– То, чем я занимаюсь в свободное время, – мое личное дело, – заявил Джордан. – Если тебя достает, когда я привожу женщин домой, можешь высказать свое мнение, и мы это обсудим. В противном случае я хочу, чтобы ты уважал мою частную жизнь.

– Ну, то, чем я занимаюсь в свободное время, – тоже мое личное дело, – ответил Томас и засунул «Пентхаус» под стопку учебников.

– Томас, верни журнал! – произнес Джордан пугающе тихим голосом.

– Попробуй отнять.

Они встали в боевую стойку, воздух сгустился от напряжения. Их противостояние подчеркивалось аплодисментами аудитории в студии на телевидении. Вдруг Томас выхватил журнал из-под стопки книг и помчался в свою спальню.

– Вернись! – зарычал Джордан, бросаясь в сторону комнаты сына, но услышал лишь, как дверь захлопнулась и щелкнул замок.

Джордан стоял в коридоре, намереваясь из принципа взломать дверь спальни, но тут позвонили в дверь.

Селена. Она должна была приехать для обсуждения дела Харта. Что фактически сейчас было бы наилучшим вариантом для всех сторон.

Джордан подошел к входной двери и открыл ее, с удивлением увидев незнакомого мужчину в униформе.

– Телеграмма, – сказал тот.

Взяв конверт, Джордан вернулся в дом.



ВЫХОЖУ ЗАМУЖ 25 ДЕКАБРЯ ТЧК ХОЧУ ЧТОБЫ ТОМАС ПРИЕХАЛ ТЧК БИЛЕТ НА САМОЛЕТ ДО ПАРИЖА ПОСЛАЛИ В ТВОЙ ОФИС ТЧК СПАСИБО ДЖОРДАН ТЧК ДЕБОРА



Он глянул в сторону закрытой двери спальни сына и подумал, наверное уже в тысячный раз, что выбор момента – это все.



– Дай угадаю, – сказала Селена несколько минут спустя, войдя в дом и обнаружив Джордана, с несчастным видом распростертого на диване. – Эмили воскресла и указала пальцем на твоего клиента.

– Гм?.. – Джордан оперся на локоть и спустил ноги на пол, чтобы Селена могла сесть. – Нет, ничего подобного.

Протянув Селене телеграмму, он подождал, пока та не прочтет.

– Я не знала даже, жива ли твоя жена, а тем более что с кем-то встречается.

– Бывшая жена. Я знал, что она жива. Или, скорее, знал мой бухгалтер. Надо было посылать куда-то алименты. – Он со вздохом сел. – Штука в том, что мы с Томасом только что поругались.

– Вы ведь никогда не ругаетесь.

– Ну, значит, в первый раз, – нахмурился Джордан. – А теперь он еще собирается сбежать с другим родителем.

– В Париж, – оглядываясь по сторонам, добавила Селена. – Должна сказать, Джордан, не тебе тягаться с Рив-Гош.

– Благодарю, – проворчал он.

Селена похлопала его по колену.

– Все образуется, – пообещала она.

– Почему ты так уверена?

Она с удивлением взглянула на него:

– Потому что это твоя сильная сторона. – Она достала стопку маленьких блокнотов и положила их на кофейный столик рядом со школьными папками Томаса. – Ты намерен сегодня предаться размышлениям? Или поговорить о деле? Не то чтобы я возражала против того и другого, – поспешно добавила она.

– Нет-нет – дело, конечно. Отвлечься от Томаса. – Джордан ушел в столовую и вернулся с большой стопкой бумаг. – Что ты будешь делать на Рождество?

– Поеду к сестре, – подняв глаза, сказала Селена. – Извини. – Она подождала, пока Джордан вновь сядет рядом с ней. – Ладно, – добавила она, – я покажу тебе свою, если ты покажешь мне свою.

Джордан рассмеялся:

– Что ты узнала у Майкла Голда?

Селена полистала свой блокнот.

– Думаю, он поможет нам. Помимо своего желания. Он поневоле признается в том, как мало времени Эмили проводила с родителями и что он плохо знал собственную дочь…

Джордан мысленно вернулся к Томасу, прячущему «Пентхаус». Сколько времени этот журнал находился здесь в отсутствие Джордана, бывшего на службе и не имеющего времени найти его?

Селена продолжала рассуждать о Майкле Голде:

– …и, даже если он не захочет говорить присяжным, что Крис этого не делал, полагаю, ты сможешь заставить его подтвердить, что Крис любил Эмили.

– Мм, – промычал Джордан, глядя поверх бумаг. – И мы сможем упомянуть, что Майкл навещал Криса в тюрьме.

– Правда?

Джордан улыбнулся:

– Наверное, ты что-то в нем замкнула.

– Еще я узнала кое-что от учительницы рисования Эмили. Она не упоминала о склонности к самоубийству, но показала мне потрясающе красноречивую картину.

И Селена рассказала Джордану об автопортрете Эмили.

– Мне надо об этом подумать. Кто сможет просветить нас относительно разницы в стилях? Но мы говорим не о состоявшемся художнике.

– Ты удивишься, – сказала Селена, сбрасывая туфли. – Что у тебя есть?

– Что ж, – начал Джордан, – Эмили была на одиннадцатой неделе беременности.

– Что?

– Именно это я и сказал Крису, – пробормотал Джордан, – а потом парень вырубился. – Он взглянул на Селену. – Знаешь, за много лет я повидал кучу врунов. Черт, я сделал карьеру, разбираясь с ними! Но либо этот паренек самый способный из всех, что мне попадались, либо он действительно не знал о ребенке.

Селена быстро соображала.

– Это мотив для обвинения, – вслух размышляла она. – Он знал и пытался устранить проблему.

– Добавь в смесь проблему с колледжем, и можешь стать С. Барретт Дилейни, – пошутил Джордан.

– Ну, тогда это просто. Мы можем предложить двойную защиту. У нас есть доказательство того, что у Эмили была склонность к суициду, у нас есть доказательство того, что Крис не знал о ребенке.

– Легче сказать, чем сделать, – напомнил ей Джордан. – Только потому, что он никому не говорил, не значит, что он не знал.

– Я еще раз поговорю с Майклом Голдом, – пообещала Селена. – И учительница рисования сообщила кое-что еще: Эмили хотела учиться за границей или посещать колледж изящных искусств. Может быть, именно она не хотела ребенка.

– Самоубийство кажется мне чересчур экстремальным способом аборта, – заметил Джордан.

– Нет, но это принуждение, разве не понимаешь? Эмили – перфекционистка, и вдруг все ее планы рушатся. Она не собиралась оправдывать ожиданий всех и каждого, поэтому покончила с собой. Конец истории.

– Очень мило. Жаль, ты не старшина присяжных.

– Перестань, – живо отозвалась Селена. – Ее лечащий врач знал о беременности?

– Очевидно, нет, – ответил Джордан. – Этого нет в медицинских документах, которые представило обвинение.

Селена начала писать что-то в блокноте.

– Можем запросить Центр планирования семьи. Можно запросить документы судебной повесткой, но я попытаюсь найти человека, желающего поговорить. Другое, что мне хочется попробовать, – это заронить сомнение по поводу того, кто принес револьвер. Может быть, пригласить Джеймса Харта в качестве свидетеля и спросить его, был ли у Эмили доступ к его оружейному шкафу, знала ли она, где ключ. Переключить внимание присяжных на другое. О-о, и я встречаюсь с учительницей Криса по английскому. По слухам, она считает его Вторым пришествием.

Она замолчала, переводя дух, и, глянув на Джордана, увидела, что он смотрит на нее во все глаза, чуть улыбаясь уголками рта.

– Что такое? – вскинулась она.

– Ничего, – отводя взгляд, ответил Джордан, потом прижал ладонь к воротнику, словно загоняя вниз краску, ползущую вверх по шее. – Абсолютно ничего.



Маловероятно, чтобы любой профессиональный медик захотел говорить со следователем со стороны защиты без формальной судебной повестки. И все же правила в клиниках дородового наблюдения немного отличаются от других. И пусть документация закрыта, но у стен есть уши. В клиниках люди разговаривают, плачут, а другие люди их слышат.

Сначала Селена безуспешно пыталась добиться расположения суровой секретарши из центра «Уэлспринг». Потом, набравшись решимости в ближайшем кофейном баре, с оптимизмом отправилась в Центр планирования семьи. Эмили, у которой не было своего автомобиля, без труда могла добраться туда на автобусе.

Небольшой офис со стенами лимонно-желтого цвета располагался в перестроенном здании в колониальном стиле. Секретарша, с высокой прической из взбитых волос такого же цвета, как стены, и подрисованными бровями, спросила:

– Могу я чем-то помочь?

– Да, – вручая ей визитку, ответила Селена. – Могу я поговорить с директором?

– Извините, ее сейчас нет на месте. Можно узнать, в чем ваша проблема?

– Я работаю на стороне защиты в деле о предполагаемом убийстве Эмили Голд. Возможно, она была недавно вашей пациенткой. Я бы хотела поговорить с кем-нибудь, кто осматривал ее.

Секретарша взглянула на визитку:

– Я передам это директору, но могу избавить вас от ненужных хлопот. Она скажет, что вам придется прислать судебную повестку с запросом на документы, если они здесь имеются.

– Отлично, – сверкая зубами, произнесла Селена. – Благодарю за помощь.

Она посмотрела, как секретарша повернулась к звонящему телефону, и вышла в приемную. Надевая пальто, Селена поймала на себе взгляд женщины-консультанта с медкартой в руке, которая провожала во внутреннее помещение женщину на большом сроке беременности.

Селена залезла в машину и повернула ключ зажигания.

– Черт побери! – выругалась она, с такой силой стукнув рукой по рулю, что послышался гудок.

Последнее, что ей хотелось, так это присылать повестку на медицинские документы, поскольку это подразумевало участие штата, и одному только Богу было известно, что ответит Центр планирования семьи. Насколько могла предположить Селена, Эмили Голд пришла сюда со слезами, говоря, что ребенок от другого парня и что Крис грозился убить ее.

Она вздрогнула, услышав резкий стук в окно. Опустив стекло, Селена оказалась нос к носу с консультантом из клиники.

– Здравствуйте! Я слышала ваш разговор. – (Селена кивнула.) – Можно мне сесть в машину? Холодно.

Селена заметила, что на женщине по-прежнему униформа медсестры.

– Милости прошу, – сказала она, открывая пассажирскую дверь.

– Меня зовут Стефани Ньюэлл, – представилась женщина. – Я работала в тот день, когда сюда пришла Эмили Голд. – Она глубоко вдохнула, и Селена принялась истово молиться. – Единственное, почему я запомнила ее имя, потому что после много читала о ней в газетах. Она приходила несколько раз. Сначала она собиралась сделать аборт, но потом испугалась и все откладывала его. Здесь есть консультанты – вы знаете, что все женщины должны беседовать с консультантами? – (Селена кивнула.) – Ну, я как раз беседовала с Эмили. И когда я спросила об отце ребенка, она сказала, что он выбыл из игры.

– Выбыл из игры? Она так сказала?

Стефани кивнула:

– Я пыталась разговорить ее, но она молчала. Каждый раз, как я спрашивала, живет ли он в другом штате и знает ли о ребенке, она говорила лишь, что еще не сказала ему. Как консультанты, мы должны помочь клиентам рассмотреть все варианты, но не должны принуждать к какому-то выбору. Эмили много плакала, а я в основном просто слушала. – Она задвигалась на сиденье. – После я прочитала в газетах об этом парне, который убил Эмили из-за ребенка, и подумала, что это неправильно, потому что он даже не знал, что она беременна.

– Возможно такое, что вы уговорили Эмили сказать ему? После одного из ее визитов?

– Это могло быть, – ответила Стефани. – Но при каждой встрече Эмили говорила одно и то же: что не сказала отцу ребенка, не хотела. Последний раз я видела ее в тот день, когда она умерла.



От грохота тяжелой зарешеченной двери доктор Файнстайн вздрогнул, и Джордан подумал, что будет совсем несложно убедить этого человека больше сюда не приходить.

– Сюда, доктор, – вежливо произнес Джордан, провожая мужчину к узкой лестнице, ведущей к комнате для переговоров.

Надзиратель, отперший дверь, мрачно улыбнулся, сцепил руки на ремне и сообщил, что Крис скоро будет.

– Интересный парень, – сказал Джордан, садясь на стул в небольшой душной комнате.

– Вы имеете в виду Криса?

– Нет, надзирателя. Это тот, которого в прошлом году здесь держали заложником.

– О-о, – выглядывая за дверь, произнес доктор Файнстайн. – Помню, видел это в новостях.

– Угу. Грязное дело. Маньяк-убийца, ожидающий суда, поднял бунт, и они заперли этого парня в одной из камер, но сначала порезали ему лицо бритвой. – Джордан откинулся назад, сцепив руки на животе и наслаждаясь тем, как с лица доктора Файнстайна сходит краска. – Вы помните об условиях этого интервью?

Доктор Файнстайн с усилием отвел глаза от двери.

– Условия? О да. Хотя снова повторю вам, что моя главная задача – исцеление психики Криса, и есть определенная польза в том, чтобы установить момент, когда эта психика пострадала в теперешнем безопасном окружении.

– Что ж, теперь исцеление пойдет по другому пути, – без выражения произнес Джордан. – Никакого обсуждения преступления или этого дела.

Доктор Файнстайн снова овладел собой:

– Все, сказанное Крисом, защищается врачебной тайной. Вам действительно не надо присутствовать.

– Во-первых, – начал Джордан, – врачебная тайна уже была нарушена в экстремальных обстоятельствах, и убийство первой степени определенно одно из них. Во-вторых – развитие ваших взаимоотношений с моим клиентом стоит на втором месте после моих взаимоотношений с ним. И если он намерен сейчас кому-то доверять, то мне, доктор. Потому что вы, возможно, сумеете спасти его психику, но только я сумею спасти ему жизнь.

Психиатр не успел ответить, так как на пороге появился Крис. При виде доктора Файнстайна он улыбнулся:

– Здравствуйте… Я… гм… поменял адрес.

– Вижу, – с улыбкой произнес доктор Файнстайн, откинувшись на спинку стула с такой легкостью, что Джордан поразился, как мог тот же человек несколько минут назад трястись у контрольного пункта. – Твой адвокат любезно устроил мне частную встречу с тобой. При условии, что он будет присутствовать.

Крис бросил на своего адвоката взгляд украдкой и дернул плечами. Джордан воспринял это как очень хороший знак и уселся на оставшийся свободный стул, положив ладони на стол.

– Начнем с вопроса о том, как ты себя чувствуешь? – заговорил доктор Файнстайн.

Крис посмотрел на Джордана и сказал:

– Ну… как-то странно, что он тут.

– Представь, что меня здесь нет, – закрывая глаза, предложил Джордан. – Представь, что я задремал.

Крис заскрипел стулом, поворачивая его боком, чтобы не видеть лица Джордана.

– Поначалу я очень боялся, – сказал он психиатру. – Но потом понял, что если держаться особняком, то все будет в порядке. Просто я пытаюсь игнорировать почти всех.

Он стал ковырять кутикулу.

– Наверняка ты хотел бы о многом поговорить.

– Возможно, – пожал плечами Крис. – Иногда я разговариваю с одним из сокамерников, Стивом. Он нормальный. Но есть вещи, о которых я никому не рассказываю.

«Молодец!» – подумал про себя Джордан.

– Хочешь поговорить об этих вещах?

– Нет, не хочу, – ответил Крис. – Но, по-моему, надо бы. – Он взглянул на психиатра. – Иногда мне кажется, у меня голова сейчас лопнет. – (Доктор Файнстайн кивнул.) – Я узнал, что Эмили… что у нас мог быть ребенок.

Он помолчал, словно ожидая, что на него, как карающий ангел права, налетит Джордан, говоря, что это имеет слишком близкое отношение к делу. В тишине Крис сложил руки вместе, сильно сдавливая костяшки, чтобы боль помогла ему сосредоточиться.

– Когда ты узнал? – спросил доктор Файнстайн, стараясь не выдать своих эмоций.

– Два дня назад, – тихо ответил Крис. – Когда было уже слишком поздно. – Он поднял глаза. – Хотите, расскажу о своем сне? Разве психиатры не любят снов?

– Фрейдисты любят, – рассмеялся доктор Файнстайн. – Я не психоаналитик, но продолжай.

– Ну, в этом месте мне нечасто снятся сны. Понимаете, всю ночь хлопают двери, и каждые несколько минут один из самых надоедливых надзирателей ходит по площадке и светит фонариком тебе в лицо. Поэтому удивительно, что я достаточно глубоко заснул и мне что-то приснилось. В общем, мне приснилось, что она, то есть Эмили, сидит рядом со мной и плачет. Я обнял ее, чувствуя, что она сжимается, превращаясь в кожу да кости, и я обнял ее чуть крепче. Но от этого она заплакала еще больше и теснее прижалась ко мне и вдруг стала совсем невесомой. Я посмотрел вниз и увидел, что держу этого ребенка.

Джордан смущенно заерзал. Решив присутствовать при этой частной беседе, он думал лишь о правовой защите Криса. Теперь он приходил к осознанию, что взаимоотношения между психиатром и клиентом сильно отличаются от взаимоотношений между адвокатом и клиентом. Адвокат должен лишь выявить факты. Психиатр обязан выявить чувства.

Джордану не хотелось слушать о чувствах Криса. Он не хотел слушать о его снах. Это означало бы личную вовлеченность, что нежелательно для человека, занимающегося юридической практикой.

На миг он представил себе Криса, высосанного досуха усилиями доктора Файнстайна и собственными и унесенного прочь наподобие шелухи.

– Почему, по-твоему, тебе приснился этот сон? – спрашивал доктор Файнстайн.

– О-о… я еще не закончил. Потом случилось что-то еще. – Крис глубоко вдохнул. – Понимаете, я держал этого ребенка, и он кричал. Наверное, был голоден, но я не мог придумать, чем его накормить. Он дрыгал ногами все сильнее и сильнее, и я разговаривал с ним, но это не помогало. Тогда я поцеловал его в лоб, а потом встал и шмякнул головой о землю.

Джордан закрыл лицо ладонями. «О Господи! – молча молился он. – Пусть Файнстайна не вызывают в суд повесткой».

– Что ж, психоаналитик предположил бы, что ты пытаешься вернуть так называемое детство твоих первоначальных отношений, – с улыбкой проговорил доктор Файнстайн. – Но я сказал бы, что ты был, возможно, чем-то расстроен, когда ложился спать.

– В школе я прослушал курс психологии, – не обращая внимания на слова Файнстайна, продолжал Крис. – Мне кажется, я понимаю, почему во сне Эмили превратилась в ребенка. Каким-то образом они соединились в моем сознании. Я понимаю даже, почему пытался убить ребенка. Помните, я говорил о том парне, Стиве, моем сокамернике? Он попал сюда, потому что затряс своего младенца до смерти. Так что, когда я ложился спать, это крутилось у меня в голове.

Доктор Файнстайн прочистил горло:

– Что ты чувствовал, очнувшись от этого сна?

– В том-то и дело, – ответил Крис. – Мне не было грустно. Я жутко разозлился.

– Почему, по-твоему, ты злился?

Крис пожал плечами:

– Вы ведь сами говорили, что все эмоции перемешиваются.

– Значит, ты меня слушал, – улыбнулся Файнстайн. – В этом сне ты причинил зло ребенку. Может быть, ты сердишься из-за того, что Эмили была беременна?

– Постойте, – возразил Джордан, опасаясь, что сейчас откроется критическая информация.

Но Крис не слушал его.

– Как я мог? – спросил он. – К тому моменту, как я узнал об этом, уже было не важно.

– Почему не важно?

– Потому что, – мрачно ответил Крис.

– «Потому что» – не ответ, – заметил доктор Файнстайн.

– Потому что она умерла! – взорвался Крис, сгорбился на стуле и запустил пальцы в волосы. – Господи! – тихо произнес он. – Как я зол на нее!

Джордан наклонился вперед, сжав руки на коленях. Он вспомнил, как в тот день, когда от него ушла Дебора, он поехал на службу в офис генерального прокурора, а потом как ни в чем не бывало забрал Томаса из детского сада. И только неделю спустя, когда Томас опрокинул чашку с молоком, Джордан едва ли не содрал с него кожу живьем – он, который никогда даже не ударил сына, – и только потом понял, кого на самом деле пытался наказать.

– Почему ты сердишься на нее, Крис? – тихо спросил доктор Файнстайн.

– Потому что она скрыла это от меня! – горячо произнес Крис. – Она говорила, что любит меня. Когда любишь человека, позволяешь ему заботиться о себе.

Доктор Файнстайн немного помолчал, наблюдая, как его пациент успокаивается.

– Если бы она сказала тебе о ребенке, как ты позаботился бы о ней?

– Я женился бы на ней, – тотчас ответил он. – Пара лет не имела бы значения.

– Гм… Как по-твоему, знала Эмили, что ты женишься на ней?

– Да, – твердо ответил Крис.

– И что тебя во всем этом так сильно тревожит?

На миг Крис потерял дар речи, устремив глаза на доктора Файнстайна, который показался ему едва ли не провидцем. Потом Крис отвел взгляд и вытер нос тыльной стороной ладони.

– В ней был весь смысл моей жизни, – охрипшим голосом проговорил Крис. – А что, если весь смысл ее жизни не был во мне?

Он опустил голову в то самое мгновение, когда Джордан вскочил на ноги и, чтобы больше ничего не слышать, вышел из комнаты для переговоров, нарушив собственные правила.



Дом Хартов был обставлен в основном в практичном новоанглийском стиле «американских аристократов»: мебель стиля чиппендейл, потертые старинные ковры и портреты высокомерных людей, не имеющих отношения к семье. По контрасту кухня, где в настоящий момент сидел Джордан, имела вид площадки для нескольких этнических фестивалей. Защитная панель над раковиной была сделана из дельфтской плитки, вокруг большого стола с мраморной столешницей стояли колониальные стулья со спинкой из плоских реек, проем в столовую закрывался раздвижной ширмой в японском стиле. Термосалфетки с радужным рисунком в духе сапотеков окружали пивную кружку из «Хофбройхауса», заполненную не согласующимся сочетанием столового серебра и пластмассовых приборов. «Эклектичная обстановка прекрасно подходит для Гас», – подумал Джордан, глядя, как она наливает ему стакан холодной воды. Что до Джеймса – Джордан переключил внимание на мужчину, стоящего у окна с засунутыми в карманы руками и глядящего на птичью кормушку, – ну, тот, вероятно, проводит время в остальной части дома.

– Можем начинать, – сказала Гас, пододвигая к крошечному круглому столику второй стул, потом, нахмурившись, взглянула на стол. – Нам не стоит пересесть? Здесь маловато места.

Пересесть следовало бы, поскольку Джордан притащил целую коробку бумаг. Но ему почему-то не хотелось переходить в одну из традиционных комнат, в особенности для обсуждения дела, требующего почти гимнастической гибкости.

– Все нормально, – сказал он, переводя взгляд с Гас на Джеймса. – Я пришел поговорить о ваших свидетельских показаниях.

– Свидетельских показаниях?

Вопрос задала Гас. Джордан взглянул на ее лицо:

– Да. Вы понадобитесь нам как свидетель репутации Криса. Кто знает его лучше собственной матери?

Побледнев, Гас кивнула:

– О чем мне надо говорить?

Джордан понимающе улыбнулся. Обычная вещь, что человек боится выступать свидетелем, ведь все глаза в зале суда направлены на него.

– Ничего такого, что вы не слышали раньше, Гас, – уверил он ее. – Перед выступлением на суде мы обсудим вопросы, которые я собираюсь вам задать. В основном это будет касаться характера Криса, его интересов, его отношений с Эмили. Мог ли он, согласно вашему ценному мнению, совершить убийство.

– Но генеральный прокурор… Разве она не будет задавать вопросов?

– Будет, – спокойно ответил Джордан, – но мы, вероятно, сможем спрогнозировать их.

– Что, если она спросит меня, были ли у Криса склонности к суициду? – выпалила Гас. – Мне придется лгать.

– Если она спросит, я стану возражать на том основании, что вы не эксперт в подростковых суицидах. Тогда Барри Дилейни перефразирует вопрос и спросит, говорил ли вам когда-нибудь Крис о намерении покончить с собой, на что вы просто ответите «нет».

Джордан повернулся на стуле, чтобы обратиться к Джеймсу, продолжавшему смотреть в окно:

– Что до вас, Джеймс, то мы не собираемся выставлять вас свидетелем репутации Криса. Мне бы хотелось спросить вас, могла ли Эмили сама взять оружие. Она знала, где в вашем доме хранится оружие?

– Да, – тихо ответил Джеймс.

– А она когда-нибудь видела, как вы берете оружие из шкафа? Или Крис?

– Уверен, что видела.

– Значит, возможно – поскольку вас там не было, – что Эмили, а не Крис взяла кольт из шкафа?

– Возможно, – ответил Джеймс, и Джордан расплылся в улыбке.

– Вот это все, что вам надо будет сказать.

Джеймс поднял палец и толкнул подвеску из цветного стекла в виде ангела, висящую на окне.

– К сожалению, я не буду выступать свидетелем.

– Прошу прощения?! – вспылил Джордан. До этого момента он считал, что Харты смирятся со всем, за исключением подкупа, а возможно, и включая подкуп, чтобы добиться освобождения сына. – Вы не хотите выступить свидетелем?

– Я не могу, – покачал головой Джеймс.

– Понятно, – сказал Джордан, хотя не понимал. – Можете объяснить почему?

Неожиданно ожили висящие на стене часы с кукушкой, и их маленький обитатель, как язык, высовывался из них семь раз подряд.

– На самом деле, – ответил Джеймс, – нет.

Первым нарушил молчание Джордан:

– Вы ведь понимаете, что для оправдания Криса защите нужно лишь представить обоснованное сомнение? И что ваши показания, как владельца этого револьвера, сами по себе явятся таковыми?

– Я понимаю, – сказал Джеймс. – Но отказываюсь.

– Ты мерзавец! – Гас стояла перед раздвижной ширмой, скрестив на груди руки. – Эгоистичный, подлый мерзавец! – Она так близко подошла к мужу, что от ее дыхания у него зашевелились волосы. – Скажи ему, почему ты не хочешь этого делать. – (Джеймс отвернулся.) – Скажи ему! – Она резко обернулась к Джордану. – Боязнь публичности здесь ни при чем, – жестко произнесла она. – Дело в том, что если Джеймс выступит в суде, то не сможет делать вид, что все это было ужасным ночным кошмаром. Если он выступит в суде, то будет активно вовлечен в защиту сына… а это в первую очередь означает, что проблема была.

Она возмущенно фыркнула, и Джеймс, проскочив мимо нее, вышел из кухни.

Некоторое время Джордан и Гас молчали. Потом она вновь села на стул напротив него и принялась звенеть столовыми приборами, засунутыми в керамическую пивную кружку.

– Я могу занести его в список свидетелей, – предложил Джордан, – на тот случай, если он передумает.

– Не передумает, – сказала Гас. – Но вы можете задать мне вопросы, которые собирались задать ему.

Джордан удивленно поднял брови:

– Вы видели Эмили с Крисом, когда он залезал в оружейный шкаф?

– Нет, – призналась Гас. – Фактически я не знаю даже, где Джеймс держит ключ. – Она поскребла ногтем большого пальца гравировку кружки. – Но ради Криса я скажу все, что вы попросите.

– Да, – пробормотал Джордан. – Не сомневаюсь.



Одно из неписаных правил тюрьмы заключалось в том, что детоубийцу не оставляли в покое. Если он принимает душ, в кабинку кидают всякие вещи. Если он испражняется, к нему врываются в камеру. Если спит, его будят.

По мере того как количество заключенных в зоне общего режима уменьшалось – предположительно наплыв ожидался после Рождества, – Крис и Стив остались без соседей по камере. Одного перевели в зону строгого режима за то, что плюнул в надзирателя. У другого закончился срок, и его выпустили. Вот тогда Гектор и возобновил кампанию по принуждению Стива к расплате за его преступление.

К несчастью, Крис по-прежнему находился со Стивом в одной камере.

Как-то в понедельник утром, когда Крис спал, Гектор принялся колотить по прутьям камеры. В тюрьме личное пространство – это иллюзия, особенно когда заключенные не находятся в изоляции. Но даже если дверь в камеру открыта, нельзя входить без приглашения. А если обитатели спят, их оставляют в покое.

Стив и Крис оба привстали на койках, услышав, что Гектор играет с помощью ножек стула на прутьях камеры, как на ксилофоне.

– Ой! – увидев их, произнес он с ухмылкой. – Вы, ребята, спали?

– Господи, что с тобой такое? – спустив ноги с койки, спросил Крис.

– Нет, профессор, – возразил Гектор, – что с тобой такое? – Он перегнулся через порог, обдавая Криса несвежим дыханием. – Пожалуй, сейчас это имеет смысл. Ты сравниваешь знаки?

Крис потер глаза:

– О чем ты говоришь, черт возьми?!

Гектор наклонился еще ближе:

– Сколько времени мне, по-твоему, понадобится, чтобы узнать, что ты убил девчонку, потому что в ней был твой ребенок?

– Ты, ублюдок! – задохнулся Крис, а его руки помимо воли сомкнулись на шее Гектора.

За спиной он чувствовал, как Стив тянет его за плечо, но легко стряхнул руку Стива, продолжая изо всех сил душить подонка, произнесшего такую грязную ложь.

Крис даже не подумал удивиться, каким образом информация о ребенке дошла до заключенных. Возможно, Джордан сказал об этом медсестре, а в тот момент какой-нибудь заключенный мыл пол у медкабинета. Может быть, это услышал охранник. Может быть, эти сведения просочились в газеты, которые приносили для заключенных в общую комнату.

– Крис, отпусти его, – настойчиво повторил Стив.

И вдруг до Криса дошло, что все в этой дыре теперь станут мерить его одной меркой со Стивом. Огромная разница была между тем, чтобы тусоваться со Стивом, когда ему хочется, и тем, чтобы тусоваться с ним, потому что больше не с кем.

Гектор выпучил глаза, щеки у него раздулись и стали фиолетовыми, как баклажан. Крис подумал, что никогда не видел ничего прекраснее. А потом вдруг руки ему заломили за спину, надели на них наручники и ударом по шее поставили на колени. К Гектору, которого держал другой надзиратель, возвращался его обычный цвет лица.

– Ты, маленький паршивец, получишь у меня за это! – заорал он, когда Криса вытаскивали из камеры.

Только когда его подвели к пульту контроля, Крису удалось спросить, куда они идут. Однако внятного ответа он не получил.

– Ты ведешь себя как скотина, – сказал надзиратель, – и обращаться с тобой будут соответственно.

Он привел Криса к одиночной камере. Перед тем как снять с него наручники, надзиратель пошарил под матрасом. Подушки там не было.

Не говоря ни слова, надзиратель освободил руки Криса и оставил его в одиночестве.

– Эй! – прокричал Крис, бросаясь к двери, целиком металлической, не считая прорези, через которую подавался поднос с едой, и просунул пальцы в прорезь. – Вы не можете так со мной поступить. Вы должны провести дисциплинарное разбирательство.

Из коридора послышался смех.

Крис опустился на пол и с мрачным видом огляделся по сторонам. Он предполагал, что после отбытия наказания его ждет дисциплинарное разбирательство. А до тех пор он застрял в этой поганой дыре, причем неизвестно насколько. Маленькую камеру не убирали после предыдущего постояльца: в углу осталась лужица рвоты и одна стена была испачкана фекалиями.

Крис подпрыгнул, пытаясь дотянуться до трехдюймовой полки над душем, – может, кто-нибудь там что-то оставил. Потом порылся под матрасом и прибитой к полу койкой – ничего. Наконец он принял прежнее положение, съежившись у двери и подтянув колени к груди, давясь при каждом вдохе.

В 12:15 через прорезь в двери подали ланч.

В 14:30 мимо одиночной камеры проходили в спортивный зал заключенные из блока строгого режима. Один из них плюнул в прорезь, и по рубашке Криса сзади стала стекать слизь.

В 15:45, когда мужчины из блока общего режима подошли к спортивному залу, Крис снял рубашку и засунул ее под дверь. Он подождал, пока кто-нибудь не споткнется о рубашку, и потом осторожно втянул ее назад. Кто-то – он решил, что Стив, – подбросил ему ручку.

Крис попытался рисовать на стенах, но паста из ручки не оставляла следов на газобетоне. Как и на металлической койке или на душевой кабинке, и ему оставалось только одно. В следующие три часа до обеда Крис разрисовывал свои тюремные штаны и рубашку какими-то дикими каракулями, напомнившими ему о художественном дудлинге Эмили.

После обеда он лежал на спине, перебирая в уме все тренировочные эстафеты, которые расписывал его тренер на доске в раздевалке, потом скрестил руки на груди и представил себе, как кровь циркулирует от сердца к артериям и венам.

Услышав за дверью скрип ботинок на резиновой подошве, он решил, что это ему померещилось.

– Эй! – закричал он. – Эй! Кто там?

Он пытался разглядеть что-нибудь в прорезь двери, но не смог. Напрягая все чувства, он различил шум от колесиков и шлепанья швабры. Уборщики.

– Эй! – снова позвал он. – Помогите мне.

Равномерные взмахи швабры приостановились. Крис вновь прижался головой к прорези и отскочил назад, когда что-то задело его по виску.

Он пошарил у ног, надеясь найти еду, но почувствовал безошибочно толстый переплет Библии.

Вздохнув, Крис заполз на койку и принялся читать.



Рождественские каникулы начинались в четверг, так что Селена была очень благодарна, когда миссис Бертран согласилась побеседовать с ней в среду днем. Селена сидела, скорчившись, на небольшом деревянном стуле, недоумевая, кто, черт возьми, посчитал эту мебель удобной для обучения! Крис Харт был ростом почти с Селену с ее шестью футами – и как он умудрялся засунуть ноги под стол вроде этого? Неудивительно, что современные юноши и девушки ждут не дождутся, когда закончат школу…

– Я так рада, – начала миссис Бертран, – что вы позвонили.

– Правда?

Селена была поражена. За время ее профессиональной карьеры она могла сосчитать на пальцах одной руки людей, не показывающих своего недоумения, когда узнавали, что она работает с адвокатом защиты.

– Да, хочу сказать, конечно, я читала газеты. И сама мысль о ком-то вроде Криса… Ну, это нелепо, вот что. – Она широко улыбнулась, словно этого было достаточно для оправдания. – Ну так чем я могу вам помочь?

Селена достала из кармана пальто неизменные ручку и блокнот.

– Миссис Бертран, – начала она.

– Прошу вас – Джоан.

– Тогда Джоан. Мы ищем определенную информацию для предоставления присяжным, которая сделала бы обвинение в убийстве… как вы сказали, нелепым. Вы давно знаете Криса?

– О-о, по-моему, четыре года. Он был у меня в девятом классе на английском, а потом я была в курсе его дел, даже когда он не учился у меня, – он из тех учеников, о которых всегда говорят учителя, знаете, в хорошем смысле, – а в этом году его перевели ко мне в класс.

– Вы преподаете английский повышенной сложности?

– Это программа углубленного изучения, – сказала учительница. – Ученики сдают тест в мае.

– Значит, Крис – хороший ученик.

– Хороший! – Джоан Бертран покачала головой. – Крис просто необыкновенный. У него дар к ясности, к расшифровке сути сложного конфликта. Меня не удивило бы, если бы он пошел в колледж учиться на писателя. Или юриста, – добавила она. – Одна мысль о том, что такой интеллект просто… попусту тратит время в тюрьме… – Она покачала головой, не в силах продолжать.

– Вы не первая, кто чувствует это, – пробормотала Селена.

Нахмурившись, она взглянула на картотечный шкаф с алфавитной расстановкой.

– Портфолио учеников, – пояснила Джоан. – Папки с сочинениями. – Она вскочила на ноги. – Я должна вам показать папку Криса.

– Эмили Голд тоже была вашей ученицей?

– Да, – ответила Джоан. – Еще один очень способный ребенок. Но она сдержаннее Криса. Конечно, они всегда были вместе… Полагаю, вам об этом уже рассказал директор. Но я не знала ее так хорошо, как знаю Криса.

– Она не казалась на уроках чем-то подавленной?

– Нет. Обычно была очень внимательной на занятиях.

Селена подняла глаза:

– Можно взглянуть и на ее папку тоже?

Преподавательница английского принесла две папки.

– Эта – Эмили, – указала она. – А эта – Криса.