– Тогда я закончил, – говорю я и сажусь рядом с Джейкобом, вдруг испугавшись, что на этом закончится все.

Джейкоб

Она сказала им.

Моя мать сказала им правду.

Я смотрю на присяжных, вглядываюсь в каждое из их выжидательных лиц, потому что теперь они должны понять: я не монстр, каким изобразили меня все эти свидетели. Оливер оборвал маму прежде, чем она успела сказать остальное, но они наверняка все понимают.

– Прежде чем мы начнем перекрестный допрос, советники, – говорит судья, – мне бы хотелось сделать то, что мы упустили вчера в связи с ранним прекращением заседания. Кто-нибудь из вас возражает против того, что мы завершим опрос этого свидетеля и закроем сегодняшнюю сессию?

Тут я смотрю на часы и вижу, что уже четыре.

Нам нужно уезжать, чтобы успеть домой к 16:30, началу «Борцов с преступностью».

– Оливер, – шепчу я. – Скажите «да».

– Я ни в коем случае не оставлю в голове присяжных последние слова твоей матери на все выходные, – шипит мне в ответ Оливер. – Мне все равно, как ты с этим справишься, Джейкоб, но тебе придется.

– Мистер Бонд, – говорит судья, – будьте добры, ознакомьте нас с содержанием вашего разговора.

– Мой клиент сказал мне, что отсрочка закрытия сессии его устраивает.

– Розовею от удовольствия, – говорит судья, хотя нисколько не порозовел. – Мисс Шарп, свидетельница ваша.

Прокурор встает:

– Мисс Хант, где был ваш сын во второй половине дня двадцатого января?

– Он пошел на занятие в дом Джесс.

– В каком состоянии он вернулся?

Мама отвечает не сразу.

– Был взволнован.

– Как вы догадались?

– Он забежал в свою комнату и спрятался в шкаф.

– Не совершал ли он действий, направленных на причинение вреда самому себе?

– Совершал, – говорит Эмма. – Он стучался головой о стену.

Интересно, я этого не слышал. Когда у меня случается нервный срыв, я плохо помню, что происходило.

– Но вам удалось его успокоить, верно?

– Постепенно.

– Какие методы вы использовали? – спрашивает прокурор.

– Погасила свет и включила его любимую песню.

– Боба Марли «Я пристрелил шерифа»?

– Да.

Уже 16:07, и я вспотел. Сильно.

– Он применяет песню «Я пристрелил шерифа» как средство успокоения? – спрашивает Хелен Шарп.

– Это не имеет отношения к сути песни. Ему понравилась мелодия, и она успокаивала его, когда он капризничал в детстве. Просто так повелось.

– Это, конечно, связано с его одержимостью уголовными преступлениями, не так ли?

Я не одержим уголовными преступлениями. Я одержим их расследованием.

– Джейкоб не склонен к насилию, – говорит моя мать.

– Нет? Его судят за убийство, – резко возражает Хелен Шарп, – и в прошлом году он напал на девушку, разве нет?

– Его спровоцировали.

– Мисс Хант, у меня есть отчет сотрудника, отвечающего за безопасность в школе, которого вызвали после этого инцидента. – Прокурор предъявляет его как доказательство, на нем ставят штамп (уже 16:09), и подает моей матери. – Прочтите, пожалуйста, выделенный цветом фрагмент.

Мама берет лист.

– Семнадцатилетняя девушка утверждала, что Джейкоб Хант подошел к ней, прижал ее к шкафчику и душил, пока его не оттащил кто-то из сотрудников школы.

– Вы считаете, это не насильственный акт? – спрашивает Хелен Шарп.

Даже если мы уйдем сейчас, то на одиннадцать минут опоздаем на «Борцов с преступностью».

– Джейкоб почувствовал себя загнанным в угол, – говорит моя мать.

– Я не спрашиваю вас, что чувствовал Джейкоб. Единственный человек, который может судить об этом, – он сам. Меня интересует, отнесете ли вы к категории насильственных действий то, что девушка была прижата к шкафчику в раздевалке и ее душили?

– Эта жертва, – говорит мама с горячностью в голосе, – та же очаровательная особа, которая обещала Джейкобу стать его подругой, если он скажет учителю математики: «Трахни себя в зад».

Одна из женщин-присяжных качает головой. Я гадаю, ее возмутил поступок Мими или слова, произнесенные моей матерью.

Однажды во время серии «Борцов с преступностью», которую показывали в лучшее эфирное время и разыгрывали вживую, как шоу на Бродвее, статист уронил себе на ногу молоток и нецензурно выругался, в результате канал оштрафовали. Цензоры запикали ругательство, но некоторое время сцена циркулировала на YouTube во всей своей немеркнущей славе.

До «Борцов с преступностью» осталось тринадцать минут.

Оливер стукает меня по плечу:

– Что с тобой? Прекрати! Ты выглядишь как сумасшедший.

Я опускаю взгляд и вижу, что сильно хлопаю одной рукой по ноге, а сам даже не замечал этого. Но теперь я уже совсем ничего не понимаю. Вроде мне и нужно выглядеть сумасшедшим.

– То есть эта девушка плохо обошлась с Джейкобом. Думаю, мы обе согласны с этим?

– Да.

– Но это не отменяет того, что он совершил насильственное действие по отношению к ней.

– Он поступил по справедливости, – отвечает моя мать.

– То есть, мисс Хант, по-вашему, если какая-нибудь девушка скажет Джейкобу что-то неприятное или заденет словами его чувства, он имеет право применить к ней физическую силу?

Глаза матери вспыхивают, как бывает всегда перед тем, как она по-настоящему, очень сильно разозлится.

– Не вкладывайте в мои уста слов, которых я не говорила. Я утверждаю, что мой сын добр и чувствителен и что он намеренно и мухи не обидел бы.

– Вы слышали показания свидетелей по этому делу. Вы знаете, что Джейкоб поругался с Джесс за два дня до того, как ее в последний раз видели живой?

– Это другое дело…

– Вы там были, мисс Хант?

– Нет.

Прямо сейчас показывают последний рекламный блок сериала «Закон и порядок», который идет по кабельному каналу перед «Борцами с преступностью». Там будет четыре тридцатисекундных ролика, а потом начнется музыкальная заставка. Я закрываю глаза и начинаю мычать мелодию.

– Вы говорили, что одна из особенностей, характерных для Джейкоба в связи с наличием у него синдрома Аспергера, – это то, что он чувствует себя неуютно с незнакомыми людьми и в незнакомых обстоятельствах. Верно?

– Да.

– И что иногда он замыкается в себе?

– Да, – говорит моя мать.

– Что ему трудно выражать свои чувства словами?

– Да.

Это серия, где ребенок падает в колодец, Рианну опускают туда ради спасения малыша, она светит фонариком и обнаруживает человеческий скелет, жемчуг и бриллианты. Оказывается, это кости богатой наследницы, которая исчезла в шестидесятые, и в конце вы узнаете, что она на самом деле он…

– Вы согласитесь, мисс Хант, что ваш младший сын Тэо тоже ведет себя так время от времени? Вообще, каждый подросток на планете склонен к такому поведению.

– Я бы не стала…

– Тэо это тоже делает невменяемым?

Уже 16:32, уже 16:32, уже 16:32.

– Можем мы уйти? – говорю я, но слова растекаются, как патока, и звучат как-то неправильно, и все двигаются медленно и говорят невнятно, как пьяные, когда я встаю, чтобы привлечь к себе внимание.

– Мистер Бонд, следите за своим клиентом, – слышу я.

Оливер хватает меня за руку и сбивает с ног.

Губы прокурора растягиваются, обнажая зубы, но это не улыбка.

– Мисс Хант, вы позвонили в полицию, когда увидели одеяло Джейкоба в новостном сюжете. Это правда?

– Да, – шепотом отвечает моя мать.

– Вы сделали это, потому что были убеждены: ваш сын убил Джесс Огилви, да?

Мама качает головой (16:34) и молчит.

– Мисс Хант, вы решили, что ваш сын совершил убийство, это правда? – произносит прокурор голосом, стучащим, как молоток.

Мисс Хант

(16:35)

ответьте

(нет)

на вопрос.

Вдруг зал замирает, будто воздух между взмахами птичьих крыльев, и у меня в голове заново прокручиваются фразы:

Следите за своим клиентом.

Ты выглядишь как сумасшедший.

Самое трудное – это услышать правду.

Я смотрю на маму, прямо ей в глаза, и чувствую, как ногти скребут по стеклянной школьной доске моего мозга и желудка. Вижу камеры ее сердца, и кровяные клетки крови, и извилистые ветры мыслей.

«О, Джейкоб, – слышу я повторение ее слов. – Что ты сделал?»

Я знаю, что она скажет, за минуту до того, как это произойдет, и не могу позволить ей сделать это.

Потом вспоминаю слова прокурора.

Единственный человек, которому известно, что чувствовал Джейкоб, – это сам Джейкоб.

– Стойте! – кричу я во все горло.

– Судья, – говорит Оливер, – думаю, нам нужно закончить эту сессию…

Я снова поднимаюсь на ноги:

– Стойте!

Мама выходит из-за барьера, отделяющего место свидетеля:

– Джейкоб, все в порядке…

– Ваша честь, свидетельница не ответила на вопрос…

Я закрываю руками уши, потому что они все так громко говорят и слова отскакивают от стен и пола, я забираюсь на стул, потом на стол и прыгаю прямо в центр пустого пространства перед судьей, где мама уже тянет ко мне руки.

Но я не успеваю прикоснуться к ней, как оказываюсь лежащим на полу, и колено бейлифа упирается мне в спину, а судья и присяжные всполошились, но вдруг все стихает, успокаивается, больше на меня никто не давит, и раздается знакомый голос.

– С тобой все в порядке, приятель, – говорит детектив Мэтсон, протягивает руку и помогает мне встать.

Однажды на ярмарке мы с Тэо вошли в зеркальный лабиринт. Мы разделились, или, может быть, Тэо ушел вперед, но я оказался один и шел, тыча в стены, заглядывая за углы, которых на самом деле не было, и наконец сел на пол и закрыл глаза. Так мне хочется поступить и сейчас, потому что все пялятся на меня. И, как тогда, я не вижу никакого выхода.

– Все в порядке, – повторяет детектив Мэтсон и выводит меня из зала.

Рич

В большинстве случаев, если обычный городской коп вторгается на территорию шерифа, начинается состязание в крутизне: им не больше хочется слушать мои указания, как делать свое дело, чем мне – смотреть, как они топчутся на месте преступления, где я работаю. Но когда Джейкоб слетает с катушек в зале суда, они, вероятно, вызвали бы на помощь Национальную гвардию, если бы она была доступна, но я перескакиваю барьер и хватаю Джейкоба. Все расступаются, доверяя мне действовать, как будто я и правда знаю, что делаю.

Джейкоб кивает, словно ведет разговор сам с собою, и одна его рука выполняет какие-то странные движения у ноги, но, по крайней мере, он больше не кричит.

Я отвожу Джейкоба в камеру. Он отворачивается от меня, прижимаясь плечами к решетке.

– Ты в порядке? – спрашиваю я, но он не отвечает.

Я прислоняюсь к решетке снаружи. Так что мы стоим почти спиной к спине.

– Один парень как-то совершил самоубийство в КПЗ в Суонтоне, – спокойно говорю я, будто мы ведем совершенно обычный разговор. – Полицейские оформили его и оставили отоспаться, так как он был изрядно пьян. Парень стоял, как ты, только руки скрестил на груди. На нем была фланелевая рубашка, застегнутая на все пуговицы. Камеры безопасности постоянно следили за ним. Ты, наверное, не догадаешься, как он это сделал.

Сперва Джейкоб не отвечает, потом слегка поворачивает голову:

– Он скрутил петлю, завязав рукава рубашки на шее. На камерах было видно, что он стоит у решетки, а на самом деле он уже повесился.

Я издаю смешок, больше похожий на лай:

– Черт бы тебя побрал, приятель! Ты и правда здорово соображаешь.

Джейкоб разворачивается ко мне лицом:

– Мне нельзя с вами разговаривать.

– Наверное, нет. – Я пристально смотрю на него. – Почему ты оставил одеяло? Ты же не мог не понимать, к чему это приведет.

Он отвечает не сразу:

– Конечно, я оставил его. Как иначе можно было бы догадаться, что все это устроил именно я? Вы до сих пор никуда не пристроили чайный пакетик.

Я мигом соображаю, что он говорит об улике из дома Джесс Огилви.

– Он был в раковине. С кружки мы не сняли никаких отпечатков.

– У Джесс была аллергия на манго, – говорит Джейкоб. – А я ненавижу его вкус.

Все было продумано до мелочей. Он не забыл уничтожить эту улику, а оставил ее намеренно, для проверки. Я смотрю на Джейкоба, размышляя, что он пытается сообщить мне.

– Но, кроме этого, – с улыбкой произносит он, – в остальном вы разобрались.

Оливер

Мы с Хелен стоим перед судьей Каттингсом, как нашкодившие дети.

– Я не хочу больше видеть ничего подобного, мистер Бонд, – заявляет он. – Делайте что хотите, хоть лекарствами его накачайте. Но либо вы держите своего клиента под контролем оставшуюся часть процесса, либо я прикажу надеть на него наручники.

– Ваша честь, – говорит Хелен, – как штат может провести справедливый судебный процесс, если каждые пятнадцать минут в зале разыгрываются цирковые репризы?

– Вы понимаете, что она права, советник, – поддерживает прокурора судья.

– Я попрошу о досрочном завершении процесса, – говорю я.

– Вы не можете, так как проблемы создает ваш клиент.

– Верно, – бормочу я.

– Если один из вас хочет подать какое-либо прошение, подумайте хорошенько, прежде чем делать это. Мистер Бонд, вы скажете мне, какое предупреждение сделали своему клиенту, прежде чем мы начнем.

Я быстро выхожу из кабинета судьи, пока Хелен не отпустила какую-нибудь шпильку, что разозлит меня еще сильнее. И тут, когда мне уже кажется, что хуже быть не может, я застаю детектива Мэтсона беседующим с моим клиентом.

– Я просто составил ему компанию до вашего прихода, – объясняет он.

– Да, не сомневаюсь.

Мэтсон не обращает на меня внимания и обращается к Джейкобу:

– Ну, удачи тебе.

Я жду, пока не стихнут его шаги.

– Что это все значит, черт возьми?!

– Ничего. Мы говорили про разные уголовные дела.

– Отлично. В последний раз все так здорово кончилось, когда вы с ним сели побеседовать. – Я скрещиваю руки на груди. – Слушай, Джейкоб, тебе нужно собраться. Если ты не будешь вести себя нормально, то отправишься в тюрьму. Точка.

– Если я не буду вести себя нормально? – говорит он. – Schwing!

– Ты еще молод, чтобы помнить «Мир Уэйна». И все равно не я тут обвиняемый. Я совершенно серьезен, Джейкоб. Если ты опять выкинешь что-нибудь вроде этого, прокурор отправит тебя за решетку или объявит о досрочном завершении процесса, а это значит, что потом все повторится заново.

– Вы обещали, что мы будем заканчивать в четыре часа.

– Ты прав. Но в зале суда судья – бог, и богу захотелось, чтобы мы задержались. Так что мне все равно, даже если бы мы сидели тут до четырех утра или судья Каттингс объявил, что сейчас мы все встанем и разыграем веселую сценку. Ты прилипнешь задницей к стулу рядом со мной и не произнесешь больше ни слова.

– Вы объясните присяжным, почему я это сделал? – спрашивает Джейкоб.

– А почему ты это сделал?

Лучше бы я не спрашивал. Но в данный момент я уже не думаю о лжесвидетельстве. Мне нужно, чтобы мы с Джейкобом были заодно отныне и навсегда.

– Потому что я не мог бросить ее, – говорит он таким тоном, как будто это совершенно очевидно.

У меня отпадает челюсть. Я не успеваю задать еще хоть один вопрос (Она отвергла тебя? Ты пытался ее поцеловать, а она слишком сильно упиралась? Ты прижал ее к себе не в меру крепко и случайно задушил?), так как к камере подходит бейлиф.

– Вас ждут.

Я делаю жест бейлифу, чтобы он открыл камеру.

Мы заходим в зал суда последними, нет только присяжных и судьи. Эмма сразу впивается взглядом в сына:

– Все в порядке?

Но я не успеваю ничего ей ответить, потому что входят присяжные и судья.

– Советники, – говорит он, усаживаясь в кресло. – Подойдите. – (Мы с Хелен приближаемся к нему.) – Мистер Бонд, вы поговорили со своим клиентом?

– Да, Ваша честь, и больше нарушений порядка не будет.

– Едва могу сдержать свою радость, – произносит судья Каттингс. – Тогда вы можете продолжать.

Притом что мне теперь известно, защита со ссылкой на невменяемость выглядит еще более оправданной и сильной. Надеюсь, присяжные поймут это послание, выраженное громко и четко.

– Защита отдыхает, – объявляю я.

– Что? – взрывается Джейкоб. – Нет, ничего подобного!

Я закрываю глаза и начинаю считать до десяти, потому что нехорошо убивать своего клиента на глазах у всего жюри присяжных, а потом над моим плечом проплывает бумажный самолетик. Это одна из записок Джейкоба. Разворачиваю ее.

Я ХОЧУ ГОВОРИТЬ.

– Ни в коем случае, – повернувшись к нему, заявляю я.

– Какие-то проблемы, мистер Бонд? – спрашивает судья.

– Нет, Ваша честь, – отвечаю я.

– Да, – одновременно со мной произносит Джейкоб.

Привставая со стула, я говорю судье:

– Нам нужен сенсорный перерыв.

– Заседание продлилось всего десять секунд! – возражает Хелен.

– Вы завершили, мистер Бонд? – спрашивает судья. – Или есть еще что-то?

– Есть, – встревает Джейкоб. – Теперь моя очередь говорить. И если я хочу дать показания, вы должны мне позволить.

– Ты не будешь давать показания, – твердо заявляет Эмма.

– Вы, мисс Хант, не имеете права слова! Я один здесь понимаю, что мы находимся на заседании суда? – ревет судья Каттингс. – Мистер Бонд, представьте своего последнего свидетеля.

– Мне бы хотелось взять небольшой перерыв…

– Не сомневаюсь в этом. Мне хотелось бы находиться в Невисе, а не здесь, но ни один из нас не получит желаемого, – резко заявляет судья.

Качая головой, я подвожу Джейкоба к месту свидетеля. Я так зол, что плохо соображаю. Джейкоб скажет присяжным правду, как сказал мне, и выроет себе могилу. Если не сутью своих слов, то тем, как это будет сделано: не важно, что было произнесено до сих пор, не важно, какие показания дали свидетели, присяжные запомнят неуклюжего мальчика, который говорит торопливо, ерзает на стуле, не выказывает сообразных ситуации эмоций и не смотрит в глаза, то есть демонстрирует все обычные проявления чувства вины. Не имеет значения, что скажет Джейкоб, его манера вести себя укажет на него как на виновного, он еще и слова не успеет произнести.

Я открываю для него воротца, чтобы он вошел за барьер, отделяющий место свидетеля, и тихо говорю:

– Это твои похороны.

– Нет, – отвечает Джейкоб. – Это суд надо мной.

Могу точно определить момент, когда он понимает, что погорячился. Его приводят к присяге, и он тяжело сглатывает. Глаза у него широко раскрыты и скачут по всему залу.

– Скажите мне, что происходит, когда вы нервничаете, Джейкоб, – говорю я.

Он облизывает губы.

– Я хожу на цыпочках или пружиню на подушечках стоп. Иногда хлопаю руками, говорю слишком быстро или смеюсь, хотя смеяться не над чем.

– Вы сейчас нервничаете?

– Да.

– Почему?

Губы Джейкоба растягиваются в улыбке.

– Потому что на меня все смотрят.

– Это все?

– Еще свет слишком яркий. И я не знаю, что вы скажете дальше.

«И кто, черт возьми, в этом виноват?!» – думаю я.

– Джейкоб, вы заявили суду, что хотите говорить.

– Да.

– Что вы хотите сказать присяжным?

Джейкоб мнется.

– Правду, – изрекает он.

Джейкоб

Кровь по всему полу, и она лежит в ней. Она не отвечает, хотя я зову ее по имени. Я понимаю, что нужно передвинуть ее, а потому поднимаю и несу в коридор, и когда я делаю это, еще больше крови течет у нее из носа и изо рта. Я стараюсь не думать о том, что прикасаюсь к ее телу, а она голая; это не как в кино, где девушка прекрасна, а парень подсвечен сзади; просто кожа прикасается к коже, и мне стыдно за нее, потому что она даже не знает, что на ней нет одежды. Я не хочу запачкать кровью полотенца, а потому вытираю ей лицо туалетной бумагой и спускаю ее в унитаз.

На полу лежат трусы, лифчик, спортивные штаны и рубашка. Сперва я надеваю на нее лифчик. Я знаю, как это делается, потому что смотрю фильмы по телевизору и видел, как их снимают; нужно только повторить все в обратном порядке. С трусами мне не все понятно, потому что на них с одной стороны есть надпись, и я не знаю, она должна быть спереди или сзади, поэтому натягиваю их на нее как придется. Потом надеваю рубашку, штаны, носки и угги – это самое сложное, потому что она не может наступить в них ногой.

Я закидываю ее себе на плечо – она тяжелее, чем я думал, – и пытаюсь снести вниз по лестнице. На площадке нужно повернуть, я спотыкаюсь, и мы оба падаем. Я приземляюсь поверх нее, а когда поднимаюсь, вижу выбитый зуб. Я знаю, ей от этого не хуже, но меня все равно начинает тошнить. Синяки и сломанный нос почему-то не произвели на меня такого тяжелого впечатления, как этот выпавший зуб.

Я сажаю ее в кресло и говорю: «Подожди здесь», а потом смеюсь, ведь она не может меня услышать. Наверху я вытираю кровь туалетной бумагой, целым рулоном. Он весь липкий и влажный. В кладовке нахожу отбеливатель, выливаю его на пол и другим рулоном туалетной бумаги вытираю все насухо.

Мне в голову приходит, что меня могут поймать, и тут я решаю не просто прибрать все, но создать сцену преступления, которая направит полицию на ложный след. Я собираю в рюкзак одежду, беру ее зубную щетку. Печатаю записку и сую в почтовый ящик. Надеваю ботинки, они мне велики, явно не ее размер, и топаю в них у дома, разрезаю сетку на окне, кладу кухонный нож в посудомоечную машину и включаю быстрый цикл. Я хочу, чтобы все было очевидно, так как Марк не слишком умен.

Стираю следы с крыльца и заметаю их на подъездной дорожке.

В доме надеваю рюкзак и проверяю, не забыл ли чего. Я знаю, что нужно оставить табуретки опрокинутыми и диски разбросанными на полу в гостиной, но я просто не могу. Поэтому я поднимаю табуретки, почту, расставляю диски так, как, по-моему, понравилось бы ей.

Я пытаюсь нести ее в лес на руках, но она с каждым шагом становится все тяжелее, так что в результате через некоторое время я уже тащу ее по земле. Не хочу, чтобы она сидела где-нибудь на ветру, под дождем или снегом. Мне приглянулся кульверт, туда можно попасть прямо с шоссе, не проходя мимо дома.

Думаю о ней, даже когда не нахожусь там; даже когда понимаю, что вся полиция ищет ее, меня отвлекают только мысли о том, как продвигается расследование и продвигается ли вообще. Вот почему, придя навестить ее, я приношу одеяло. Мне оно всегда нравилось, и я думаю, если бы она могла говорить, то похвалила бы меня и очень гордилась бы мной за то, что я завернул ее в него. «Молодец, Джейкоб, – сказала бы она. – Ты позаботился о ком-то для разнообразия».

Мало же она меня знала, только об этом я и думал.

Когда я замолкаю, в зале суда так тихо, что я слышу, как трещат и шипят радиаторы. Я смотрю на Оливера и на маму. Они должны радоваться, потому что теперь все стало ясно. Хотя мне не прочесть, что написано на их лицах или на лицах присяжных. Одна женщина плачет, и я не понимаю, ей грустно из-за Джесс или она счастлива, что наконец узнала, как все случилось.

Теперь я спокоен. Если хотите знать, у меня в крови столько адреналина, что я, наверное, могу добежать до Беннингтона и обратно. Ведь я же только что объяснил, как обставил место преступления с трупом и успешно заставил полицию поверить, что это была попытка похищения. Я соединил все точки, которые штат выставил в качестве улик в этом процессе. Это лучшая серия «Борцов с преступностью» из всех, и я в ней звезда.

– Мистер Бонд? – пытается вывести Оливера из ступора судья.

Адвокат прочищает горло. Он кладет руку на барьер, ограждающий место свидетеля, и не смотрит на меня.

– Хорошо, Джейкоб. Вы подробно рассказали нам о том, что делали после смерти Джесс. Но вы ничего не сказали о том, как она умерла.

– Тут особенно нечего говорить, – отвечаю я.

И вдруг понимаю, где видел такое же выражение на лицах, как у всех людей, сидящих в зале суда. Такое же было у Мими Шек и Марка Магуайра и вообще у каждого, кто считал, что не имеет абсолютно ничего общего со мной.

У меня появляется это жгучее ощущение в животе; оно возникает всегда, когда я слишком поздно понимаю, что, вероятно, сделал что-то совсем не то.

И тут Оливер протягивает мне спасительную нить:

– Джейкоб, вы сожалеете, что убили Джесс?

Я широко улыбаюсь и говорю:

– Нет. Именно это я все время и хотел вам сказать.

Оливер

Вот в чем кроется сладкая горечь всей этой ситуации: допрашивая свидетелей, я не мог бы выставить Джейкоба более невменяемым, чем сделал он сам, давая показания. Но в то же время он оставил о себе впечатление как о безжалостном убийце.

Джейкоб снова сидит за столом защиты и держит руку матери. Эмма побелела как полотно, и я не могу винить ее. После рассказа Джейкоба – детального описания того, как он убрал то, что натворил, – я оказался в таком же состоянии.

– Дамы и господа, – начинаю я, – тут было представлено много свидетельств того, как умерла Джесс Огилви. Мы не оспариваем эти свидетельства. Но если вы внимательно слушали участников процесса, то знаете, что эту книгу нельзя судить по обложке. Джейкоб – молодой человек с синдромом Аспергера, неврологическим нарушением, которое не позволяет ему сопереживать другим людям так, как сопереживаем мы с вами. Когда он рассказывал о том, что сделал с телом Джесс в ее доме, он не видел своей причастности к ужасному убийству. Вместо этого, как вы слышали, он гордится тем, что устроил законченную сцену преступления, достойную включения в специальный журнал или использования в качестве сюжета для сериала «Борцы с преступностью». Я не собираюсь просить, чтобы вы простили ему смерть Джесс Огилви. Мы скорбим вместе с ее родителями об этой утрате и не стремимся никоим образом преуменьшить трагедию. Тем не менее я хочу просить вас учесть сведения, которые вы получили о Джейкобе и его заболевании, чтобы при ответе на вопросы: «Отвечал ли он за свои поступки в момент смерти Джесс?», «Был ли способен отличить правильное от неправильного так, как отличаете вы?» – у вас не осталось другого выбора, кроме как сказать «нет».

Я подхожу к присяжным.

– Синдром Аспергера – это крепкий орешек, его нелегко расколоть. Вы многое узнали за последние несколько дней… и могу поспорить, вы думали: «Ну и что?» Чувствовать себя некомфортно в незнакомой ситуации, стремиться жить по расписанию, делать каждый день одно и то же, с трудом заводить друзей – мы все время от времени сталкиваемся с теми же трудностями. Но ни одна из них не лишила нас способности здраво рассуждать, и никого из нас не судят за убийство. Вы, вероятно, думали, что Джейкоб не вписывается в ваши представления о человеке с диагностируемым психическим заболеванием. Он умен, он не выглядит сумасшедшим в общепринятом смысле слова. Так что же даст вам уверенность, что синдром Аспергера – это настоящее психическое расстройство, а не очередной новомодный ярлык для проблемного ребенка? Как вы можете быть уверены, что синдром Аспергера объясняет поведение Джейкоба в момент совершения преступления, а не является предлогом для уклонения от наказания?

Я улыбаюсь.

– Что ж, вот вам пример из практики судьи Верховного суда Стюарта Поттера. В пятидесятые и шестидесятые годы прошлого века суд разбирал серию дел об оскорблении нравственности. Так как непристойное поведение не находится под защитой Первой поправки к Конституции США, судьи были вынуждены решать, подпадает ли серия порнографических фильмов под юридическое определение непристойности, и им пришлось просмотреть их. Каждую неделю по вторникам, которые получили название Непристойных, устраивался просмотр, и судьи выносили решения. Легендой в сфере юриспруденции Стюарт стал во время процесса Джакобеллис против Огайо, когда сказал, что жесткой порнографии трудно дать определение, но – я цитирую – «Я узнаю ее, когда вижу».

Поворачиваясь к Джейкобу, я повторяю:

– Я узнаю ее, когда вижу. Вы не только слушали экспертов, видели медицинские карты и отчеты криминалистов, вы также наблюдали за Джейкобом и слушали его. На основе одного этого вам должно быть ясно, что он не просто ребенок с некоторыми особенностями. Он – ребенок, у которого есть трудности в общении и мысли часто путаются. Он говорит монотонным голосом и не выражает эмоций, даже когда это кажется обязательным. И тем не менее у него хватило храбрости появиться перед вами и попытаться защитить себя против одного из самых серьезных обвинений, с какими может столкнуться молодой человек. Его слова и то, как они были сказаны, – это могло вас расстроить. Даже шокировать. Но все потому, что человек с синдромом Аспергера, такой как Джейкоб, – это не типичный свидетель.

Я не хотел, чтобы мой клиент давал показания. Буду честен с вами. Я считал, он с этим не справится. Давая показания на процессе, нужно отрепетировать, что вы говорите и как, чтобы выиграть дело. Вы должны подать себя с лучшей стороны и понравиться присяжным. А я знал, что Джейкоб этого не сможет – и не станет – делать. Черт, я с трудом заставил его надеть галстук… Определенно, я не мог выжать из него внешние проявления раскаяния, даже грусти. Не мог дать указания, что ему следует, а чего не следует говорить вам. Для Джейкоба это была бы ложь. А он всегда следует правилу – говорить правду.

Я смотрю на присяжных.

– Перед вами ребенок, который не вписывается в систему, потому что физически и психологически не способен на это. Он не знает, как завоевать вашу симпатию. Не знает, что повысит, а что уменьшит его шансы на оправдание. Он просто хотел рассказать вам свою историю и сделал это. И теперь вы понимаете, что Джейкоб не преступник, который ищет лазейку в законе. Это синдром Аспергера, который может повлиять, влиял и продолжает влиять на его суждения в каждый конкретный момент. Потому что любой другой обвиняемый – обычный обвиняемый – не стал бы говорить вам того, что сказал Джейкоб.

Мы с вами знаем, дамы и господа, что юридическая система в Америке работает очень хорошо, если вы общаетесь с ней определенным образом, так, как Джейкоб не умеет. И тем не менее каждый в этой стране имеет право на справедливый суд – даже люди, которые обладают манерами, малоподходящими для выступлений в суде. – Я делаю глубокий вдох. – Может быть, для вынесения справедливого решения в случае с Джейкобом нам просто нужны люди, которые готовы слушать чуть более внимательно.

Как только я занимаю свое место, встает Хелен:

– В детстве я, помню, спрашивала свою мать, почему на рулоне вместо «Бумага для вытирания попы» написано «Туалетная бумага». И знаете, что она мне ответила? Можешь называть ее как хочешь, но никакими словами не описать, что это такое на самом деле. Тут разбирается дело не о молодом человеке, которому трудно поддерживать разговор, заводить друзей или есть что-то, кроме синего желе по средам…

«По пятницам», – мысленно поправляю я. Джейкоб тянется за карандашом и начинает писать записку, но я выхватываю у него из руки карандаш и кладу его себе в карман.

– Это дело о юноше, который совершил хладнокровное убийство, а затем, используя свой высокий интеллект и восторг перед сценами преступлений, попытался замести следы. Я не оспариваю наличие у Джейкоба синдрома Аспергера. И не жду, что кто-то из вас тоже поставит его под сомнение. Но это не снимает с него ответственности за жестокое убийство. Вы слышали криминалистов, которые пришли в дом и обнаружили следы крови Джесс на полу в ванной. Вы слышали, как сам Джейкоб говорил, что смыл ее отбеливателем и спустил туалетную бумагу в унитаз. Почему? Не потому, что есть правило, куда нужно кидать использованную туалетную бумагу… нет, он хотел скрыть, что заметал следы убийства. Он сказал вам, дамы и господа, как обставил сцену преступления и как тщательно все продумал. Он намеренно пытался направить полицию по ложному следу, создать впечатление, что Джесс была похищена. Он разрезал сетку на окне и использовал ботинки Марка Магуайра, чтобы оставить следы и переложить ответственность за преступление на другого человека. Он протащил тело Джесс на расстояние, равное длине трех футбольных полей и оставил его в кульверте, чтобы полиции было труднее его найти. А когда устал от своей игры в «Борцов с преступностью», взял телефон Джесс и набрал девять-один-один. Зачем? Не потому, что ему легче взаимодействовать с мертвым телом, чем с живым, просто все это было частью извращенного плана Джейкоба Ханта по лишению жизни Джесс Огилви ради эгоистичного желания поиграть в детектива.

Хелен смотрит на присяжных.

– Мистер Бонд может называть это, как ему нравится, но слова не изменят сути: молодой человек совершил жестокое убийство и в течение нескольких дней активно скрывал это, продуманными действиями направляя полицию по ложному следу. Так, дамы и господа, действует расчетливый убийца, а не ребенок с синдромом Аспергера.

Эмма

Из архива Тетушки ЭмДорогая Тетушка Эм,
что делать, когда все признаки указывают: знакомый тебе мир вот-вот рухнет?
Искренне ваш,
Шалтай-Болтай, которого столкнули.

Дорогой Шалтай, ПОМОГИТЕ!
С любовью,
Тетушка Эм.

Три дня спустя жюри присяжных все еще совещается.

У нас сложился особый порядок: утром Оливер привозит Тора на завтрак. Джейкоб отводит пса во двор и бросает ему мяч, пока Генри и Тэо медленно оживают за кофе. Генри учил Тэо С# программированию, чтобы тот мог сам создать компьютерную игру, что вызвало у парня бесконечный восторг. После обеда мы с Оливером играем в «Эрудит», и Джейкоб то и дело выкрикивает с дивана в гостиной, где смотрит «Борцов с преступностью», неизвестные, но подходящие слова:

– Qua! ZA![37]

Мы не включаем новости и не читаем газет, потому что в них говорят и пишут только о Джейкобе.

Нам не позволено покидать дом по двум причинам: формально Джейкоб находится под арестом и нам нужно находиться в таком месте, откуда можно добраться до суда за двадцать минут, как только присяжные вернутся в зал из совещательной комнаты. Мне все еще странно встречать в своем доме Генри. Я думала, он уедет под каким-нибудь благовидным предлогом, мол, одна из его дочерей подхватила стрептококк или жена уехала к умирающей тетушке, но мой бывший настаивает, что останется здесь до оглашения вердикта. Наши разговоры состоят в основном из клише, но, по крайней мере, это разговоры. «Я наверстываю упущенное», – говорит он. Лучше поздно, чем никогда.

Мы стали семьей. Нестандартной и собранной воедино чужой трагедией, но после долгих лет в роли матери-одиночки я беру все, что могу получить.

Позже, когда мальчики готовятся ко сну, мы с Оливером ведем Тора на прогулку вокруг квартала, а потом наш адвокат отправляется обратно в свою квартирку над пиццерией. Мы разговариваем про лошадь, которая наступила себе на лодыжку и сломала ее. Про то, как я хотела стать писательницей. Про суд.

Мы не говорим о нас.

– Это хорошо или плохо, что присяжные не могут вынести вердикт?

– Думаю, хорошо. Вероятно, это означает, что кого-то не могут уговорить.

– Что будет дальше?

– Если Джейкоба осудят, – рассуждает Оливер, пока Тор петляет перед нами по дорожке, – он отправится в тюрьму. Не знаю, будет ли это та, в которой он уже сидел. Если его признают невиновным по причине невменяемости, судья, вероятно, потребует провести еще одну психиатрическую экспертизу.

– Но тогда он вернется домой?

– Я не знаю, – говорит Оливер. – Мы попросим Аву Ньюком и доктора Мурано составить план амбулаторного лечения, но все будет зависеть от судьи Каттингса. Он может поставить во главу угла факт совершения Джейкобом убийства и невозможность это игнорировать и решит, что Джейкоба необходимо изолировать от общества…

Оливер говорил мне это и прежде, но до меня как-то не доходило.

– В психиатрической больнице штата, – завершаю его фразу я. Когда мы возвращаемся к дому, я останавливаюсь на подъездной дорожке, и Оливер тоже, руки у него засунуты в карманы куртки. – Я всю жизнь боролась за то, чтобы Джейкоб учился в обычной школе и к нему относились там как к нормальному ребенку, а теперь для него единственный шанс не попасть в тюрьму – это разыграть карту с синдромом Аспергера.

– Честно говоря, я не знаю, чем все это закончится, – говорит Оливер. – Но лучше быть готовыми.