Сергей подумал, что если это цена его нынешних терзаний, то он согласен. Никогда не торговался с мирозданием, а тут вскинулся: хорошо, ладно, по рукам! Пусть ей будет легко и спокойно, а мне – тяжело, только не вешай этот груз на нее.

От этого подобия молитвы ему стало легче.

Может, есть своя правда в словах Макара? Удивительнее всего, конечно, не сами эти слова, а то, что произнес их Илюшин: веселый циник и насмешник, один из тех, о ком люди чопорные, поджав губы, говорят: «Ничего святого за душой!»

– К тому же у твоего ребенка будет красивое имя, – заметил Илюшин. – Макар Сергеевич! А не какой-нибудь, например, Африкан.

Бабкин взвился как укушенный:

– Да лучше я его Африканом назову!

– Не сто́ит…

– Даже не надейся, что он будет Макар!

– Одумайся! – призвал Илюшин. – Носителю этого имени покровительствуют небеса!

– А вот его близким – нет! – отрезал Сергей.

– Ерунда!

– У Маши есть подруга, которая своего кота назвала Шелдоном. В честь любимого персонажа.

– И что же? – заинтересовался Макар.

– Невыносимый получился тип, хоть и умный. Поверь, это многому меня научило.

Некоторое время они сидели молча.

– Евпсихий – вот еще хорошее имя, – кротко заметил Илюшин.

– Это у меня от тебя евпсихий.

– Мыться надо чаще.

Сергей тяжело вздохнул и встал.

– Поехали, остряк! Работы по горло.

– Сатурналий, – бубнил Илюшин, идя за ним. – Феодул. Феодул Сергеевич Бабкин. Соглашайся на Макара, не капризничай.

* * *

Павел Андреевич Ульяшин был полноват, улыбчив, профессионально доброжелателен. И чем-то сильно обеспокоен. Как ни пытался он это скрыть, волнение прорывалось. То начнет дергать пальцы с неприятным хрустом, то задрожит веком… А когда в квартире над головой с топотом пробежал ребенок, Ульяшин вздрогнул и несколько секунд сидел с закрытыми глазами, так что Илюшин даже поинтересовался, все ли у него в порядке.

– Что? А, да-да, в совершенном. Плохо спал ночью. Но это, знаете, уже возраст сказывается.

Сергей помнил, что Ульяшину шестьдесят два. Он всматривался в художника, пытаясь найти подтверждение или опровержение характеристике, которую дала ему Мартынова.

Пройдоха? Что ж, запросто. Если волнистые седые волосы укоротить, а синий кашемировый свитер и брюки цвета слоновой кости заменить на деловой костюм, Пал Андреич будет выглядеть как чиновник средней руки. К последним Сергей относился с предубеждением.

На округлых, как у женщины, полных плечах художника лежал небрежно накинутый шарф. «Зачем носить шарф в квартире? – недоумевал Бабкин. – И почему они заматывают шею? Знак принадлежности к касте, что ли?»

– К тому же я переживаю за своего собрата по искусству… – прочувствованно продолжал Ульяшин. – Невообразимая трагедия для любого художника – утрата собственных работ! Сколько трудов вложено, сколько души… И вот они в чужих руках!

– Ну, художники ведь продают картины, – заметил Макар.

На секунду Ульяшин смешался.

– А, ну да… Но Бурмистров не собирался с ними расставаться. Не могу вообразить, что он сейчас чувствует!

Макар попросил его рассказать о вечере у Ломовцева.

– М-м-м… Не понимаю, какое отношение это имеет… Но если вы настаиваете, то ради бога. Мы приехали к Тимофею около десяти. Конечно, говорили исключительно о том, что произошло в завершение выставки – о конфликте между двумя нашими художниками. Вы наверняка уже знаете, правда? Опять же, это никак не связано с… возмутительной кражей. От всей души надеюсь, что подобные инциденты больше не повторятся. Я глубоко уважаю их обоих и сочувствую их личной трагедии…

Он говорил аккуратными, обтекаемыми фразами, словно давал интервью. Сергей пытался понять, со всеми ли Ульяшин таков или осторожничает только с ними. Илюшин, как зубастая рыбка, все пытался вцепиться в круглый бок Павла Андреевича, чтобы услышать хоть что-то новое, но зубы его раз за разом соскальзывали: то, что выглядело как безобидный жирок, на поверку оказалось панцирем. Волнение волнением, однако Ульяшин внимательно следил за тем, чтобы не сболтнуть лишнего.

– У вас есть догадки, кто похитил картины?

– Ни малейших. Я лишь могу отметить несомненную вину музея.

– Как вы оцениваете художественный уровень Бурмистрова?

– Не берусь оценивать вовсе, – последовал ответ. – Мы с уважаемым Игорем Матвеевичем работаем в диаметрально разных жанрах, и мне попросту не хватает профессиональной компетенции, чтобы…

«У-у, эту песенку мы уже слышали», – сказал про себя Макар, пока Ульяшин разливался соловьем.

– Вы знакомы с охранником музея? – перебил Илюшин.

– Николаем? Шапочно. Я знаю, его не могут найти. Уверен, он вскоре вернется. Исчезновение его объясняется самыми банальными причинами. Ах, извечная русская беда…

– Запой? – поднял голову Бабкин.

Ульяшин скорбно кивнул:

– Николай долго держался. Я слышал, он проходил соответствующую процедуру в клинике, чтобы не употреблять. Но все равно случился срыв. Мне трудно его винить: конечно, в его смену произошло такое чэпэ!

«А вот в наркологических клиниках я еще не искал», – сказал себе Сергей.

– Вы считаете, сторож ни в чем не замешан?

– Упаси Господь! Он добрейшей души человек, во-первых. Во-вторых, трусоват. Или, говоря дипломатичнее, крайне осторожен. Не представляю, чтобы он подписался на что-то противозаконное.

Ульяшин замолчал, покусывая полную нижнюю губу.

– Павел Андреевич, что вы думаете об инциденте с Фаиной Клюшниковой? – спросил Макар.

– Эм-м-м… Собственно, о каком инциденте идет речь?

– А их было много? – удивился Илюшин. – Я слышал только об одном. Усилиями Бурмистрова Клюшникову выгнали из членов союза.

Ульяшин болезненно поморщился:

– Какими вы словами разбрасываетесь… «Выгнали»! Нет, никто не выгонял, не знаю, с чего вы это взяли. Фаина ушла сама. Она требовала, чтобы Бурмистрову отказали в членстве, и, когда Ясинский отказался потакать ее прихотям, встала в позу. Позвольте без экивоков: Клюшникова – женщина немолодая, и она давно уже воспринимает реальность не вполне адекватно.

– Она, кажется, на два года младше вас? – невинно осведомился Илюшин.

Бабкин сдержал усмешку.

– У нее была трудная жизнь, – сухо ответил Ульяшин.

– Я слышал, вы ее облегчаете… Помогаете Фаине.

– Господи, кто вам такое сказал?

– Ломовцев.

– Тимофей?! – Вот теперь Ульяшин изумился вполне искренне, позабыв о своей роли выдержанного человека, понемногу сочувствующего всем и каждому. – Да он из запоя никак не выйдет! Как начал с того вечера… Нет, я действительно принимаю некоторое участие в Фаине, но минимальное. По правде говоря, она не слишком приятная личность. Нет-нет, чужих благодеяний я себе не присвою! Может, он меня с кем-то спутал? Я не самый добрый человек. И уж точно облагодетельствовал бы кого-нибудь другого, а не Клюшникову, если бы взбрела мне в голову такая блажь.

Когда сыщики ушли, Ульяшин заглянул в спальню:

– Детка, можешь выходить.

* * *

На выходе из подъезда браслет на руке Илюшина тихо завибрировал. Высветилось имя: «Анаит Давоян».

– Да, Анаит, здравствуйте, – сказал Макар.

Телефон захлебнулся быстрой неразборчивой речью.

– Подождите, подождите! – прервал Илюшин. – Что вы сказали? Сторож – у Акимова? Где? Секунду, я запишу…

Он выразительно взглянул на Бабкина:

– Да, диктуйте… Когда вы его там видели? Вы уверены? Да, понял! Мы выезжаем, я буду держать вас в курсе дела.

Он сунул сотовый в карман:

– Анаит видела Вакулина в поселке, где дача у Мирона Акимова. По ее словам, сторож все это время жил у художника.



К садовому товариществу они подъехали в сумерках. Сергей ожидал, что на въезде возникнут трудности, но шлагбаум был поднят. Галька хрустела и шелестела под шинами. От леса, подступавшего к поселку, веяло холодом.

Илюшин открыл на смартфоне план, который отправила им Анаит. На нем был отмечен дом Акимова.

– Как действуем? – спросил он. Во всем, что касалось силовых операций, как насмешливо именовал их Макар, главным был Сергей.

– Для начала – разведка местности.

…В доме Акимова горел свет. На их счастье, улица была слабо освещена: фонари еще не зажглись, от севшего солнца на рыхлом небе расплывался малиново-красный след, какой остается после ложки варенья, медленно утонувшего в манной каше.

– Жди здесь, – тихо сказал Сергей.

Он перемахнул через ограду с легкостью, какой никто не мог бы ожидать в таком огромном человеке, и мгновенно исчез за деревьями.

Илюшин устроился под кустом сирени, чтобы его не было видно из дома, заглушил звук на телефоне и стал ждать. Прошло около пяти минут.

– Черного хода нет, – сказал Сергей, бесшумно возникая из темноты. – Есть пять окон, в любое из них может выбраться взрослый человек, и под одним поломаны цветы. Но Вакулин – рыхлый и неспортивный. Быстро ему не удрать. Внутри тихо, разговоров не слышно. Будем надеяться, он не ополоумел от страха и не сидит там, трясясь, с двустволкой в потных лапках. Сделаем так: я постучусь, а ты под окошком покараулишь. Как влюбленный.

– Под каким из?

– На задней стороне. Смотри, чтобы Вакулин тебя не зашиб, если перевалится через подоконник.

– Какая глупая смерть – быть раздавленным музейным сторожем… – пробормотал Макар, следуя за напарником.

Сергей оставил его под окном и растворился в сгущающейся темноте. До Илюшина донесся негромкий стук в дверь.

Тишина. Скрип петель. Он напрягся, готовый к любому развитию событий – от криков до выстрелов. Но вслед за скрипом послышались голоса, а затем Макар услышал тяжелые шаги, от которых дом содрогнулся, – словно в крошечную избушку залез великан. Бабкина отличало поразительное при его весе умение ходить совершенно бесшумно. Так что шаги были адресованы Илюшину: «Я внутри, все спокойно, осматриваюсь».

Прошло около пяти минут. Оконная створка распахнулась. Макар вжался в стену и приготовился.

– Зайди, пожалуйста, в дом, – не высовываясь наружу, пробасил Сергей.



При виде второго сыщика мужчина, поднявшийся ему навстречу, усмехнулся и покачал головой:

– Позвонили бы лучше. Я бы вам и так сказал, что Вакулина здесь больше нет.

Макар с любопытством уставился на человека, которого Мартынова назвала гениальным самоучкой. Вот, значит, кто рисует парящие уши и розово-золотых рыб… Акимов ответил ему невозмутимым взглядом.

Рыжий. Хмурый. Худой. Кожа не белая, как бывает у рыжих, а смуглая – много времени проводит на свежем воздухе. Плотно сжатые тонкие губы. Выглядит как человек, которого здорово потрепало, побило течением о камни, перевернуло пару раз, и в конце концов он в утлой своей лодчонке устроился как смог, сказав самому себе: что ж, к берегу не пристать, будем жить так, как выпало.

На первый взгляд он казался заурядным: из тех людей, которых не выделит глаз в толпе. Но уже на второй чувствовалась в нем ровная сила, какая встречается у тех, кому нечего терять. «Биография простая, а человек непростой. Не женат. Женщины нет. Интеллект высокий, выше среднего. Занимался самообразованием. Выдержанный. Противник силовых решений. Крайне плохо поддается внушению. В сообществе мимикрирует под безобидного молчуна. Отчасти таковым и является. Но только отчасти…»

Такой вывод сделал Илюшин десять секунд спустя после знакомства с Мироном Акимовым.

Сергей Бабкин подумал: «Мужик-то тихоня, себе на уме. С такими надо держать ухо востро».

– А где сейчас Вакулин? – доброжелательно спросил Макар, стоя у двери.

– Да вы проходите. – Акимов указал на стул. – Все равно пришли и никуда не денетесь, как я понимаю. Ваш товарищ уже и в комнатах успел посмотреть.

– С вашего разрешения, – прогудел Бабкин.

Акимов усмехнулся:

– Ну, глупо было бы мне его не давать. Быстрее отвяжетесь.

Илюшин поймал взгляд Сергея, глазами указал на коврик-дорожку. Молча спросил: «Под ней подвала быть не может?» Бабкин едва заметно дернул плечом: «За кого ты меня принимаешь? Уже проверил».

– Так где, по-вашему, Вакулин? – Илюшин, раз уж пригласили, занял ближний стул.

– Понятия не имею. Я ему вызвал такси, упаковал и отправил куда глаза глядят.

– Давно? – спросил Макар.

– Что за фирма, название такси? – одновременно с ним спросил Сергей.

Акимов тихо засмеялся:

– Господа, с чего вы взяли, что я вам буду это рассказывать? Я всего-навсего минимизирую свои риски, а вовсе не подписываюсь на сотрудничество.

– Какие риски?

Художник окинул взглядом стоявшего Бабкина:

– Ну, мало ли! Дом перевернете вверх дном. Картины попортите. От Бурмистрова всего можно ожидать… После того как он проехался катком по одной нашей художнице, иллюзий у меня не осталось.

– Мы не Бурмистров, – буркнул Сергей, которого оскорбило предположение, что он способен повредить картины.

– Вы про Фаину Клюшникову? – спросил Макар.

– А, вы уже знаете! Тогда вам будет проще меня понять.

– Если не мы, то полиция, – пожал плечами Илюшин. – Какая вам разница, Мирон Иванович, с кем беседовать? Все, что мы пытаемся сделать, – это отыскать картины и вернуть их.

– Ни одной причины я не вижу, чтобы вам помогать, – сказал Мирон. – Когда придет полиция, тогда и буду решать, о чем с ними говорить.

Он откинулся на стуле, скрестил руки на груди.

Илюшин пытался просчитать, чем можно пронять художника, но каждая новая секунда наблюдений только утверждала его в первоначальном выводе: «Крайне плохо поддается внушению».

Внушению, воздействию, угрозам, манипуляциям…

Нет, минуточку. Про угрозы речи не было.

Илюшин ухмыльнулся про себя. Если бы эта улыбка отразилась у него на лице, Мирон Акимов растерял бы значительную часть своей уверенности. А вот Бабкин это превращение из миловидного дельфина, который доброжелательно плавал вокруг Акимова, заманивая поиграть, в тигровую акулу уловил шестым чувством.

Акула играть не хотела.

– Тогда все просто, – заметил Илюшин. – Вы действительно в своем праве, Мирон Иванович. Наш разговор я передаю Бурмистрову, все остальные решения – за ним. Спасибо, что позволили осмотреть дом: я обязательно отмечу это в нашем рапорте.

«Катком проехался по Фаине Клюшниковой, значит? От тебя даже мокрого места не останется».

Этого Илюшин не произнес. Но угроза прозвучала так явственно, будто сам Игорь Матвеевич во плоти возник посреди комнаты и обратился к художнику.

«Вышвырнут тебя из Имперского союза. Новое место ты, конечно, отыщешь… Но на это нужно время. Нужны силы. Встречаться с людьми, договариваться, снова выслушивать замечания о своих работах… Союз – болото. Но это твое болото, ты к нему привык».

– Вы мне угрожаете местью Бурмистрова, я верно понял? – спросил Акимов.

– Что вы, Мирон Иванович! Я не обладаю способностью предсказывать действия нашего многоуважаемого клиента. Все, что мне нужно, – это информация, которая поможет продвинуться в расследовании. Но если вы не заинтересованы в ее предоставлении… – Макар поднялся. – Понимаю и всего хорошего.

Акимов молчал. «Мужик, он же тебя растерзает и скормит по кускам королю унитазов», – мысленно воззвал к нему Бабкин. Пожалуй, он испытывал некоторое сочувствие к художнику. Тот с самого начала вел себя достойно: не верещал, не паниковал, в ажитацию не впал. Картинами с голыми бабами не давил на психику.

– Сядьте, – попросил наконец Акимов.

Илюшин с готовностью опустился на место.

– Я ничего не знаю о делах Николая. Он появился у меня три дня назад, без предупреждения. Очень волновался, твердил что-то об отключенном телефоне, без которого его никто не вычислит… Я понял только, что он бросил работу в музее, удрал и хочет где-то пересидеть. У его родителей когда-то была здесь дача, я знаю Колю еще с тех лет. Я пустил его, не задавая вопросов, и до вчерашнего дня он жил у меня. Вернее, пил. Затем здесь появилась помощница Бурмистрова, и я предупредил Колю, что ему пора искать новое место. Он уехал. Вот и все.

– Чего он боялся? – спросил Бабкин.

– Ну вы даете! Бурмистрова, конечно! Его все боятся. А Коля – робкий человек и, как все пугливые люди, с развитым воображением.

– Его страхи имеют под собой основания? – спросил Макар. – Он участвовал в краже?

Акимов покачал головой:

– Понятия не имею. Я вам пытаюсь объяснить: мне это не интересно. Кто украл, зачем украл… Я в этом балагане участвовать не буду. Вон, бросил Коле матрас, – он кивнул в сторону спальни, – и на этом мое вмешательство закончено.

В беседу вступил Сергей. Чьи имена упоминал Вакулин? С кем он уходил выпивать? О чем он говорил, когда оставался с Акимовым, в первый день? А во второй? А на третий?

Шаг за шагом, планомерно Бабкин вытаскивал из свидетеля всю возможную информацию. Хоть где-то, но Вакулин должен был проговориться! Сергей записал имена собутыльников сторожа, а Илюшин успел найти такси, которое отвезло Вакулина на станцию, и вышел на улицу, чтобы поговорить с шофером. Сквозь окно Бабкин видел тлеющий огонек сигареты, описывающий круги: водитель что-то рассказывал. Сергей надеялся, что хотя бы Макару повезет.

Из всего, что говорил Акимов, они не узнали ничего нового. «Сторож испугался – сторож сбежал». Вот и все. Испугался ли он, что Бурмистров станет мстить за то, что тот уснул на рабочем месте и проворонил кражу, – или сам помогал вору?

Макар вернулся в дом, коротко мотнул головой в ответ на вопросительный взгляд напарника. Значит, и от водителя ничего не удалось добиться. Ладно, путь Вакулина в электричке еще предстоит отследить…

Сергей оставил Макара беседовать с Акимовым, а сам, не теряя времени, отыскал двоих мужчин, с которыми выпивал сторож. Выпивохи с недоумением разглядывали сыщика, а на все его вопросы только разводили руками. О чем говорили? Ну, о бабах, о правительстве, о ценах, о том, зачем молодежь волосы красит, чего им неймется… О музее? Нет, о музее не говорили.

Бабкин вернулся к Акимову ни с чем. Вакулин, даже пьяный, крепко держал язык за зубами.

Кажется, под конец этого утомительного разговора художник их слегка пожалел.

– Зря вы убиваетесь в поисках Коли, – сказал он. – Он по природе суслик. В небе появилось маленькое облачко, а тот уже верещит и прячется, потому что коршун, коршун, всех сожрут!

У Макара негромко засвистел телефон.

– Слушаю, – сказал Илюшин. – Да… Да, конечно… Что?! Когда?

Сергей и Акимов удивленно посмотрели на сыщика.

Некоторое время Макар слушал, что говорит ему собеседник.

– Спасибо. Мы подъедем через час.

Он нажал отбой и повернулся к Акимову и Сергею.

– Адам Ясинский найден убитым. Сегодня днем, в своей квартире.

Глава 6

Им пришлось протискиваться через небольшую толпу. Перед подъездом стояли люди и, казалось, чего-то ждали. Сергей узнал Наталью Голубцову, Ульяшина… Даже в этих обстоятельствах Павел Андреевич что-то негромко, но авторитетно вещал каким-то зевакам.

Сыщики зашли в подъезд и поднялись наверх.

– У вас двадцать минут, – предупредил следователь, коротко кивнув Макару. – Наши как раз закончили.

– С экспертом потом переброшусь парой слов? – попросил Илюшин.

Следователь молча кивнул и отошел.

В той гостиной, где в прошлый раз Макар разговаривал с Ясинским, царил разгром. Опрокинутое кресло. Разбитая витрина шкафа. Осколки вспыхивали то здесь, то там. Осторожно перешагивая через них, Сергей подошел к телу.

Ясинский лежал ничком в луже крови. Он разглядел гематому на его щеке. Босые пятки в порезах: видимо, наступил на стекло, когда убегал от убийцы. Длинный бордовый халат, под диваном – разлетевшиеся тапочки…

– Убийцу он знал, – сказал Сергей.

– Угу. Одет по-домашнему. Может быть, после душа. Открыл кому-то из своих.

В других комнатах все было в порядке. Из-за наружной двери доносились рыдания домработницы, обнаружившей тело.

Опрокинутый бокал, пятно на ковре, распространяющее запах коньяка… Обломанная ножка второго бокала нашлась за креслом.

– Началось мирно. Выпивали или собирались выпивать. Затем разговор свернул не туда, и в ход пошла эта штуковина…

Сергей кивнул на скульптуру. Бронзовый мальчик, которым Макар любовался в прошлый раз, лежал за телом убитого.

– Рана на голове, судя по всему, от него.

– А почему нет следов крови? – Макар наклонился над скульптурой.

– Должно быть, вытер.

– Вытер и положил рядом с трупом? Зачем?



Однако предположение Сергея оказалось верным. Удар, который стал смертельным, по предварительному заключению эксперта, был нанесен именно бронзовым мальчиком. Ясинский погиб мгновенно.

– С большой силой били, – сказал эксперт. – Правда, и скульптура тяжелая. Потом убийца сполоснул орудие в кухне под краном: остались смывы крови и капли воды в раковине. Вытер насухо кухонным полотенцем. Заодно уничтожил отпечатки.

Они вчетвером стояли на лоджии, с которой был выход на пожарную лестницу. Следователь курил, рассматривая сверху скорую и толпу.

– А что с остальными отпечатками?

– На первый взгляд – все тщательно протерто. Может, что-то и найдется, но дверные ручки, стол, бокалы – все чистое.

– Время смерти? – спросил Сергей.

– От четырех до шести. В начале пятого соседи снизу слышали крики, грохот и звон разбитого стекла. Но по соседству живет рокер, весь этот шум традиционно списали на него.

– Я послал Борисова, чтобы он людей в толпе сфотографировал аккуратно, – вдруг сказал следователь. – Спонтанно все случилось, никто такого не планировал… Может, он и появится. Ну, вдруг.

Ни Сергею, ни Макару не нужно было объяснять, что он имеет в виду. Человек, совершивший убийство по неосторожности, может вернуться на место преступления, если обладает достаточным хладнокровием. Из разговоров зевак можно узнать о том, что ты что-то упустил. Информация подобна воде: она просачивается сквозь любые щели. Плачущая домработница позвонит сестре, чтобы поведать о пережитом, и для этого выйдет на улицу. Ее разговор услышит сосед – и спустя час переиначенные факты растекутся по всему кварталу. Убийца затеряется в толпе – и узнает, что изображение с видеокамер уже получено и на нем видно его лицо.



– Нет, лица не видно. – Следователь докурил и смял окурок в консервной банке. Макар подумал, что банки эти неистребимы: хоть в Кремль зайди – и все равно где-нибудь в укромном уголке обнаружится пустая тара из-под бычков в томатном соусе, а в ней – грустный непарный окурок. – В пятнадцать тридцать две он зашел в подъезд. Снизу позвонил, Ясинский ему открыл. Джинсы, пальто, капюшон и солнечные очки. И он не поднимает головы, так что лица не видать. Я думал – может, в зеркале поймаем отражение. А он, собака, пешком пошел, не стал дожидаться лифта. Лифт-то у них зеркальный, как ни повернись, тебя видно… Вышел он из квартиры в шестнадцать тридцать. Снова все то же: затылок виден, лицо – нет. На перилах отпечатки искать бесполезно, они все захватаны.

– Тепло же на улице, зачем пальто… – проворчал эксперт, ни к кому не обращаясь.

– Куда он делся, когда вышел из дома? – спросил Сергей.

– Свернул в парк. – Следователь кивнул в сторону темного волнующегося озера, различимого с лоджии. – Тут минут десять ходьбы… Сейчас мои ребята ищут на камерах, в какой точке он его покинул. Но выходов пять, он мог выбрать любой, так что работы – разгребать не перегрести.



Два часа спустя оперативники, прочесывавшие парк, вытащили из пруда утопленное пальто. Карманы были набиты камнями. Модель эта, одна из самых дешевых, продавалась в сети интернет-магазинов и на всех крупных маркетплейсах; установить владельца было невозможно.

Изучение видеозаписей с камер наблюдения ничего не дало. Вероятнее всего, убийца покинул парк по одной из многочисленных тропинок, которые выводили к дырам в ограде.

– Он нашел укромное место под деревьями, снял пальто, утопил в пруду, – перечислил Сергей. – Остался в толстовке или, допустим, в жилете. К главным выходам не пошел, пробирался козьими тропами. И таки выбрался! Это говорит о том, что он бывал здесь раньше и хорошо знает местность.

– Или что ему повезло, – заметил Макар.

Они снова сидели в китайском кафе. Ветер раскачивал над крыльцом бумажные фонари – красные и оранжевые, похожие на гофрированные тыквы.

– У Ясинского хватало врагов, – заметил Макар после недолгого молчания.

– Угу-угу. И эти враги проснулись как раз тогда, когда украли картины Бурмистрова и мы подключились к расследованию.

Бабкин был мрачен. Смерть Ясинского, на первый взгляд, могла быть не связана с кражей картин. Об этом и сказал Макар. Но совпадение ему не нравилось. Сначала кража, затем убийство…

Им показали видео с камер, установленных в доме. Они видели, как человек среднего роста заходит в подъезд и сворачивает на лестницу. Выходя, он двигался быстрее, однако ни за одну поверхность не схватился и отпечатков не оставил.

– Хладнокровный тип, – сказал Серей. – А фигурой на Акимова похож, тебе не кажется?

– Фигурой он похож на половину моих знакомых, включая женщин. Вглядись: на нем пальто с широкими плечами, свободные джинсы. Голова закрыта. То, что это мужчина, мы можем определить только по походке. Я бы не стал на это полагаться. В принципе так мог бы выглядеть даже Вакулин…

Бабкин вгляделся в кадр, остановленный на планшете.

– Нет, не мог бы. Вакулин – рыхлый толстяк. И плечи шире, и задница… Я вот подумал: а не захочет ли Бурмистров отказаться от поисков картин? Раз Ясинский убит.

– Логики не вижу, – отозвался Макар, нахмурившись.

– Я тоже, – признался Сергей.

Илюшин, пожав плечами, позвонил Бурмистрову. Десять минут ему и Сергею пришлось выслушивать по громкой связи, что во имя памяти покойного Адама Брониславовича они должны приложить удвоенные, утроенные усилия, чтобы отыскать пропавшее. Бурмистров договорился до того, что передаст найденные полотна в фонд памяти Ясинского.

«Рекурсия какая-то, – думал Макар. – Ясинский тянул деньги из фондов, а теперь в его честь организуют фонд, из которого какой-нибудь благообразный клещ тоже станет тянуть деньги».

Впрочем, он понимал, что никакого фонда не будет.

– Убедился? – спросил он Сергея, закончив разговор. – Даже если завтра на наши головы прилетит метеорит, Бурмистров все равно распорядится искать картины. Он не умеет тормозить и сворачивать с пути. Не забывай, вор нанес ему личное оскорбление.

– По-моему, вор ему изрядно польстил, – усмехнулся Сергей. – Я бы не удивился, если б украли пейзажи того же Ломовцева…

– Ломовцева не могли украсть, – сказал Макар, думая о своем. – Ульяшин отвез ему картины сразу после скандала…

Вспомнилось, как Фаина Клюшникова называла картины своими детьми. Что, если похититель руководствовался схожими соображениями?

Он поделился своей догадкой с Сергеем.

– Считаешь, за барса с тиграми могут потребовать выкуп? – удивился Бабкин.

– Ну, это такая странная кража, что и логика похитителя может быть неожиданной.

– А если Бурмистров откажется платить, вор будет закрашивать по одному тигру в день!

– Или вместо тигра рисовать ежа!

– Я бы лучше баклана нарисовал, – застенчиво признался Бабкин.

– Почему баклана? – опешил Макар.

– Первая птица, которая нам с Машей встретилась в Калининграде…

Он вздохнул, вспомнив их поездку: туманное море на Куршской косе, старые немецкие виллы, оплетенные виноградом, раскормленные кошки Зеленоградска, не опасающиеся туристов… И птица с черными крыльями, отливающими зеленью на ярком солнце. Баклан выписывал круги над стоянкой перед аэропортом, и Маша, взглянув на него, сказала, что это хорошая примета. Так и вышло.

– На всякий случай доведу до твоего сведения, мой романтичный друг, что бакланы выделяют немыслимое количество экскрементов, от которых дохнут даже дубы.

Бабкин вздрогнул и оторопело уставился на Макара.

– Что ты несешь?

– Ну, не дубы, а сосны. В помете бакланов образуется фосфор и азот. Он опасен для растений. В Литве целый лес уничтожен колонией бакланов.

– Что ж ты за человек-то такой! – с чувством сказал Бабкин. – Все светлое изгадишь!

– Это не я, а бакланы.

Некоторое время Сергей пытался вспомнить, о чем они говорили до того, как Илюшин начал свою минутку просветительской деятельности. Проклятые бакланы все перебили… А, выкуп!

– Если бы серьезно хотели требовать выкуп, это уже было бы сделано.

* * *

Человек, задумавший оставить Бурмистрова без его лучших картин, измазал бы их акриловой краской.

Эта мысль не давала Илюшину покоя. Поскольку из нее следовал вопрос: в таком случае зачем понадобилось уносить «Тигров» и «Владыку»?

– Может, он для себя унес? – предположил Сергей. – Повесил на кухне и любуется за обедом.

– У тебя полез бы кусок в горло под этими взглядами?

Илюшин выбрался из своего ярко-желтого кресла, которое Бабкин как-то в сердцах обозвал мечтой безумной канарейки, и зашагал по комнате. Этот быстрый шаг всегда служил у него признаком осмысления какой-то идеи. Сергей вопросительно взглянул на напарника.

– Н-ну? – не выдержал он, когда Макар пошел на пятый круг.

Илюшин остановился.

– Меня то и дело отбрасывает к выставке. Не понимаю отчего.

– Потому что после нее украли Бурмистрова. – Сергей пожал плечами.

– Нет, не к той. К выставке, на которой мы с тобой побывали.

– Утром в воскресенье? Почему?

– Вот и я пока не знаю ответа. Но это не просто так… Что-то там есть, в этих работах.

Сергей добросовестно припомнил картины. Ну, цветочки. Морские волны. Уши. Рыбы. Города.

Из этого можно было составить стихи. Но не версии кражи, не говоря уже об убийстве.

«Уши. Рыбы. Города. Наступают холода. Заплывает рыба в ухо, а в другое – никогда. Глухо в ухе, где нет рыб, но приходит синий кит и в твое глухое ухо что-то тихо говорит. Уши, рыбы, города. Песня синего кита. Он поет, что будет лето, будет теплая вода».

Илюшин воззрился на него:

– Что такое?

Бабкин смутился. Он не заметил, что проговорил это вслух.

– Не знаю.

Он действительно не понимал, откуда возникли эти строчки. Они ему не нравились, а больше всего не нравилось ощущение, что в нем что-то зародилось как будто без его собственного участия.

– По-моему, это была колыбельная, – сказал Макар.

– Иди на фиг.

– Почему ты никогда не пел мне колыбельных про кита?

– Мы будем работу работать или дурью маяться?

– Это Мирон Акимов на тебя повлиял, – гнул свое Илюшин. – Узнаю силу его таланта, который даже из такого, извини, чурбана – я исключительно в художественном смысле! – вытащил хиленький замах на поэзию.

– Макар, умолкни! – рассвирепел Сергей. Он-то прекрасно понимал, что вовсе не в Акимове дело.

Некоторое время он барабанил пальцами по столу – привычка, перенятая у Макара, – и думал о жене.

Спустя пару минут до него дошло, что в комнате тихо.

Бабкин взглянул на друга. Илюшин смотрел в окно – и молчал.

Ему стало не по себе.

– Макар? – осторожно позвал он.

Илюшин сидел неподвижно.

– Короче, тут такое дело… – примирительно начал Сергей. – Машка стихи читает вслух. Ну, ему… Ребенку. Вечерами ходит, декламирует по памяти. Руку на живот положит – и читает… всякое. Я, наверное, от нее набрался, лезет уже из ушей…

На ушах он споткнулся.

Макар повернулся к нему, и по лицу его Сергей понял, что его последнее завуалированное извинение пролетело мимо Илюшина.

– Рамы, – сообщил Макар.

Бабкин ощутил облегчение пополам со злостью. Пока он делился сокровенным, Макар размышлял о чем-то своем. Это по-прежнему тот же человек, который способен вывести его из себя парой фраз.

Но хорошо, что в мире есть неизменные вещи.

– Что – рамы? Рамы надо поменять?

– Картины Акимова были без рам.

– Ну и что?

– Все остальные были в рамах. А акимовские – без рам. Это важно.

– Почему?

– Не знаю, – сокрушенно сказал Илюшин.