, но теперь уже ничего не поделаешь.

– Эл-ли-и… – Стивен произносит мое имя нараспев, отчего мне начинает казаться, будто мне и впрямь лет десять или около того. Опустившись на корточки рядом со мной, он принимается мне помогать и почти сразу подбирает крупный осколок, испачканный красным. – У тебя кровь идет! Ты порезалась?

– А-а, ерунда!

Взяв меня за руку, он подносит ее к глазам и внимательно смотрит, потом сует мой палец в рот и начинает слегка посасывать. Мы оба по-прежнему сидим на полу и со стороны выглядим, должно быть, довольно странно, но меня это не смущает. Во-первых, нас никто не видит, а во‑вторых, в эти секунды между нами возникает атмосфера такой глубокой близости, какой мы не испытывали, даже когда лежали в одной постели. Мне так приятно ощущать, как пульсирует у него во рту мой порезанный палец, что хочется прыгнуть на него, поцеловать, почувствовать вкус собственной крови у него на языке. Но, прежде чем я успеваю пошевелиться, в воздухе раздается еще один нечеловеческий вопль. Я вздрагиваю, отдергиваю палец и едва не теряю равновесие.

– Что это было?!

– Это просто ветер. Ветер в каминной трубе, – смеется Стивен.

Я чувствую, как горит от смущения мое лицо. Не в силах выдерживать его взгляд, я хватаю осколки и несу к мусорному ведру. Ах если бы я только могла запихнуть в него и себя! Стивен, плечи которого все еще вздрагивают от смеха, собирает с пола разбросанные поленья. Ситуация кажется мне еще хуже, чем вчера, когда я поскользнулась и едва не грохнулась на снег у него на глазах. К счастью, Стивен с дровами уже выходит из кухни, и я перевожу дух.

Когда я появляюсь в гостиной, в камине уже потрескивает только что разожженный огонь. При дневном свете комната выглядит совершенно потрясающе! Высокие – от пола до потолка – окна тянутся вдоль всей ее длинной стены. Чисто вымытые стекла почти не видны, и кажется – стоит сделать шаг, и ты окажешься на снегу среди деревьев, которые стоят почти вплотную к дому. Чуть дальше их частокол обрывается, открывая изумительную панораму зимнего океана. От этой картины буквально захватывает дух, хотя и океан, и небольшой причал на берегу буквально на глазах исчезают в молочно-белой пелене несущихся почти параллельно земле снежинок. Но снег и ветер меня больше не пугают. Дом не только защищает нас от непогоды, но и дает отличную возможность наблюдать за буйством стихии, самим оставаясь в безопасности.

– Выглядит довольно внушительно, не так ли? – говорит Стивен, кивком показывая на ряды деревьев.

– Внушительно? Я бы сказала – угнетающе… – Я протягиваю Стивену кофе и, подобрав под себя ноги, устраиваюсь рядом с ним на диванчике перед камином. Камин в гостиной – настоящее архитектурное сооружение; он грандиозен и монументален, так что называть его просто камином у меня не поворачивается язык. Какого-то особого слова я подобрать для него не могу, поэтому – по аналогии с Гранд-Каньоном – я решаю про себя называть его гран-камином. Сложен он из массивных, грубо обтесанных каменных глыб и занимает почти всю торцевую стену.

Некоторое время мы сидим, глядя на огонь, потом Стивен спрашивает:

– Чем бы ты хотела заняться завтра?

– Даже не знаю… Я… Я все время думаю про ту бедную чайку…

– Поверь, мы все равно ничего не могли для нее сделать, так что… Лучше забудь. Выбрось из головы. – Он улыбается мне, потом отпивает маленький глоток кофе.

– А чем бы хотел заняться ты?

– Можно было бы проехаться в Стоктон, пройтись по антикварным и букинистическим лавчонкам, пообедать в ресторане на берегу. Как тебе такой план?

– Отличный план. – Я тоже улыбаюсь. – Если только снег нас выпустит.

– Надеюсь, этот снегопад ненадолго, – говорит он, охлопывая свободной рукой карманы джинсов. – Слушай, ты не видела мой телефон?

– Наверное, ты, как всегда, оставил его в кармане куртки.

– Как всегда?..

– Каждый раз, когда ты спрашиваешь, не видела ли я твой телефон, он оказывается в кармане твоей куртки или пиджака. Хочешь, я схожу посмотрю?..

Я встаю, но он хватает меня за руку и усаживает обратно на диван.

– Да нет, не надо. Все равно сейчас он мне не нужен. Посиди со мной, ладно?

– Ладно.

В комнате снова наступает тишина – плотная, как падающий снаружи снег. Некоторое время мы сосредоточенно дуем на горячий кофе. Лес и побережье за окном окончательно скрываются за сплошной белой пеленой.

– Ты действительно так думаешь? – спрашиваю я, прислонившись виском к его плечу.

– О чем?

– Ну, насчет этой чайки. Что правильнее всего было…

Он обнимает меня за плечи и целует в волосы. Это его единственный ответ.

Нагревшаяся кружка жжет мне пальцы. Каждый глоток кофе – горячего и крепкого – стекает по пищеводу точно вулканическая лава, и я чувствую, как мои щеки снова начинают гореть. Тугой узел в подвздошье рассосался, и я расслабленно откидываюсь назад, навалившись всей тяжестью на плечо Стивена. Нет, не время спать… Потом. Потом будет много времени и для сна, и для отдыха, и для всего остального.

С сожалением расставшись с удобным диваном, я некоторое время брожу по комнате, пока в конце концов не останавливаюсь перед стереосистемой, рядом с которой на стеллаже-вертушке хранится целая коллекция компакт-дисков. Мой указательный палец скользит по пластиковым коробочкам, по названиям альбомов и именам исполнителей. Я не оборачиваюсь, но чувствую, что Стивен наблюдает за мной. Наконец одно имя привлекает мое внимание. Я достаю диск, вынимаю из коробки и вставляю в систему.

Через секунду из невидимых колонок доносятся первые гитарные аккорды. Я прибавляю громкость, и угрюмый голос Криса Айзека заполняет собой всю комнату. Уголки моих губ сами собой приподнимаются в улыбке. Не обращая внимания на Стивена, я возвращаюсь к камину и, прижав к груди кружку с остатками кофе, закрываю глаза. Огонь согревает мне спину. Мои бедра начинают покачиваться, превращая музыку в серию плавных движений, тело и кожа впитывают чувственный ритм, пока он не становится моим настроением. В гостиной темнеет, но даже не открывая глаз я по-прежнему ощущаю на себе взгляд Стивена. Отвернувшись от дивана, я танцую с огнем, который бросает оранжевые отсветы на мои ноги и согревает своим теплом.

Потом я улавливаю какое-то движение. Крис Айзек как раз рассказывает о грешных играх, когда ладони Стивена ложатся на мои плавно колышущиеся бедра, а тело прижимается к спине. Вот он разворачивает меня к себе лицом, берет из рук кружку… Я по-прежнему не открываю глаза и не вижу его лица, но я знаю, о чем он думает. Мы разговариваем друг с другом без слов – нам хватает лишь звука нашего учащенного дыхания. Я танцую, а Стивен медленно раздевает меня, и огонь камина ласкает своим теплом мою обнаженную кожу. Вот его пальцы протискиваются под пояс моих джинсов. Легко выскальзывает из петли пуговица, с негромким жужжанием расходится молния, джинсы падают на пол, и Стивен помогает мне не запутаться в них ногами. Потом соскальзывают вниз трусики.

Когда звучат первые аккорды «Ты задолжала мне любовь», я уже полностью обнажена, и Стивен, все еще полностью одетый, крепко прижимает меня к себе. Впрочем, он тоже возбудился – я чувствую это внутренней поверхностью бедра. В одно мгновение мои глаза распахиваются, но сейчас мой мир заполнен только им одним, и я обхватываю его руками за шею и, сплетя пальцы, заставляю наклониться, пока наши губы не соприкасаются. Я целую Стивена с убежденностью, которая на время делает меня лидером нашего тандема. Мои губы и язык задают ритм, но Стивен быстро перехватывает инициативу.

В камине с треском обрушивается прогоревшее полено, и сноп горячих искр с воем устремляется в дымоход. На мгновение мы замираем, потом он увлекает меня на пол. Несмотря на ковер, я довольно чувствительно ударяюсь плечом о паркет – наверняка останется синяк. В глазах Стивена мелькает тревога, но я привлекаю его к себе для еще одного поцелуя.

Его рука ласкает меня, гладит мою кожу. Это та же рука, которая пару часов назад свернула голову живой чайке. Стивен быстро сбрасывает одежду, но я еще не готова. Воспользовавшись тем, что он занялся пуговицами на рубашке, я пытаюсь выбраться из-под него, сбросить с себя его вес. Стивен удерживает меня, но я снова и снова отталкиваю его руки, добиваясь, чтобы его желание стало сильней. Я вижу, как оно нарастает, и в конце концов он не выдерживает. Его тело снова обрушивается на меня, прижимая к ковру, пальцы впиваются в запястья моих поднятых над головой рук. Я еще борюсь, но его хватка становится крепче. Бесполезно. Он очень силен, и я ничего не могу сделать – буквально ничего. Стивен стискивает меня в медвежьих объятиях, и я слышу – или мне кажется, что я слышу, – как трещат мои ребра. Некоторое время я терплю, но потом сдаюсь. Почувствовав, что сопротивление сломлено, Стивен обрушивает на меня всю мощь своего жестокого поцелуя. Он – победитель, и я его законная добыча. Его вес буквально расплющивает меня в блин. Стивен ждет, пока я сама раскроюсь ему навстречу, но я продолжаю держать колени сомкнутыми.

– Покажи мне, как сильно ты меня хочешь… – шепчу я ему.

В ответ он пытается твердым как камень коленом раздвинуть мне ноги. Я не уступаю, и Стивен нажимает сильнее.

– Давай же!..

Желание обладать мною горит в его глазах и кривит его губы, и я прекращаю сопротивление. Одной рукой Стивен направляет себя внутрь меня и снова перехватывает мои запястья. Его пальцы судорожно сжимаются. Он вот-вот получит то, что хочет. Меня. И я поощряю его короткими, отрывистыми фразами, произнесенными хриплым шепотом:

– Ну давай же!.. Давай!

Освещенные оранжевыми отблесками огня из камина, мы движемся ритмично и быстро. Огромные окна не зашторены и не загорожены жалюзи, но увидеть нас могут разве что дикие звери.

Или вообще никто.

13

Стивен

Стивен сидел на полу, опираясь на диван спиной. Голова Элли покоилась у него на груди. В комнате было тепло, но они все равно укрылись взятым с дивана декоративным пледом, потому что были по-прежнему полностью обнажены. Толстая шерстяная ткань слегка покусывала кожу, и Стивен подумал, как непрактично кутаться во что-то такое, чем можно пользоваться, только когда ты одет. Дрова в камине почти прогорели, и тускло-багровый отсвет тлеющих углей разгонял темноту лишь на крошечном пятачке перед самой топкой, тогда как по углам гостиной тени сгустились еще сильнее, сделавшись черными и непроницаемыми.

Ранний и темный зимний вечер незаметно подкрался, пока они упивались своими следовавшими один за другим оргазмами. И без того слабый дневной свет померк, и деревья за окнами сомкнулись еще теснее, превратившись в сплошную черную стену. Стивен сосем забыл, какими короткими бывают дни в январе. В городе почти не бывает настоящей ночи, темноту сдерживает оранжевый свет уличных фонарей и бесчисленных окон, но здесь, где природа оставалась первобытной и дикой, а человек был незваным гостем, которого только терпят, ночной мрак был по-настоящему непроницаемым и густым. Он будет царствовать над землей до тех пор, пока над горизонтом снова не покажется солнце, но до рассвета еще очень долго – несколько часов, которые им с Элли придется провести в мрачном логове тьмы.

– Кажется, усиливается…

– Что именно? – спросил Стивен, поглаживая кончиками пальцев ее кожу возле локтя.

– Снег. Снаружи снова идет снег.

Стивен бросил еще один взгляд на окно. За темным стеклом кружились в вихре мохнатые снежные хлопья, несомые свирепым ветром. Глядя на их белые штрихи на черном холсте ночи, Стивен подумал, что природа научилась неплохо копировать манеру Джексона Поллока [10].

Единственным звуком, проникавшим сквозь тройные стеклопакеты, был приглушенный грохот обрушивающихся на берег волн.

– Похоже, наша поездка в Стоктон накрылась.

– Ну и что? Я знаю не менее интересный способ скоротать время. – Его дыхание коснулось ее уха – теплое, словно обещание.

– Но мне действительно хотелось там побывать!

– Ехать куда-то в такую погоду было бы крайне неразумно…

Элли открыла рот, собираясь что-то возразить, и он быстро добавил:

– …А поскольку в этой поездке водителем назначили меня, за мной последнее слово. – И он игриво постучал пальцем по кончику ее носа, положив, таким образом, конец дискуссии.

– Наверное, ты прав… – Элли вздохнула, поудобнее устраиваясь у него на плече. От нее исходило ощутимое тепло, а гладкие щеки все еще были розовыми после нескольких пережитых оргазмов. Стивен обнял ее за плечи и погладил большим пальцем выступающую ключичную косточку.

– Значит, остаемся только ты и я, и еще этот дом, – добавила она.

Он кивнул.

– Это удивительное место. Кстати, как ты его нашла?

– Мне посоветовал его один приятель.

– Какой еще приятель?

– Мой бывший одноклассник. Этот дом когда-то снимали друзья его родителей. Каждый раз, когда мы встречаемся, он начинает рассказывать мне, какое это замечательное место.

Стивен насторожился. До сегодняшнего дня Элли еще ни разу не упоминала ни о каких приятелях-мужчинах. Зная ее добросердечную натуру, Стивен предположил, что это был вовсе не бывший одноклассник, а какой-нибудь приставучий ухажер с курса, которого Элли по доброте сердечной не решалась отшить. Сам он давно заметил, что мужчин притягивает к ней точно магнитом. Они постоянно роились вокруг нее, и Стивен не раз замечал их плотоядные ухмылки. Казалось, все эти парни просто не способны пройти мимо нее – ни дать ни взять соро́ки, которые любят хватать все красивое и блестящее. Взять хотя бы того ублюдка на открытии галереи «У Саши»… Впрочем, он был всего лишь последним и самым ярким примером среди себе подобных. Он тогда слишком много выпил, и Элли надулась и ушла. Ожидая, пока бармен нальет ему еще порцию, Стивен размышлял, стоит или не стоит ему пойти за ней и извиниться, как вдруг мимо него на всех парах промчался этот тип с небольшой бородкой и бросающейся в глаза золотисто-рыжей шевелюрой. Он видел, как парень выскочил сквозь стеклянную дверь на улицу и схватил Элли за локоть, а она остановилась, обернулась и что-то ему сказала… Этот тип явно посягал на то, что принадлежало ему, и Стивен напряг мускулы, готовясь вмешаться, но пять порций бурбона сделали его медлительным. Пока он соображал, как лучше действовать, незнакомец за стеклянной дверью что-то быстро и горячо говорил Элли. «Чертов марафетчик», – с презрением подумал Стивен, заметив, что рыжий постоянно трет нос тыльной стороной ладони. Что́ означает этот жест, он знал, хотя сам никогда кокаином не увлекался. То, что на Элли обратил внимание наркоман, ему очень не понравилось – мало ли что могло прийти в голову этому типу, который буквально пожирал Элли взглядом. Такой взгляд был ему очень хорошо знаком – самые разные мужчины смотрели на нее именно так, пытаясь проникнуть взглядом сквозь одежду и поджимая губы, чтобы скрыть сжигающую их похоть, а некоторые даже слегка подавались вперед в надежде на случайное прикосновение.

Козлы! Все до одного!

Тем временем на лице Элли появилось недовольное выражение, а глаза гневно сверкнули. Эта картина наконец-то заставила Стивена сдвинуться с места. Не без труда протолкавшись сквозь толпу критиков, обозревателей и дилетантов-любителей, загораживавших дорогу к выходу из галереи, совершенно очумевший Стивен наконец-то вывалился из автоматических стеклянных дверей галереи и увидел, что незнакомец стоит на тротуаре один, а Элли нигде не видно.

К счастью, здесь, на берегу Чесапика, ни о каких посторонних мужчинах не могло быть и речи.

Его размышления прервал голос Элли:

– Хотела бы я знать, как долго человек сможет протянуть в такую погоду без нормальной одежды.

– А почему ты спрашиваешь? – удивился Стивен.

– Не знаю… Просто так.

Он улыбнулся.

– Мне иногда кажется, что ты слишком много беспокоишься о всякой ерунде. – Ее по-детски непосредственное замечание заставило его еще раз постучать ей по носу согнутым пальцем и удостоить еще одной покровительственной улыбки.

– А вот мне кажется, что ты вообще мало о чем беспокоишься. Разве тебе не о чем жалеть? – спросила она после довольно продолжительного молчания.

– Абсолютно не о чем.

– Довольно-таки самонадеянное заявление.

– Все, что я до сих пор делал в жизни, так или иначе привело к тому, что сегодня я оказался здесь, с тобой. О чем же мне жалеть, скажи на милость?

Элли рассмеялась.

– Ты за словом в карман не лезешь!

В ответ он обнял ее чуть крепче, наслаждаясь тяжестью ее лежавшей у него на плече головы. Щека Элли, горячая и чуть влажная, прижималась к коже, и это было приятно. Стивен улыбнулся. Они здесь одни, и на мили вокруг больше никого нет. Снаружи бушует ветер, он швыряет в стекло пригоршни злых, скрипучих снежинок, нагромождает сугробы на крыльце и у задней двери и, кажется, не собирается ослабевать. Непогода разыгралась не на шутку, и вероятность того, что завтра они куда-то поедут, упала почти до нуля. Нет никаких сомнений – Элли полностью в его власти.

14

Элли

Все должно быть безупречно, хотя для обеда час довольно поздний. Мурлыканье вентилятора в духовке нарушает тишину в полутемной кухне, где я в одиночестве пытаюсь приготовить что-нибудь вкусное. За застекленной дверцей начинает пузыриться расплавившийся сыр, и я уменьшаю температуру. Следующие два выходных зависят от того, как пройдет сегодняшний вечер.

В последнее время взгляд Стивена стал другим. Еще недавно его глаза улыбались, туманились от желания. Они раздевали меня или всматривались в черты моего лица. Но сейчас их выражение постоянно меняется: узнавание сменяется озлоблением или, иногда, равнодушием. Порой, когда я обращаюсь к нему, его взгляд устремляется в пустоту за моей спиной. Что он там видит? Светлые волосы и малиново-алую куртку, промелькнувшие в зеркальце заднего вида, или что-то другое? Если я спрашиваю, что с ним такое, он отделывается однообразными расплывчато-уклончивыми фразами, которые ничего не объясняют и не проясняют. Кроме того, он стал раздражительным. Теперь Стивен с легкостью теряет то хваленое самообладание, которым он всегда так гордился. Ну что ж, если все пойдет как планировалось, тонкое облегающее платье, которое я надела, должно пробудить его интерес.

Наконец еда готова, и я направляюсь в гостиную, но мое внимание привлекает глухой удар, донесшийся от парадной двери. Выйдя в прихожую, я открываю дверь и останавливаюсь на пороге – на границе между светом и тьмой, между уютным теплом и лютым холодом. Некоторое время я прислушиваюсь к тишине, в которую погрузился окружающий мир. Ни шагов, ничего… Снег лежит таким толстым слоем, что в нем тонут любые звуки.

– Эй, кто здесь? Алло?

Ничего. Только ветер свистит в ветвях.

Напрягая зрение, я всматриваюсь в частокол древесных стволов, а тени между ними смотрят на меня. Ни одна из них не движется. Я перевожу дух, и тут – чу! – со стороны гаража доносится какой-то шорох. Я смотрю туда, и мне мерещится, что темнота как-то странно клубится, меняет форму. Или это просто падающий снег играет со мной шутки?

Прежде чем я успеваю найти ответ на свой вопрос, очередной порыв ветра обхватывает мое тело ледяными щупальцами и, заставив меня вздрогнуть от холода, толкает назад в теплую прихожую.

В гостиной я раскладываю приборы рядом с тарелками, двигаю с места на место винные бокалы, пока они не занимают идеальное положение по отношению к остальной посуде. В центре стола матово поблескивает бутылка каберне-совиньон. Я беру в руки штопор, но потом откладываю его в сторону. Лучше поручить открывание бутылки Стивену, это мужская работа. Кроме того, ему нравится откупоривать бутылки и первым пробовать вино. Вместо этого я зажигаю свечи, расставленные по всей комнате. Жар огня плавит воск, и я макаю палец в маленькую маслянистую лужицу, образовавшуюся на верхушке одной из них. Воск несильно обжигает мне кожу, я отдергиваю палец, и воск застывает на нем матовой корочкой. Я снимаю ее ногтем и роняю обратно, где она растворяется в горячей лужице. Глядя, как под действием температуры исчезает без следа воск, я думаю о всем том снеге, который выпал снаружи. Тепло и холод – вот главные факторы, которые превращают воду в ледяные кристаллы или плавят твердый воск, превращая его в жидкость. Вода или воск остаются теми же самыми, они лишь переходят в другое состояние.

На тележке для напитков поблескивают еще бутылки. Я потуже затягиваю пробку на бутылке с джином и гадаю, сколько Стивен выпьет сегодня. В последнее время изменилось не только то, как он глядит на меня, но и количество алкоголя, которое он употребляет. Он стал пить не только больше, но и чаще, поправляю я себя. Быть может, я и молода, но я не какая-нибудь наивная дурочка. Стивен переживает из-за того, что его отца номинировали на Национальную книжную премию [11].

Последний скандал из-за его неумеренного употребления алкоголя вышел у нас дня три назад в художественной галерее «У Саши», куда нас пригласили на открытие. Точнее, пригласили Стивена, а он потащил с собой меня в качестве, так сказать, бесплатного приложения. Для начала мне пришлось четверть часа дожидаться его на улице, где я металась из стороны в сторону по тротуару, выглядывая Стивена среди прохожих, словно брошенный щенок – хозяина. Каждый раз, когда я замечала в толпе высокую мужскую фигуру в дорогом верблюжьем пальто, я с облегчением выпрямлялась, но каждый раз это оказывался не он, и мои плечи снова никли от обиды. В конце концов охранник на входе сжалился надо мной и пропустил внутрь, чтобы я могла ждать своего пропавшего кавалера в теплом зале с бесплатным баром. Прошло еще почти полчаса, прежде чем Стивен соизволил появиться. Как ни в чем не бывало он по хозяйски положил мне руку на поясницу и чмокнул в щеку.

– Двойной бурбон, пожалуйста, – сказал он бармену за стойкой.

– Одну минуту, сэр. Со льдом?

– Да, будьте любезны.

Он осушил свой бокал одним глотком – только кадык запрыгал, пока спиртное стекало по пищеводу в желудок. Поставив опустевший бокал на стойку, Стивен зна́ком велел бармену повторить.

– А где Саша? Ты ее не видела? Нужно подойти поздороваться… – Глядя поверх моей головы, Стивен высматривал виновницу торжества, а я чувствовала себя одной из скульптур, которые были расставлены по всей галерее.

– Ты опоздал!

– Да, немного задержался. Извини… – небрежно откликнулся он, по-прежнему выглядывая Сашу в битком набитом гостями зале.

– Я беспокоилась. Где ты был? – Я произнесла эти слова тихим, напряженным шепотом, словно в моих расспросах было что-то унизительное.

– Только пожалуйста, Элли, не надо вести себя как…

– Как кто?

– Это тебе не идет, детка.

Прозвучавшая в его голосе холодность и обвиняющий тон заставили меня прекратить дальнейшие вопросы. Раньше он никогда не был жестоким. Равнодушным, отчужденным – да, но не жестоким. Но сейчас… Бежать мне было некуда, и я отступила внутрь себя. Я не стану устраивать сцену, подумала я. Только не здесь. Я совершила ошибку, когда повела себя как стерва. Я не хотела быть стервой, я ненавидела эту роль еще больше, чем он, но… Каким-то образом Стивен мне ее навязал, а потом обвинил в том, что я предъявляю ему какие-то претензии. Требования. Почему мужчины постоянно так поступают? Так или еще хуже… И почему мы им это позволяем?..

Не найдя ответа на этот вопрос, я уткнулась носом в бокал белого вина, пытаясь отыскать хоть капельку смысла в разноцветных пятнах, которыми пестрели холсты на стенах галереи.

Следующие сорок пять минут напомнили мне хорошо отрепетированную пьесу. Мы переходили от холста к холсту, вели ничего не значащие разговоры со знакомыми, обменивались глубокомысленными замечаниями и через регулярные промежутки времени возвращались к бару, чтобы подзаправиться. Точнее, заправлялся один Стивен, я же тянула и тянула один и тот же бокал, в котором оставалось еще больше половины.

Пока Стивен ждал пятую порцию виски, я случайно обернулась – и так крепко сжала свой бокал, что еще немного, и стекло могло бы лопнуть. Возле одной из скульптур стоял Коннор. Даже со спины я сразу узнала его растрепанные рыжеватые волосы, узнала его манеру потирать мысок ботинка о штанину. Я поняла, что пора смываться. Срочно!

Снова повернувшись к Стивену, я набрала в грудь побольше воздуха.

– Слушай, может, хватит? Мне кажется, ты поступаешь неразумно. – Я кивком показала на бокал, который протягивал ему бармен.

– Что? – отозвался Стивен, дыхнув на меня пара́ми виски.

Глядя поверх плеча Стивена, я видела, что Коннор перешел к другой скульптурной композиции, которая стояла слишком близко к бару. Еще немного, и не миновать взаимных представлений, вопросов, объяснений и прочего.

– Я думаю, мне пора.

– Слушай, сначала ты набросилась на меня из-за того, что я опоздал, а теперь, когда я наконец-то здесь, ты хочешь уйти? – Он нахмурился.

Мне очень не хотелось выглядеть самовлюбленной эгоисткой, но альтернатива была еще хуже. В конце концов, я всегда могу заставить Стивена меня простить.

– Если ты и дальше намерен говорить со мной в таком тоне…

Он только пожал плечами и, отвернувшись, занялся своим бокалом. Разговор был закончен, и я направилась в гардероб, а потом выскользнула на мокрую от дождя улицу, собираясь остановить такси.

На следующее утро я прочла в профильном интернет-издании статью о том, что отец Стивена был номинирован на престижную литературную премию. А спустя несколько часов – уже после дневных занятий – мне на телефон пришло сообщение с предложением мира. О статье я Стивену говорить не стала, но его реакция стала мне понятнее.

Несмотря на то что впоследствии Стивен много извинялся, надеясь заставить меня забыть об этом случае (роскошный обед в дорогом ресторане, огромный букет лилий и калл, и вся ночь, посвященная исключительно мне и моему удовольствию), я ничего не забыла. Я просто не могла забыть, не могла заглушить настойчивый тихий голос, который нашептывал мне в уши, что Стивен не так уж мне предан и что наши отношения в любом случае обречены. Да и Коннор не давал мне ни о чем забыть, задавая все новые и новые вопросы… Кончилось дело тем, что каждый раз, когда мы со Стивеном встречались, я сначала испытывала облегчение оттого, что мы все еще вместе, а потом начинала бояться, что это конкретное свидание может оказаться последним. И то же самое относилось к каждому звонку, к каждой эсэмэске, к каждой проведенной нами вместе минуте, так что перевести дух я смогла только вчера, когда «Лексус» Стивена со мной на борту наконец-то тронулся с места.



Тонко нарезанные ломтики сыра я раскладываю веером на деревянном блюде, пристраиваю в вазе кисти винограда. Чем-то они напоминают мне тех беззаботных, уверенных в себе леди, которые на излете столетия так любили позировать в шезлонгах. Ну вот, все готово… Комната выглядит как безупречная декорация для образцового романтического ужина при свечах, и я киваю сама себе и в последний раз оправляю на себе платье. Мое отражение, промелькнувшее в темном стекле окна, удовлетворенно улыбается, но за окнами – тьма.

15

18 декабря

Вот и наступили рождественские каникулы. Сегодняшний день мы проведем вместе, а в следующий раз увидимся только в будущем году.

Но ты вовсе не исчезнешь из моей жизни. На прошлой неделе я сфотографировала нас с тобой на телефон: ты лежишь рядом со мной и дремлешь. Снимок я распечатала на фотопринтере в аптеке, а оригинал стерла, чтобы на него никто случайно не наткнулся.

Сейчас ты на другом конце страны, проводишь праздники с родителями. Я осталась одна, но моя память, словно календарь рождественского поста [12], полна воспоминаний, поэтому мне нисколько не скучно. Каждый день я открываю новое окошко, и – хоп! Готово! Ты снова со мной. Сегодня, например, я вспоминала, как ты забрел в комнату, где я копировала учебные материалы. От неожиданности я сделала неловкое движение и смахнула на пол свою сумку. Ее содержимое рассыпалось по всему полу, и ты опустился радом со мной на корточки, чтобы помочь мне собрать вещи.

– Твоя сестра? – спросил ты, показывая на карточку, которую я носила в бумажнике (он открылся, когда вывалился из сумки).

На карточке мы сфотографировались вдвоем на берегу моря. Ветер развевал наши волосы, и мои светло-рыжие кудряшки перепутались с ее длинными темно-русыми прядями. На нас надеты одинаковые черные толстовки-худи, но на этом сходство заканчивается. Я всегда немного завидовала ее стройному телу, ее округло-соблазнительной груди и по-женски широким бедрам. Что касалось меня, то я тогда состояла из одних только прямых линий и углов. И никаких тебе плавных изгибов.

– Кстати, – сказал ты, прежде чем я успела рассказать тебе о Ви и о том дне на побережье, – ты не против, если на будущей неделе мы встретимся на полчасика пораньше? Ко мне приезжает, гм-м… один мой приятель.

Слово «приятель», а точнее крохотная пауза, которую ты сделал перед тем, как его произнести, заставило меня похолодеть от страха. Эта пауза завладела всеми моими мыслями, повернув их во вполне определенное русло. Приятель… Почему ты запнулся? Почему?

Тревога охватила меня, и я принялась грызть ногти, хотя почти справилась с этой дурной привычкой.

Не потому ли, что твой «приятель» был красивой женщиной?..

16

Стивен

Элли изрядно удивила его тем, что взяла инициативу на себя. Обычно она оставляла эту роль ему, покорно исполняя любые его желания и уступая прихотям. Но не сегодня… Воспоминания о том, что́ они вытворяли на ковре перед камином, оставались с ним, даже когда, стоя в душе, он выдавливал на ладонь шампунь. Да, приходится признать: Элли наделена особым, утонченным эротизмом, который буквально сводит его с ума. В постели она удовлетворяет его полностью и в то же время заставляет желать большего. Да и с интеллектом у нее тоже полный порядок. Далеко не каждая женщина способна на высоком профессиональном уровне обсуждать, как особенности стиля Джозефа Конрада отражают этические воззрения автора в романе «Сердце тьмы».

Внимание его переключилось на полку, где на фоне белой плитки стояла среди шампуней и бальзамов миниатюрная зеленая бутылочка. Ее цвет чем-то ему понравился, и Стивен, отвинтив колпачок, поднес бутылочку к носу. Ну да, он так и думал! Небольшой сувенир от хозяев дома.

Он снова завинтил колпачок, но было поздно: душевая кабинка наполнилась резким, насквозь химическим яблочным запахом.

Стивен прикрыл глаза. От волос С. постоянно пахло зеленым яблоком, но тот запах был тоньше, изысканнее, натуральнее. Когда он ложился с ней в постель, ему очень нравилось медленно ее раздевать, слой за слоем снимая одежду и обнажая податливую белую плоть, в которую так и хотелось вонзить зубы. Он и вонзал… Стивен называл С. своим запретным плодом. Каждый раз, когда он произносил эти слова, С. начинала хихикать, но это означало только то, что она еще не умела принимать комплименты как следует. Его подушки в той крошечной квартирке-студии буквально пропахли яблоками. Их отношения длились всего пару весенних месяцев, и все же благодаря С. его пребывание в Пасадене можно было назвать довольно сносным. Да и он, со своей стороны, оказал С. любезность, предоставив ей надежное убежище на то время, пока ее родители завершали свой скандальный развод.

Стивен открыл глаза. Ладно, довольно воспоминаний. Постаравшись как следует, он мог бы припомнить всех своих любовниц, однако ни одна из них не могла сравниться с Элли.

Даже С.



К тому моменту, когда Стивен выбрался из душевой кабины в ванную комнату, заполненную густым водяным паром, решение было принято. Ничего удивительного – он всегда знал, что и как надо делать. И все равно сегодня он ничего предпринимать не будет. Может быть, завтра, в Стоктоне, когда они будут обедать в каком-нибудь живописном провинциальном кафе на самом побережье… На мгновение Стивен представил, каким будет ее лицо, когда он сделает ей предложение, и его губы сами собой растянулись в улыбке. Однако когда он уже заворачивался в большое банное полотенце, его внимание привлек какой-то тихий скребущий звук. Что это может быть и откуда он доносится, Стивен понятия не имел.

– Элли?.. – позвал он на всякий случай, но ответа не было – только с лейки душа сорвалась капля, звонко тенькнув по полу кабинки.