На следующий день доставили подвеску. К ней прилагалась записка от Гордона. Князь Гун был столь любезен, что послал за мной, чтобы я тоже услышал.

В записке Гордон объяснил, что когда все ценности собрали, то лучшие отложили для музеев в его стране, где будут представлены чудесные искусства Поднебесной. Эту подвеску – из описания он понял, что речь может идти именно о ней, – также готовились передать в музей. Если это не то украшение, Гордон с удовольствием продолжил бы поиски.

– Давайте-ка составим ответ, – сказал князь Гун и вызвал своего секретаря.

– Мой дорогой Гордон, – продиктовал он, – это действительно потерянная подвеска, и моя тетя в восторге. И она, и я благодарим вас за хлопоты. Моя память оставляет желать лучшего, я постоянно что-то забываю, но могу уверить вас, что вашу доброту мы с тетушкой никогда не забудем. – Он криво усмехнулся. – Ну, Лаковый Ноготь, что думаешь об этом ответе?

– Мне кажется, это произведение искусства, ваше высочество, – ответил я, – из-за своей симметрии.

– Объясни-ка.

– Подразумевается, ваше высочество, что вы будете помнить о возвращении подвески, но забудете о первоначальной краже. Поэтому ваш ответ кажется мне совершенно уравновешенным, как стихотворение или произведение искусства.

– Отлично, Лаковый Ноготь! Ты мог бы стать ученым!

Я низко поклонился.

– Позволите ли вы рабу поинтересоваться, ваше высочество, есть ли название для общения такого рода? – рискнул спросить я.

– Конечно, – ответил он. – Это называется дипломатия.

И все же вот что любопытно. Спустя несколько месяцев после окончательного разгрома тайпинов Гордон, завершивший свою миссию, готовился покинуть Китай. Императорский двор в знак признательности не только удостоил его желтой императорской куртки, но и вручил ему большой денежный подарок. Это было совершенно правильно. Действительно, я слышал, что британский парламент голосует за крупные денежные пожертвования успешным командирам.

А Гордон отказался от денег. Не взял, и все тут. Императорский двор очень обиделся, ведь отказываться от подарка – большая грубость. Учитывая разграбление Летнего дворца, которым он непосредственно руководил, отказ выглядел непоследовательным. Почему же он отказался? Мародерство противоречило его религии? Но ведь это не помешало другим солдатам-христианам. Он наказал себя за тот грабеж? Или решил, что, отказавшись от денег, выставит себя в более выгодном свете на фоне собратьев? Тогда это тщеславие.

Много позже Гордону предстояло героически погибнуть в Египте, и вся Британия оплакивала его смерть. Я думаю, ему бы это понравилось.



А как же император и Драгоценная Наложница? Как только князь Гун навел порядок, то принялся умолять брата вернуться.

– Император должен восседать на троне в Пекине, – говорил он.

Это показало бы миру, что Сын Неба снова правит империей и естественный порядок восстановлен.

Император не возвращался. Полагаю, ему было стыдно снова показываться в Пекине. А еще он, возможно, боялся потерпеть неудачу, вернув себе бразды правления.

Но отсутствие не пошло ему на пользу. Во всем этом хаосе урожай риса упал. Городские запасы использовали для снабжения войск. А когда простые люди видели в продаже на рынках только заплесневелый рис, то говорили, что весь хороший рис отправили на север, чтобы накормить двор, и обвиняли императора.

Хуже всего то, что, когда пришло время приносить жертвы богам с молитвой об обильных урожаях, император сообщил, что не может приехать, и приказал князю Гуну совершить жертвоприношения вместо него.

– Если Сын Неба не будет вместо нас общаться с Божественными силами, какая от него польза?! – возмутился отец.

Не только он так считал, это было расхожее мнение. Неудивительно, что популярность князя Гуна росла с каждым днем. Еды по-прежнему не хватало, серебряные деньги были в дефиците. Но он подарил нам мир и порядок. Дела потихоньку налаживались. Чиновники понимали, что он старается изо всех сил, и обычные люди тоже это знали. И он был здесь, в Пекине, разделял наши невзгоды, а не прятался к северу от Великой стены. «По крайней мере, он ведет себя как правитель», – говорили люди.



Но я научился у князя и другим атрибутам власти. Однажды его посетил старый ученый. Я вошел сразу после того, как старик ушел, и увидел князя, погруженного в задумчивость.

– Лаковый Ноготь, сегодня я узнал кое-что новое. Ты слышал о древнем Шелковом пути через пустыню и степи на запад?

– Ваш раб слышал, что караваны все еще отправляются по нему.

– Во времена династии Мин они прибывали все время. Тогда западные варвары не считались такими уж чужаками. Старик также сказал мне, что в те времена у нас был большой флот и корабли плавали далеко на юг[70], в страны, где живут чернокожие люди. Оттуда к нам прибыли всевозможные сокровища и пряности. Но эти корабли были разбиты, и даже записи о них уничтожены или утеряны. Я никогда не слышал об этом до сегодняшнего дня.

– Это очень странно, ваше высочество, – согласился я.

– Было ошибкой отрезать себя от остального мира. Верный путь к невежеству.

Несколько дней спустя я принес ему угощение в тот момент, когда он принимал у себя молодого британского варвара, которого нанял для организации таможенных сборов в портах.

Меня всегда радовало, что князь поощрял приглашение на работу варваров, сведущих в делах финансов и торговли. Когда мы задействовали таких иностранцев, как Гордон, все увидели, что западные варвары поддаются дрессировке и становятся послушными слугами империи. Я ожидал, что варвар будет почтительно стоять перед князем на коленях. Но к своему удивлению, обнаружил, что они сидят за столом бок о бок.

Увидев мое удивление, князь рассмеялся.

– Этот молодой человек учит меня арифметике торговли, – объяснил он. – Удивительно, как мало я знаю. Я как ребенок. Меня обучали всему, что должен знать чиновник. Конфуций, классики, умение написать изящное сочинение… Но никогда не учили никаким практическим навыкам. Наша система образования явно несовершенна.

В тот момент я возмутился, что он сказал такое перед варваром. Но теперь я понимаю: таким образом князь проявлял свою царственную натуру, ведь великий правитель всегда учится чему-то новому, чтобы сделать свою страну еще лучше. Чтобы учиться, нужно быть любопытным, а еще скромным. Гордый человек никогда ничему не учится.

Только от одного человека я слышал критику в адрес князя Гуна. И это был мой отец.

– У князя Гуна есть одна большая слабость, – сказал он.

– И какая же?

– Он должен убить императора, – ответил он, – и править вместо него.

Отец не шутил.

– Не говори так, – умолял я его. – Ты можешь навлечь на всех нас неприятности.

– Кто был величайшим из всех императоров могущественной династии Тан?

– Император Тайцзун, – ответил я, – который вошел в историю под своим посмертным именем Вэнь.

Прошло больше тысячи лет, а Тайцзун все еще оставался легендой.

– А как он пришел к власти? Убил двух своих братьев и убедил своего отца-императора уйти в отставку. Это нарушение всех конфуцианских принципов. Тем не менее он поступил именно так, и это было правильно.

– Я не знаю, как правильно, – возразил я. – В любом случае у императора есть сын от Драгоценной Наложницы, который должен стать его преемником.

– Нам нужен сильный правитель, а не мальчик, такой же бесполезный, как его отец.

– Князь Гун не нарушит конфуцианские нормы, – сухо произнес я.

– Именно в этом его беда, – ответил отец.



– Если ты жаждешь смерти императора, то, возможно, не придется ждать слишком долго, – сказал я, когда мы увиделись с отцом в следующий раз.

Это абсурдно. Приближалось тридцатилетие императора. Он выглядел ужасно еще до того, как сбежал на север, но к весне из Охотничьего дворца пришли вести, что он окончательно превратился в развалину. По слухам, к нему приводили девушек для оргий. Он пил и курил опиум, а ноги распухли настолько сильно, что он не мог стоять. Он пытался своими руками довести себя до погибели?

Пришло лето. В небе появилась огромная комета. Некоторые люди говорили, что комета была знаком надежды, но большинство думало, что она знаменует скорую кончину императора[71].

– Небесный Мандат отозван, – объяснил отец. – Все, конец династии.

Помню тот момент, когда я узнал, что император умер. Был душный августовский день. Я навещал семью и возвращался во дворец князя Гуна. Только что закончился сильный ливень. Пыль на улицах была еще влажная.

Мимо меня прошла свадебная процессия. В то лето было много свадеб, потому что по правилу, когда умирал император, страна должна была объявить траур и никто в столице не имел права сочетаться браком в течение ста дней. Так что все, кто хотел жениться именно тогда, торопились.

Невесту, хорошенькую девушку, одетую по случаю свадьбы в красное, несли в позолоченном паланкине. Сопровождающие в ярких одеждах выглядели довольными собой. Прохожие улыбались и хлопали в ладоши. И тут вдруг я увидел, как к ним спешит мужчина и что-то говорит сопровождающим. И в ту же минуту маленькая процессия помчалась по улице с такой скоростью, что бедная девушка изо всех сил цеплялась за края сиденья. Я быстро взглянул на небо, чтобы увидеть, не приближается ли снова ливень, но небо было ясным. И тут я понял, что это должно означать. Император умер, и они спешат начать церемонию, пока им не запретили. Я надеюсь, что они успели.

К тому времени, как я добрался до дворца князя Гуна, все уже переоделись в белое, начался отсчет траура по императору. Весь тот день и весь следующий во дворец стекался людской поток: чиновники, офицеры, родственники. Приехал брат Гуна князь Чунь с супругой. Она чем-то напоминала свою сестру, Драгоценную Наложницу, хотя и уступала ей внешне, как мне показалось. Затем прибыл гонец с севера, и князь Гун переговорил с ним наедине.

Я просто молчал и оставался в главном зале, чтобы слушать, о чем разговаривают окружающие, и вскоре узнал, что происходит.

У нас новый император. Это первое. Драгоценную Наложницу не пускали к императору. Но когда она поняла, что он на пороге смерти, то взяла дело в свои руки, схватила маленького сына, ворвалась в покои императора, разбудила его, показала мальчика и спросила, быть ли ему наследником. Император проснулся, во всеуслышание объявил, что трон переходит к ребенку, и добавил, что должен действовать регентский совет. Это крайне важно, потому что, как только император выбирает наследника по всем правилам наследования, двор должен подчиниться его решению.

До этого некоторые задавались вопросом, не захочет ли князь Сушунь захватить власть, но теперь у него ничего бы не получилось. Все отдавали должное Драгоценной Наложнице.

Но кто вошел в совет? Кто стал, что называется, держателем печатей?

Все императорские указы скреплялись двадцатью пятью печатями. Регенты держат печати, пока мальчик-император не достигнет совершеннолетия. Что касается совета, эта практика не нова. Во-первых, туда войдут дяди нового императора. Очевидно, имелся в виду князь Гун и по крайней мере кто-то из его братьев. Все гадали, будет ли включен в совет молодой князь Чунь. Стало известно, что одна печать осталась у вдовы покойного императора. Кроме того, в совете должны быть высокопоставленные чиновники и другие мудрейшие советники. Нужно было подождать еще день.

Когда мы узнали новости, то это стало сокрушительным ударом. Никого из дядей, даже князя Гуна, в совете не оказалось. Все места достались князю Сушуню и его клике. Это было против существующих правил и вызвало волну возмущения. Возможно, в попытке придать происходящему более законный характер императрице и Драгоценной Наложнице, раз уж она была матерью нового императора, вручили печати. Императрица, очевидно, не доставила бы хлопот, а Драгоценная Наложница, с недавних пор попавшая в опалу, не могла помешать совету, даже если бы захотела.

– Вряд ли покойный император мог дать такие распоряжения, в каком бы состоянии он ни находился, – так считали большинство людей, пришедших в дом князя Гуна. – Это все происки Сушуня.

Я ожидал, что князь Гун осудит происходящее. Но к моему удивлению, он вообще ничего не сказал. Ни в тот день, ни в последующие. Он спокойно продолжал поддерживать порядок в Пекине и дал понять, что будет исполнять свои обязанности до тех пор, пока регентский совет не примет иного решения.

Частным образом князю сообщали вести из Охотничьего дворца, со мной он не делился, зато их пересказывала его тетушка.

– Чиновники при дворе недовольны князем Сушунем, – сказала мне однажды госпожа. – Один из цензоров – как ты знаешь, цензорам дозволено говорить все, что они думают, – заявил князю Сушуню, что регентский совет незаконен и нужно передать все печати императрице. Не знаю, правда, к чему это приведет, ведь у нее в голове ни одной светлой мысли.

– И как князь Сушунь это воспринял? – спросил я.

– Пришел в ярость. Он был бы рад избавиться от этого цензора, а заодно и от императрицы, и от Драгоценной Наложницы.

– Он может сделать подобное? – с тревогой спросил я.

– Он должен быть осторожен, даже его марионеточный совет не позволит зайти так далеко.

Затем мы узнали, что князь Сушунь отступил и совет возвел обеих женщин в ранг вдовствующих императриц, а это выше, чем статус любого другого регента, по крайней мере теоретически. Но пока князь Гун управлял Пекином, а регенты тянули одеяло на себя на севере, обстановка оставалась напряженной. Никто не знал, что будет дальше.

И была еще одна большая проблема: доставка тела почившего императора. Его нужно было привезти в Пекин для официального захоронения. Князь Сушунь и его банда должны были приехать с ним. Погода была еще теплая. Труп портится. Конечно, его должны были забальзамировать, но все равно…

Прошел почти месяц, а никто не шевелился. Затем князь Гун и князь Чунь вместе отправились в Охотничий дворец, чтобы увидеться с регентами. Тетушка князя была в ужасном состоянии.

– Я просто боюсь, что князь Сушунь может их отравить, – призналась она.

– Он не посмеет, – заверил я ее.

Не то чтобы я был в этом уверен. По слухам, князь Сушунь очень холодно принял князя Гуна и князя Чуня. Общался с ними чуть ли не в оскорбительной манере. Однако было решено, что князь Гун пока должен и дальше поддерживать порядок в столице, а еще ему удалось повидаться с вдовствующими императрицами.

Когда князь Гун вернулся, по Пекину поползли слухи, что он все так же верен своему девизу «Ничего личного» и служит регентскому совету. Многие расстроились и критиковали Гуна за то, что он не противостоит князю Сушуню. Но князь Гун проявил в этом вопросе твердость.

Вскоре князь Чунь снова отправился на север и перед возвращением увиделся с вдовствующими императрицами. Были приняты меры, чтобы тело императора как можно скорее доставили на юг. Весь двор должен был сопровождать покойного: мальчик-император, вдовствующие императрицы, регенты и многие другие.

– Конец твоему другу князю Гуну, – объявил мне отец. – Как только регенты придут к власти в Пекине, ему укажут на дверь. Или что похуже.



Труп пролежал сорок четыре дня, прежде чем его в золотой повозке повезли по горным перевалам к Великой стене. Через несколько дней полили дожди, и теперь процессия буквально ползла, а все знали, что в этом диком краю полно бандитов.

– Должна сказать, я рада, что князь Гун не с ними, – заметила тетушка князя два дня спустя. – Что угодно может случиться во время бури.

Я подумал о Драгоценной Наложнице.

Однажды вечером я вошел в кабинет, где любил работать князь Гун, низко поклонился и спросил, могу ли я поговорить с ним. Он уставился на меня:

– Слушаю!

– Ваш раб смеет задаваться вопросом, в безопасности ли маленький император и его спутники, когда они путешествуют по горам в такую погоду. Не мог бы ваш раб узнать, есть ли у вашего высочества какие-нибудь новости?

– Тебя интересует, в безопасности ли Драгоценная Наложница?

– Ваш раб беспокоился за всех.

Но он рассмеялся:

– Ты хочешь, чтобы я дал тебе меч и отправил защищать ее? – (Должно быть, на моем лице были написаны все мои желания.) – Я только что отправил два лучших кавалерийских эскадрона из пекинской бригады, чтобы сопровождать их. Они уже в пути.

После двадцати семи дней в дороге императорский кортеж подъехал к воротам Пекина. Даже тогда тяжелая золотая повозка с телом императора все еще тащилась в самом хвосте процессии. Тело сопровождал лично князь Сушунь. Поскольку он был старшим членом регентского совета, так было положено.

Но мальчик-император, две вдовствующие императрицы, остальные регенты и вся свита добрались наконец до городских ворот. Погода стояла великолепная. Крыши города сияли на солнце. Длинную улицу, тянувшуюся от внешних южных ворот до окруженных рвом пурпурных стен и золотых крыш Запретного города, покрывал слой золотого песка, образуя блестящую дорожку. На всем пути от южных ворот до входа в Императорский город по обе стороны установили синие защитные экраны, чтобы зеваки не пялились на маленького императора.

По приказу князя Гуна все двадцать тысяч солдат из новой пекинской бригады выстроились вдоль последнего участка пути, приветствуя императора и регентов, когда те проезжали мимо.

Мне разрешили остаться с князем Гуном, пока он ждал встречи с мальчиком-императором у ворот Императорского города. Это был акт великой доброты и заботы с его стороны. Зрелище было поистине великолепное. Мальчика-императора и его мать несли в роскошном желтом паланкине. Князь Гун подошел, чтобы исполнить коутоу, а затем сопроводить императора, его свиту и регентов в Запретный город. Я шел позади с несколькими чиновниками, которые с восторгом смотрели на вышколенных гвардейцев пекинской бригады, окруживших нас.

Сразу после того, как мы вошли в Запретный город, я заметил кое-какие странности.

Сопровождающие императора, регенты и другие члены княжеских семей собирались в зале, где должны были сервировать закуски. Солдаты пекинской бригады выстроились у дверей. Красивый молодой князь Чунь тоже сопровождал императора, но, вместо того чтобы войти вместе с остальными, остановился у двери. Казалось, он ждал сигнала. Я заметил, как он слегка кивнул, затем отошел в сторону, когда охранники закрыли двери, и быстро ушел.

Я слонялся подле зала вместе с остальными. Через несколько минут произошло необыкновенное. Двери распахнулись. Вышла рота охранников. Они вели регентов, многие из которых входили в клику Сушуня.

Их арестовали.



На все про все ушло только семь дней. Князь Чунь и отряд кавалерии арестовали князя Сушуня в течение нескольких часов. Якобы его нашли в постели с одной из наложниц всего в нескольких ярдах от золотого катафалка с телом скончавшегося императора, который он должен был охранять. Правда это или нет, доподлинно не известно. Но сочинять о нем какие-то нехорошие истории не было необходимости, поскольку его ненавидели все, начиная с чиновников и заканчивая простыми людьми, а все военные были настроены против него. Императорский клановый суд немедленно признал Сушуня и его банду виновными в государственной измене. Его брату и еще одному регенту разрешили повеситься. Что же касается самого Сушуня, то его обезглавили, как рядового преступника.

Но мести тем, кто поддерживал Сушуня, не последовало. Я думаю, князь Гун проявил в этом вопросе мудрость. Вскоре был создан новый совет регентов во главе с князем Гуном, в который вошли обе вдовствующие императрицы. Жизнь продолжила идти своим чередом.



Оглядываясь назад, я должен сказать, что князь Сушунь был чрезвычайно глуп. Во-первых, не допустив в регентский совет дядей императора, он нарушил принятые правила и настроил против себя всех чиновников. Во-вторых, он пытался совершить государственный переворот на расстоянии, будучи отрезанным от центра власти в Пекине, тогда как следовало находиться на месте, где были все игроки.

Ну и кроме того, у него не было военной силы, чтобы подчинить себе врагов.

Сила исходит из ствола ружья – это нам продемонстрировали варвары. Наши огромные армии оказались бесполезны против превосходящего оружия. А у князя Гуна в наличии было двадцать тысяч хорошо обученных солдат с современными ружьями. Тут не посоревнуешься. Даже двадцать пять печатей Поднебесной ничего не значат против ружья.

Единственная загадка заключается в том, почему князь Сушунь был настолько глуп. На мой взгляд, он был высокомерным, тогда как князь Гун – скромным, а скромный человек имеет преимущество перед высокомерным. А вот почему князь Сушунь был таким высокомерным? Возможно, все дело в огромных богатствах. Богатые люди привыкли всегда добиваться своего и поэтому становятся высокомерными и совершают ошибки. Князь Сушунь ошибся и лишился головы.



Через два дня после ареста князя Сушуня господин Лю явился во дворец князя Гуна. Они на некоторое время уединились, затем господин Лю вышел и отправился к покоям его тетушки. Я стоял рядом с ее приемной в галерее, и мы с господином Лю столкнулись нос к носу.

Я не видел его с того дня, как он обманом заставил меня пропустить отъезд двора на север. Поскольку он только что оттуда вернулся, то мог и не знать, что я еще жив. Я низко поклонился ему, так как не нашел подходящих слов.

Но господин Лю, увидев меня, не выказал никакого удивления. Его лицо озарилось широкой улыбкой.

– Ах, Лаковый Ноготь, вот ты где! Наслышан о твоих подвигах. Ты превратился в воина с момента нашей прошлой встречи. Убийца варваров. Спаситель придворных дам. Великолепно, великолепно!

Можно было подумать, что он мой величайший благодетель.

– К вашим услугам, господин Лю, – тихо ответил я.

– Я пришел навестить тетушку князя, – продолжил он. – Не мог бы ты уточнить, примет ли она меня?

Не примет, подумал я, вспомнив, как однажды госпожа сказала мне, что Лю – ужасный человек. Но несколько мгновений спустя я уже придерживал перед ним дверь. Я был изумлен, когда она самым дружелюбным голосом произнесла:

– Мой дорогой господин Лю, как мы можем отблагодарить вас за все, что вы для нас сделали? – А потом велела мне: – Закрой дверь, Лаковый Ноготь.

Имелось в виду, что я должен закрыть ее снаружи. Так что больше я ничего не слышал.

Позже в тот же день, после ухода господина Лю, я осмелился высказать ей, что был очень удивлен таким теплым приемом. Какое-то время она не отвечала.

– Ты умен, Лаковый Ноготь, – наконец заметила она, – но тебе предстоит многому научиться.

Мне потребовалось некоторое время, чтобы понять, что госпожа имела в виду, – должно быть, это господин Лю тайно общался с князем из Охотничьего дворца, именно он предупредил о готовящемся приказе казнить британских заложников. И без сомнения, он отправлял сообщения князю Гуну во время последнего кризиса. Неудивительно, что госпожа была ему благодарна. Конечно, она не собиралась ничего мне рассказывать.

Я до сих пор точно не знаю, так это или нет. Но одно ясно: господин Лю всегда выигрывал.



Однако моя величайшая радость была еще впереди.

Новый режим был весьма затейлив. Мальчик-император сразу же стал официальным правителем Китая. Все указы выходили от его имени, и он сам принимал чиновников. Естественно, малыш еще не знал, что сказать, поэтому две вдовствующие императрицы остались с ним. Они сидели за троном, спрятавшись за желтой занавеской. С докладом выступал чиновник, императрицы нашептывали ответы. Обычно это означало, что нашептывала лишь его мать, поскольку императрица знала не больше, чем маленький император.

Но все понимали, что это формальность. Реальная власть принадлежала небольшому консультативному совету; в его составе не было никаких смутьянов, лишь проверенные временем надежные люди, которых знали и уважали все чиновники, а во главе совета стоял князь Гун. Идея заключалась в том, чтобы восстановить спокойствие и следовать правилам. Однако ожидалось, что князь Гун проведет в разумных пределах и модернизацию, как он уже это сделал, собрав пекинскую бригаду.

Чтобы подчеркнуть стабильность режима, положение двух вдовствующих императриц подкрепили новыми титулами. Императрицу назвали Цыань, то есть «Милостивая и спокойная» – очень тактично! Что касается моей бывшей госпожи, ее назвали Цыси, то есть «Милостивая и счастливая». Именно под этим именем она была официально известна до конца своей жизни.

Мудрый князь Гун проявил еще одну милость в отношении двух вдовствующих императриц. Подозреваю, это был умный шаг еще и потому, что никто теперь не мог утверждать, будто князь нажился на уничтожении прежних регентов. Все огромное состояние казненного князя Сушуня конфисковали и разделили между двумя вдовствующими императрицами.

После всех невзгод моя бывшая госпожа вдруг стала одной из самых богатых людей в империи.



В тот день, когда князь Гун сказал мне, что я должен явиться во дворец, в Пекине выпал снег. Небо было кристально голубым. Огромная площадь перед Залом Высшей Гармонии, укрытая снегом, так ярко сияла на солнце, что я щурился. Однако покров был совсем тонким, а потому на крыше среди белых борозд проступало множество золотых полос в тех местах, где просвечивала желтая черепица.

Это было самое волшебное зрелище, которое мне только открывалось.

Меня проводили к вдовствующей императрице Цыси в маленький тронный зал, где, к моему удивлению, она приняла меня совершенно одна. На ней был белоснежный наряд по случаю траура, но я, как и раньше, уловил исходящий от нее знакомый запах жасмина.

– Ну, Лаковый Ноготь, – сказала она, после того как я выполнил коутоу, – посмотри, что случилось с нами обоими. Я слышала о твоих приключениях от князя Гуна. Он и его тетушка очень высоко отзываются о тебе.

– Огромная честь для вашего раба, – ответил я.

– Мне было очень грустно, когда ты бросил меня перед отъездом на север, – продолжила она.

– Ваше высочество! – воскликнул я. – Это случилось не по моей вине!

Но потом я увидел, что она смеется.

– Господин Лю проявил неповиновение.

Даже хуже чем просто неповиновение. Он намеренно отменил ее приказ, дав мне неправильные инструкции. По крайней мере, его должны были понизить в должности и наказать. Но разумеется, господину Лю ничего не грозит.

– Да, ваше высочество, – кивнул я.

– Проблема в том, что теперь некому доверить уход за ногтями. Как думаешь, ты мог бы взять на себя эту обязанность? – Цыси улыбнулась мне.

– О да, ваше высочество! – воскликнул я и снова поклонился, на этот раз так низко, что едва не поцеловал ее изящные ножки.

Узы долга

1865 год

Увидит ли она когда-нибудь своего мужа? Мэйлин не знала. Но у нее возникло какое-то инстинктивное ощущение, что он сгинул навеки. Может быть, это просто страх.

За прошедшие годы они столько раз говорили о поездке в Америку. Как об эфемерной возможности, не более того. Но когда к ним в деревню снова явился красивый сын того грузного грубоватого американца и предложил щедрую оплату вперед, как они могли отказаться с учетом текущего положения дел?

В деревню так давно не приносили хороших вестей, да и вообще их не было по всей стране. Небесное царство тайпинов целое десятилетие нарушало покой в долине великой Янцзы. Варвары разрушили Летний дворец в Пекине, унизив тем самым всю империю. А теперь сбежавший император умер, на трон посадили ребенка, а страной управляет пара необразованных женщин.

Бесславный конец эпохи? Небесный Мандат отозван?

Вдоль побережья, от Шанхая до Гонконга, варвары получили порты, которыми управляли как отдельными королевствами по собственным законам. В Маньчжурии русские захватили огромную территорию. Что касается тайпинов и Небесного царства, то их выдворили из Нанкина всего год назад, причем даже не императорской армией, а китайскими войсками, оснащенными и обученными Гордоном и его британскими офицерами.

Послание было достаточно ясным: варвары решили оставить императорский двор у власти, потому что Пекин и так даст им все, что они пожелают. Все это понимали.

Империя унижена, казна опустошена.

У Мэйлин тоже не было денег. Последний раз она держала в руках серебро, которое получила от Ньо, когда он собирался захватить Шанхай, но те запасы давно иссякли.

Что случилось с Ньо? Больше от него никаких вестей не было. Шанхайская кампания тайпинов закончилась полным провалом. Мэйлин боялась, что к моменту, как Нанкин пал, Ньо уже не было в живых, но точно не знала. Раньше он объявлялся после длительного отсутствия. Порой Мэйлин стояла у пруда и, если ветер шелестел в деревьях у тропинки, вздрагивала и быстро оглядывалась на звук, в глубине души ожидая появления Ньо. Но он не приезжал. Шло время, и разум подсказывал, что братишка, должно быть, мертв, нужно принять этот факт.

Если бы она знала наверняка, то могла бы поплакать и должным образом погоревать. Но без этой уверенности она чувствовала, что предает Ньо, вместо того чтобы поддерживать пламя надежды. Ее муж понимал. Иногда ему хотелось, чтобы кто-нибудь принес уже известие о смерти Ньо хотя бы для того, чтобы освободить Мэйлин от бесконечной боли неведения.

Как-то раз они гуляли утром, и Младший Сын внезапно сказал:

– Ньо нет в живых. Ты должна принять это.

Она кивнула и пробормотала:

– Я знаю.

А потом вцепилась в мужа и зарыдала.

По крайней мере, их семья не голодала. Но больше похвастаться было нечем.

Разумеется, Старший Сын номинально оставался главой семьи. Но если раньше он просто был слаб, то теперь практически превратился в ходячую тень. Он редко курил опиум, но лишь потому, что не было денег его купить. Увы, здоровье Старшего Сына не улучшилось.

Три года назад, ко всеобщему удивлению, к его тощей дочери посватался довольно пожилой человек из соседней деревни, который хотел жену в качестве домработницы. Дочь покинула отчий дочь. Возможно, Старший Сын мог бы найти в себе силы сохранить человеческий облик ради единственного оставшегося ребенка, сына бедной Ивы. Но три года назад во время одной из тех эпидемий, что бушуют в сельской местности каждые несколько лет, мальчик скончался.

Для Старшего Сына это означало крах. С тех пор он пробуждался только для того, чтобы время от времени заявлять, что он глава семьи и должен принимать решения, но никогда ничего не делал.

Их дом погрузился в какой-то летаргический сон. Мост через пруд нуждался в ремонте. Младший Сын был готов выполнить эту работу, но брат настаивал, что сам займется ремонтом, правда так и не занялся. Младший Сын сказал Мэйлин, что из-за этого не стоит ссориться, и, наверное, был прав. В итоге никто больше не ступал на мост, поскольку это было небезопасно. Когда Мэйлин выходила полюбоваться полной луной, то смотрела на нее с берега.

Даже Матушка пострадала. Теперь, вместо того чтобы управлять домом и кухней, она позволила невестке делать все самой и сидела во дворе. Когда Старший Сын перестал собирать арендную плату, она начала делать это сама, но без особого успеха. Порой даже возвращалась с пустыми руками.

В итоге все держалось на Мэйлин и Младшем Сыне. Он и двое их взрослых сыновей работали в полях, чтобы родным хватало на элементарные нужды, но свободных денег не оставалось.

Однако был луч надежды – один человек, который мог бы добиться хорошей жизни и, если повезет, помочь им всем. Ее доченька Яркая Луна.

– Она так же красива, как ты, – часто говорил Младший Сын.

– Она красивее! – возражала Мэйлин.

– Это невозможно, – отвечал он.

Вероятно, он и правда так думал. Но Мэйлин знала лучше.

Удивительно, насколько совершенной была девочка: кожа бледная, почти белоснежная, как у классических китайских красавиц, огромные глаза, брови вразлет и прямой носик, как у знатной придворной дамы времен расцвета Мин.

Младший Сын души не чаял в дочке.

Как только он возвращался домой с работ, то садился играть с ней. Иногда, если дул ветер, они с Яркой Луной поднимались туда, откуда можно было наблюдать за бамбуковой рощей, колыхавшейся на ветру. Бамбук мелодично пощелкивал, когда его стебли соударялись, а если ветер был достаточно сильным, то раздавались звуки, похожие на вздохи.

– Их музыка еще прекраснее, чем эрху, – радостно заявлял Младший Сын. – Видишь вон там на окраине, как грациозно опустился бамбук? Во время сильного шторма он может накрениться до земли, но не ломается.

– А он вообще ломается? – спросила как-то раз девочка.

– Иногда ломается, если растет рядом со стеной или другие стебли бамбука мешают накрениться, как ему хочется.

– А он умирает?

– Нет. Самое лучшее – то, что, если даже обрезать стебель у самой земли, уже на следующий год он вымахает такой же высокий, как и был.

– Тебе нравится бамбук, да, папочка? – спрашивала девочка.

– Да, я люблю бамбук почти так же, как вас с мамой!

И дочка знала, что это правда.



Яркой Луне было три года, когда Младший Сын и Матушка впервые заговорили о ее ногах.

– Она может выйти замуж за богача, – сказала Матушка.

– И жить лучше, чем мы, – согласился Младший Сын.

– Нужно бинтовать ей ноги, иначе не видать ей состоятельного мужа, – заявила Матушка.

– А я хочу, чтобы у нее был хороший муж, как у меня, – встряла Мэйлин. – А мне ноги не бинтовали.

– Ну она могла бы выбрать кого-нибудь получше меня, – хмыкнул Младший Сын. – Я хочу для нее самого-самого.

– Но будет ли она счастлива? – спросила Мэйлин.

– А почему бы и нет? – резонно заметил муж. – Богатство не делает тебя несчастным. Это лучше, чем быть бедными, как мы сейчас. – Он показал на дом и на сломанный мост. – Ей от природы дана такая потрясающая красота. Нужно ее уважать, а не растратить попусту.

– Она могла бы выйти замуж за богатого хакка, – предложила Мэйлин. – Есть же такие. У хакка не принято бинтовать ноги.

– Никаких хакка! – отрезала Матушка.

– Можно за маньчжура. У них тоже девочкам ноги не бинтуют.

– Богатые маньчжуры обычно берут себе жен-маньчжурок. А в наложницы – китаянок с ножками-лотосами, – заявила свекровь. – Даже не сомневайся.

– Но это же больно! – воскликнула Мэйлин. – Все так говорят.

– Не так уж это и больно! – возразила свекровь.

– А вы умеете бинтовать ноги? – спросила Мэйлин.

– Одна женщина в городе много кому бинтовала. Придет к нам и покажет.

Мэйлин все еще печалилась, хотя Младший Сын пытался ее утешить.

– Все к лучшему. Однажды она поблагодарит нас, – пообещал он. – Родившись такой ослепительной красавицей, Яркая Луна никогда не простит нам, если мы не дадим ей шанс воспользоваться своей красотой.

– Мне до сих пор невыносимо думать об этом, – призналась Мэйлин.

– Так не думай, – сказал Младший Сын. – Ей всего три года. Начнем, когда ей исполнится шесть.

Так что про бинтование ног пока не говорили. Единственное, что твердо усвоила Яркая Луна, – нужно прятаться от солнца под зонтиком всякий раз, когда небо синее[72].



Слухи с побережья просочились, когда Яркой Луне было пять лет. Американские торговцы снова рыскали по городам и рыбацким деревням, предлагая хорошие деньги желающим поехать в Калифорнию строить железную дорогу.

Из троих мужчин, отправившихся в Америку из их деревни в предыдущий раз, двое осели в Америке, но один вернулся, причем с деньгами.

Местные слушали рассказы об огромном континенте на Западе: умеренный климат, красивые заливы, высокие горы. И конечно же, железная дорога: бесконечные железные пути, которые варвары прокладывали по земле, и паровоз с огненной печью внутри, извергающий пар и искры, мчащийся по рельсам. Кое-кто в деревне думал, что это великолепно, хотя для Мэйлин казалось, что поезд – это воплощение зла.

Но ее пугал не столько железный дракон, ползущий по рельсам, сколько то, как эти рассказы влияли на мужа.

– Я слышал, еще перед поездкой дают кругленькую сумму. Предоплату! Гораздо больше, чем я мог бы заработать здесь. – Он серьезно посмотрел на жену. – Вы могли бы потратить деньги на наше хозяйство и на Яркую Луну. А потом, если бы я вернулся еще с одной кучей денег… – Он печально поглядел на Мэйлин. – Но я буду далеко от тебя.

– Пожалуйста, не уезжай.

– Я не знаю, что делать, – вздохнул он. – Надо подумать о семье.

Она подумала о пришедшем в упадок хозяйстве и об обнищавшей деревне. В их районе стало тяжело зарабатывать на жизнь. Если американцы придут и предложат хорошо оплачиваемую работу и наличные, отбоя от желающих не будет.

Что касается Младшего Сына, то она знала своего любимого мужа. Если он решит, что это правильно, его ничто не остановит. Такое же упрямство он проявил в свое время, когда настоял на женитьбе на Мэйлин. Но тогда это было замечательно, сейчас ужасно.

– На сколько ты уедешь? – спросила она.

– Я не знаю. Полагаю, на два-три года. Возьму с собой нашего младшенького.

– Мне будет одиноко, – просто сказала Мэйлин.

– И мне. Но если нам нужны деньги…

– Ты же сам не поедешь на побережье искать американцев?

– Нет, но если они приедут сюда…

Мэйлин поняла. Если американцы доберутся до их деревеньки, значит это судьба. Вот на что намекал муж. Если американцы явятся сюда, он поедет. Оставалось только молиться, чтобы они не приехали. В конце концов, раз они предлагают такие хорошие деньги, то, может, наберут необходимое количество работников на побережье.

Шли дни, но никто так и не приехал.



Молодой красивый американец прибыл погожим осенним днем. Он помнил их деревню по прошлому разу, когда много лет назад приезжал сюда вместе с отцом. Американец предлагал мешок серебра вперед, если кандидаты обещали остаться на три года. Но и Младшего Сына он не забыл. А когда муж Мэйлин предложил себя и сына, красивый молодой американец покачал головой:

– Ты тогда передумал всего через сутки.

– Такое больше не повторится, – заверил Младший Сын.

– Прости, но я не могу рисковать, – ответил американец. – Набираю только тех, кто и правда хочет поехать.

Когда американец произнес эти слова, Мэйлин, стоявшая рядом с мужем, испытала прилив радости и облегчения. Как-нибудь обойдемся без этих денег, сказала она себе.

– Я обещаю остаться не на три года, а на четыре! – заявил Младший.

Мэйлин в ужасе уставилась на мужа. Что он такое говорит?

Молодой американец задумчиво посмотрел на него:

– Клянешься?

– Да, – ответил ее муж, не глядя на Мэйлин. – От имени нас обоих.

Впоследствии она допытывалась, зачем он так сказал.

– Иначе он бы меня не взял, – ответил Младший Сын. – Это же очевидно.

Так что американец отдал ей мешок с серебром, и муж с младшим сыном почти сразу уехали. Муж пообещал, что четыре года пройдут быстро, и попытался сделать вид, будто все в порядке. А сын сказал, что будет думать о Мэйлин каждый день, но предстоящее приключение явно его будоражило.

В ту ночь на небе висел месяц и россыпь звезд. Как и прежде, когда муж отсутствовал, Мэйлин мысленно посылала ему любовные послания. Но на этот раз тучи заволокли небо, скрыв месяц и звезды, и она не была уверена, что ее послания дошли до мужа и вообще покинули долину, где располагалась деревня.



Через два года после отъезда отца Яркой Луне стали бинтовать ноги.

Начинать полагалось осенью. Летом из-за жары и влажности ноги потеют и отекают. Осенью не так больно.

Девочке все говорили, что она еще скажет спасибо.

Даже здесь, на юге, у многих женщин в городах были ножки-лотосы, но в деревне бинтование ног не было общераспространенной практикой, а в их маленькой бедной деревушке Яркая Луна стала первой девочкой, которая подверглась этой процедуре за долгие годы.

Ей повезло вдвойне, ведь женщина, приехавшая из соседнего городка руководить процессом, славилась во всей округе своим мастерством. Ее даже прозвали Бинтовальщицей.

– Бинтовала ноги в лучших домах в округе, – сказала им Матушка. – Надо сделать все правильно, сколько бы это ни стоило.

Они тщательно выбрали благоприятную дату – двадцать четвертый день восьмого лунного месяца. Но до этого нужно было многое успеть. Несколько недель назад Мэйлин отправилась в город с парой сшитых ею крохотных туфелек из шелка высотой не больше двух дюймов, с вышитой на них молитвой, и положила их на курильницу в буддийском храме богини милосердия Гуаньинь.

В этой поездке она также купила кое-какие вещи, которые понадобятся в ближайшие месяцы и годы: десятки рулонов узких бинтов, небольшой бамбуковый сосуд для окуривания ткани, чтобы она приобрела сладкий аромат, и несколько видов присыпки для ног… Деньги на все это дала ей свекровь, хотя Мэйлин и недоумевала, откуда они взялись. Матушка призналась:

– Мне удавалось собрать часть арендной платы, но я не говорила вам. Копила годами.

Вместе с Матушкой они постарались сшить пару стеганых хлопчатобумажных туфелек, которые девочка должна будет надеть после того, как ей в первый раз перебинтуют ноги.

– Надеюсь, мы поняли правильно, – сказала Матушка.

А за день до приезда Бинтовальщицы они приготовили кухню, чтобы слепить шарики из клейкого риса и красной фасоли. Но несмотря на все приготовления, Мэйлин заметила, что в назначенный день Матушка нервничала и явно была не в своей тарелке.

Не то чтобы Бинтовальщица выглядела как-то по-особенному впечатляюще. Обыкновенная крестьянка лет пятидесяти, невысокого роста и просто одетая. Но у нее самой были ножки-лотосы, а лицо благодаря всяким снадобьям было гладким. Мэйлин решила, что глаза у Бинтовальщицы острые, как у торговки, которая всему знает цену.

– Вы не должны думать, что мы совсем ничего не знаем про бинтование ног, – сказала гостье Матушка. – У жены моего старшего сына были ножки-лотосы, но, к сожалению, она умерла.

– Я вижу, у вас большой дом, – ответила Бинтовальщица. – Вашим дочерям не нужно работать.

Она взглянула на ноги старухи.

– Моей сестре бинтовали ноги, и родители вполне могли позволить себе и мне бинтовать, но по какой-то причине они этого не сделали, – объяснила Матушка.

Мэйлин никогда раньше не слышала от нее подобного. Затем Бинтовальщица взглянула на ноги самой Мэйлин.

– Ее родители были бедны, – извиняющимся тоном произнесла Матушка.

– Я знавала очень бедных родителей, которые занимали деньги, чтобы бинтовать ноги старшей дочери, особенно если она красива, – процедила Бинтовальщица. – Но им бывает тяжело, потому что такие девушки отправляются в дом мужа не менее чем с четырьмя парами шелковых туфель, по одной на каждый сезон, а то и с дюжиной.

– У девочки будет вся необходимая обувь, – заверила ее Матушка.

– Тогда ей повезло. Можно взглянуть на ребенка?

– Разумеется! – воскликнула Матушка. – Сейчас я приведу ее.

Когда свекровь ушла, Мэйлин спросила у Бинтовальщицы:

– Это очень больно?

– Больно, но результат того стоит.

– Правда, что ломают кости ступни?

– Только пальцы. Крошечные кости в пальцах ног сломаются, когда их подворачивают под стопу. Но они такие маленькие и мягкие в этом возрасте, что особо не больно. Вряд ли это можно назвать словом «ломают». Остальные кости вынуждены расти определенным образом, но мы их не ломаем. – Бинтовальщица помолчала. – Видели когда-нибудь миниатюрные деревца в домах у богачей? Их еще называют пэньцзай. Та же самая идея! Юное деревце перетягивают веревками, чтобы оно так и осталось маленьким. Вся энергия дерева, вся его внутренняя суть приобретает миниатюрную форму. Мастерство бинтовальщика и сила природы противостоят друг другу. Вот что мы делаем, когда бинтуем ноги девочки. Получаем ножки-лотосы. Произведение искусства. Они такие красивые. Когда девушка носит вышитые тапочки, их называют золотыми лотосами.

– Понятно, – грустно ответила Мэйлин.

И тут Матушка привела Яркую Луну.