– Успокойся и расскажи все по порядку, – уже в пятый раз повторяет Верджил.

Девочка сглатывает, ее глаза по-прежнему красны от слез, а из носа капает. Я роюсь в сумке – ищу бумажные салфетки, но нахожу только тряпочку, которой протираю очки, и протягиваю ей.

Мы еле-еле отыскали Дженну. Знаете, как подростки объясняют дорогу? «Проезжаете „Уолмарт”, а потом сразу налево. Там где-то рядом еще была кондитерская. А ну да, точно, мы как ее проехали, так сразу и свернули. Вроде бы». Однако мы каким-то чудом все-таки нашли ее – позади сделанного из металлической сетки забора станции техобслуживания, за мусорными баками; она пряталась на дереве.

«Дженна, черт побери, да где же ты?» – заорал Верджил.

И только услышав его голос, она высунула личико из листвы – маленькая луна посреди зеленого поля звезд. Девочка стала осторожно спускаться вниз по стволу, но в конце концов сорвалась с него и упала прямо на руки Верджилу. «Все хорошо, я держу тебя», – сказал он ей, не отпуская.

И вот теперь Дженна пытается объяснить нам, что стряслось.

– Я нашла Гидеона, – дрожащим голосом говорит она.

– Где?

– В заповеднике. – Тут девочка снова начинает плакать и добавляет: – Но потом подумала, вдруг это он сделал что-то с моей мамой, и сбежала.

Верджил еще крепче обнимает ее:

– Он тебя обидел?

Я даже не сомневаюсь: если бы Дженна ответила утвердительно, наш сыщик убил бы Гидеона голыми руками.

Но девочка качает головой:

– Нет, просто я… нутром почувствовала опасность.

– Хорошо, что ты прислушиваешься к своей интуиции, детка, – говорю я.

– Вообще-то, он сказал, что не видел маму после той ночи, когда ее увезли в больницу.

Верджил поджимает губы:

– Этот тип запросто мог и соврать.

Глаза Дженны снова наполняются слезами. Это напоминает мне Невви и странный плачущий дом.

– А еще Гидеон рассказал, что у нее должен был родиться ребенок. От него.

– Вот так поворот! Конечно, как экстрасенс я немного сдала, но такого даже и предположить не могла, – бормочу я.

Верджил отпускает Дженну и начинает расхаживать взад-вперед.

– Это мотив, – тихо говорит сыщик, видимо прокручивая в голове цепь событий, а я смотрю, как он загибает пальцы, что-то прикидывая в уме, и качает головой; наконец Верджил с мрачным видом поворачивается к Дженне. – А у нас для тебя новость. Пока ты беседовала с Гидеоном в заповеднике, мы с Серенити встретились с Невви Руэль.

Девочка вскидывает голову:

– Но ведь Невви Руэль умерла!

– Нет, – возражает Верджил, – просто кто-то хочет, чтобы мы так думали.

– Мой отец?

– Ну, труп тогда обнаружил Гидеон. Именно он сидел рядом с погибшей, когда прибыла полиция.

Дженна вытирает глаза:

– Но труп все-таки был.

Я смотрю в землю, ожидая, пока она сложит два и два.

Когда это происходит, стрелка вдруг поворачивается в неожиданном для меня направлении.

– Гидеон этого не делал, – упрямо заявляет девочка. – Я сначала тоже на него подумала. Но мама была беременна.

Верджил делает вперед и говорит:

– Вот именно. Гидеон не мог убить ее.



Перед отъездом Верджил идет в туалет на станции техобслуживания, и мы с Дженной остаемся одни. Глаза у нее красные.

– Если моя мама… мертва… – Девочка замолкает. – Она ведь дождется меня, да?

Людям нравится верить, что они могут воссоединиться с умершими родными. Но в загробном мире столько разных уровней; мечтать о встрече там с определенным человеком – все равно что думать, будто вы обязательно столкнетесь с тем, кого ищете, раз оба живете на планете Земля.

Однако я считаю, что на сегодня Дженне уже хватит плохих новостей.

– Милая, она, скорее всего, и прямо сейчас здесь, рядом с тобой.

– Но я этого не ощущаю.

– Мир духов устроен по образцу нашего, но мы видим только реальные вещи. Ты можешь войти на кухню, а твоя мама варит там кофе. Ты можешь застилать постель, а она пройдет мимо открытой двери. Иногда края видений стираются, потому что вы живете в одном пространстве, но они всегда будут мутными. Вы как растительное масло и уксус в одном сосуде.

– Значит, – упавшим голосом произносит Дженна, – я никогда по-настоящему не верну маму.

Я могла бы солгать ей – сказать то, что все хотят услышать, но вместо этого говорю:

– Нет, милая, к сожалению, это невозможно.

– А что будет с моим отцом?

Ответа у меня нет. Не знаю, попытается ли Верджил доказать, что Томас Меткалф убил свою жену. И выйдет ли из этого что-нибудь, учитывая психическое состояние подозреваемого.

Дженна садится на деревянный стол для пикника и подтягивает колени к груди:

– У меня была подруга, Чатем, она всегда мечтала о Париже, считала его райским местом. Хотела поехать учиться в Сорбонну, гулять по Елисейским Полям, сидеть в кафе на Монмартре и смотреть на проходящих мимо худощавых француженок, и все такое. Когда Чатем исполнилось двенадцать, тетя неожиданно взяла ее с собой в командировку во Францию. Когда Чатем вернулась, я спросила ее, действительно ли Париж оказался таким потрясающим, как она это себе представляла. И знаете, что она ответила? «Он похож на любой другой город». – Дженна пожимает плечами. – Я никак не думала, что почувствую то же самое, когда окажусь здесь.

– В Теннесси?

– Нет. Как бы это лучше выразиться, в конце пути. – Девочка смотрит на меня, в глазах у нее стоят слезы. – Теперь я знаю, что мама не хотела бросать меня, но от этого не легче. Понимаете? Ничего не изменилось. Ее здесь нет. А я есть. И я все равно ощущаю пустоту.

Я обнимаю ее за плечи:

– Завершить путь – это большое дело. Но никто не говорил, что, попав сюда, ты должна оглядеться вокруг и отправиться домой.

Дженна быстро проводит рукой по глазам:

– Если Верджил окажется прав, я хочу увидеться с отцом до того, как он попадет в тюрьму.

– Мы не знаем, случится ли это вообще…

– Папа не виноват. Он не понимал, что творит.

Дженна заявляет это с такой убежденностью, что я понимаю: она совсем необязательно верит своим словам. Ей просто нужно так говорить.

Прижимаю ее к себе, пусть поплачет у меня на плече.

– Серенити, – глухо произносит девочка, уткнувшись в мою рубашку, – вы дадите мне пообщаться с мамой, когда будет нужно?

Люди умирают не просто так, на то есть причина. Раньше, когда я была настоящим медиумом, то соглашалась провести для клиента самое большее два сеанса связи с усопшим. Я хотела помочь людям пережить боль утраты, а не становиться оператором на номере горячей линии «1–800-позвони-мертвецу».

Прежде, когда со мной были Люсинда и Десмонд, я умела воздвигать стены, и это давалось легко – помощники охраняли меня от пришельцев с того света, которые хотели распоряжаться мной. Я была надежно защищена от громко стучащих в барабаны духов, желавших разбудить медиума среди ночи, чтобы передать сообщения живым. Это позволяло мне использовать Дар на своих условиях, не подчиняясь требованиям настырных призраков.

Однако теперь я готова была поступиться неприкосновенностью личной жизни, перенести любые неудобства, если бы только в результате смогла снова вступить в контакт с потусторонним миром. Не стоит морочить голову Дженне, имитируя прозрения, которых нет. Бедняжка заслуживает лучшего отношения. Одним словом, я никак не могу дать девочке то, чего она хочет.

Но тем не менее, заглянув ей в глаза, я отвечаю:

– Разумеется, милая.



Домой мы добираемся очень долго и бо́льшую часть пути молчим. Мы не смогли сесть на самолет, поскольку Дженна несовершеннолетняя и на это требуется разрешение от ее опекуна. В результате мне приходится всю ночь провести за рулем.

Я слушаю радио, чтобы не заснуть, а потом, где-то на границе Мэриленда, Верджил, предварительно оглянувшись на Дженну и убедившись, что та крепко спит, заговаривает со мной:

– Предположим, она мертва. Что мне делать?

– Ты про Элис?

– Да.

Я медлю с ответом:

– Полагаю, надо выяснить точно, кто ее убил, и призвать его к ответу.

– Я больше не служу в полиции, Серенити. И теперь понимаю, что копом я был никудышным. – Он качает головой. – Я-то считал, что это Донни тогда напортачил. Но похоже, сам во всем виноват.

Я смотрю на него, ожидая пояснений.

– Да чего уж скрывать, той ночью в заповеднике мы все были не на высоте. Никто не знал, как оградить место преступления, когда вокруг бродят дикие звери. У Томаса Меткалфа снесло башню, а мы об этом даже и не подозревали. А теперь выясняется, что еще и личность потерпевшей установили неправильно. Но поставь себя на мое место. Пропали жена и дочь директора заповедника, хотя об их исчезновении никто не заявлял. И вот я нахожу на земле женщину без сознания, в грязной и перепачканной кровью одежде. Естественно, я решил, что это Элис Меткалф, кто же еще это мог быть. Я так и врачам из «скорой» сказал, когда те забирали ее в больницу. – Верджил отворачивается к окну, по лицу его скользят лучи фар проезжающих мимо машин. – При женщине не было никаких документов, удостоверяющих личность. По-хорошему, конечно, надо было проверить, кто она такая. Почему я не могу вспомнить, как она выглядела? Блондинка или рыжая? Почему я не обратил внимания?

– Просто сосредоточился на том, чтобы пострадавшей оказали медицинскую помощь, – говорю я. – Не надо понапрасну себя терзать. Ты ведь не пытался никого умышленно сбить со следа, – добавляю я, вспоминая свою недавнюю карьеру болотной ведьмы.

– Вот здесь ты ошибаешься, – возражает Верджил и поворачивается ко мне. – Я как раз таки умышленно скрыл улику. Рыжий волос, найденный на теле Невви. Когда я прочитал о нем в отчете судмедэксперта, то не знал, принадлежал ли он Элис, но прекрасно понимал: это означает, что смерть в заповеднике может оказаться вовсе не несчастным случаем. И тем не менее согласился с доводами напарника, мол, людям нужно чувствовать себя в безопасности: если слон затоптал человека – это уже плохо, но убийство – гораздо хуже. Тогда я изъял этот листок из отчета, после чего, как и обещал Донни, стал героем – самым молодым сотрудником отдела, которого произвели в детективы. Ты знала об этом?

Я качаю головой и интересуюсь:

– И куда ты подевал тот листок?

– Положил в карман в то утро, когда меня повысили в звании. А потом сел в машину и съехал со скалы.

Я давлю на тормоза:

– Что ты сделал?

– Свидетели происшествия думали, что я погиб. Я и сам так считал, но, очевидно, даже это не сумел толком довести до конца. Потому что я очнулся в реанимации, весь под завязку накачанный лекарствами, испытывая дикую боль, которая могла свалить с ног десятерых мужиков покрепче меня. Стоит ли говорить, что на службу я не вернулся. В полиции не жалуют сотрудников с суицидальными наклонностями. – Он смотрит на меня. – Теперь ты знаешь, кто я на самом деле. Мне невыносимо было еще двадцать лет изображать из себя хорошего парня, зная, что на самом деле я вовсе не такой. Теперь, по крайней мере, я не вру людям: все сразу видят, что перед ними спившийся неудачник.

Бедная Дженна, угораздило же ее связаться с частным детективом, хранящим в сердце мрачные тайны, и с горе-экстрасенсом! Вал свидетельств того, что десять лет назад в заповеднике было обнаружено именно тело Элис Меткалф, нарастает, я же до сих пор, увы, так ничего и не почувствовала.

– Я тоже должна кое-что сказать тебе, Верджил. Помнишь, ты спрашивал меня, могу ли я войти в контакт с духом Элис Меткалф? И я ответила, что не могу, а это означает, что она, вероятно, жива?

– Да. Похоже, твой дар требуется откалибровать заново.

– Это не поможет. У меня ни разу не было озарений с тех пор, как я дала сенатору Маккою неверную информацию о его сыне. Я полностью выдохлась, исчерпала свой экстрасенсорный потенциал. Да у этого переключателя передач и то больше паранормальных способностей, чем у меня.

– То есть ты признаешься в шарлатанстве? – хохочет Верджил.

– Все гораздо хуже. Потому что я не всегда была такой.

Я смотрю на собеседника. На лице у него зеленая маска – отражение света от зеркала, он похож на мультяшного супермена. Но внешнее впечатление обманчиво. Внутри этот человек слаб и опустошен, весь покрыт шрамами, измучен жизненными баталиями, так же как и я. Как и все мы.

Дженна потеряла мать. Я превратилась в лгунью. Верджил утратил веру в себя. Из каждого из нас выпала какая-то важная часть. Правда, некоторое время мне казалось, что, действуя вместе, мы обретем полноту.

Мы въезжаем в Делавэр.

– Едва ли Дженна смогла бы найти себе худших помощников, даже если бы очень постаралась, – со вздохом говорю я.

– Тем больше у нас причин попробовать все исправить, – отзывается Верджил.

Элис

Я не поехала в Джорджию прощаться с Грейс.

Ее похоронили на семейном участке рядом с отцом. Гидеон отправился туда, и Невви, разумеется, тоже. Но следует учитывать специфику заповедника: что бы ни случилось и какой бы уважительной ни была причина, кто-то все равно должен остаться и ухаживать за животными. В течение той ужасной недели, пока тело Грейс не выбросило на берег, – семи страшных дней, когда Гидеон и Невви продолжали надеяться, что она обнаружится где-нибудь живой, – мы все сообща выполняли ее обязанности. Томас собирался нанять нового сотрудника, но подходящего человека на должность смотрителя быстро не найдешь. А теперь, когда наш штат сократился больше чем наполовину, мы с Томасом работали чуть ли не круглые сутки.

Наконец муж сообщил мне, что Гидеон вернулся в заповедник после похорон. Я нисколько не обольщалась, полагая, что он сделал это ради меня. Я вообще не знала, чего теперь ожидать. Мы провели благословенный год, наслаждаясь любовью втайне от всех. И случившееся с Грейс стало наказанием, расплатой за грехи.

Хотя по большому счету Грейс, вообще-то, сама приняла решение и наложила на себя руки.

Думать об этом не хотелось, и я с головой погрузилась в хозяйственные заботы: мыла и чистила полы слоновников, пока они не начинали блестеть, придумывала и делала новые игрушки для наших азиаток. Подстригала в северном конце африканского вольера кусты, которые уже переросли изгородь, и, орудуя секатором, вспоминала, как ловко работал Гидеон. Я не давала себе передышки, чтобы в голову не лезли тяжелые мысли.

С Гидеоном мы встретились только следующим утром – он привез на квадроцикле сено в сарай, где я наполняла лекарствами яблоки, которые пойдут на завтрак слонам. Бросив нож и подняв руку, чтобы помахать ему, я рванулась было к дверям, но в последний момент остановилась и отступила в тень.

Что я могла ему сказать?

Несколько минут я, любуясь мышцами на его руках, наблюдала, как он сгружает тюки сена и составляет их в пирамиду. Наконец, набравшись храбрости, я вышла на солнечный свет.

Гидеон остановился, потом опустил на пол тюк, который держал.

– Сирах снова хромает, – сказала я. – Посмотришь, когда у тебя будет время?

Он кивнул, не встречаясь со мной глазами.

– Что еще нужно сделать?

– В офисе сломался кондиционер. Но это не срочно. – Я крепко сплела на груди руки. – Мне очень жаль, Гидеон. Прими мои соболезнования.

Он пнул ногой сено, так что между нами встала завеса из пыли, и впервые посмотрел на меня. Глаза у него были такие красные, словно бы полопались сосуды. Я подумала, что ему сейчас, наверное, очень стыдно. Протянула руку, но он отшатнулся, и пальцы лишь слегка задели его. Потом Гидеон повернулся ко мне спиной и снова взялся за работу.

Часто моргая – то ли от слепившего солнца, то ли от навернувшихся на глаза слез, – я пошла обратно на кухню. И немало изумилась, увидев там Невви. Она стояла на моем месте и с помощью ложки наполняла арахисовым маслом яблоки, из которых за пару минут до того я вынула сердцевинки.

Ни я, ни Томас не ожидали столь скорого ее возвращения. Все-таки она только что похоронила дочь.

– Невви… вы уже здесь?

Не глядя на меня и не отрываясь от работы, она ответила:

– А где еще мне быть?



Через несколько дней я потеряла свою дочь.

Дело было так. Я укладывала Дженну в кроватку, а она вовсю капризничала, потому что не хотела спать. В последнее время дочка почему-то боялась засыпать и называла сон «время уходить». Она была уверена: если закроет глазки, то, открыв их, непременно обнаружит, что меня рядом нет, и что бы я ей ни говорила, как бы ни убеждала в обратном, малышка плакала и боролась с усталостью, пока тело не одерживало победу над упрямой волей.

Я пыталась петь ей колыбельные, укачивать. Сворачивала из долларовых купюр слоников – обычно это отвлекало ее, и она переставала плакать. Наконец Дженна заснула, после того как я применила единственный из всех возможных в те дни способов – обняла дочку, прижавшись к ней всем телом, словно бы превратившись в этакий домик, защищавший улитку. Только я успела осторожно вылезти из постели, как в дверь нашего коттеджа постучал Гидеон. Он попросил помочь ему поставить загородку из колючей проволоки, чтобы выровнять землю в африканском загоне. Слонам нравилось копать ямы, чтобы в них собиралась вода. Но эти дыры представляли опасность и для самих животных, и для нас – ехали мы на квадроцикле или шли пешком. Можно было упасть туда и подвернуть ногу или удариться головой, а заехав в яму, сломать ось у автомобиля.

Установка изгороди из колючки – работа для двоих, особенно в вольере у африканских слонов. Один человек выставлял изгородь, в то время как другой отгонял слоних. Идти мне не хотелось по двум причинам: во-первых, Дженна могла проснуться и обнаружить, что ее страхи оправдались – мамы рядом нет; а во-вторых, я толком не понимала, в каких мы сейчас отношениях с Гидеоном и как мне себя вести.

– Позови лучше Томаса, – предложила я.

– Он уехал в город, – ответил Гидеон, – а Невви промывает хобот Сирах.

Я посмотрела на свою дочку, сладко спящую на диване. Можно было разбудить Дженну и взять с собой, но я так долго ее укладывала, да и Томас, если узнает, разозлится, как обычно. Существовал и другой вариант: уделить Гидеону минут двадцать времени, самое большее, и вернуться, пока малышка не проснулась.

Я выбрала последнее, и работа заняла у нас всего лишь четверть часа – так быстро и четко мы действовали вдвоем. От этой слаженности у меня защемило сердце. Я так много хотела сказать ему.

– Гидеон, – спросила я, когда мы покончили с делом, – чем еще тебе помочь?

Он отвел взгляд. И вдруг поинтересовался:

– Скажи, Элис, а ты переживаешь из-за гибели Грейс?

– Да, конечно, – прошептала я, – очень переживаю.

Ноздри у него раздулись, скулы напряглись, будто окаменели.

– Вот почему мы с тобой больше не можем быть вместе, – пробормотал Гидеон.

Я не могла дышать.

– Потому что я жалею о том, что Грейс умерла?

Он покачал головой и ответил:

– Нет, потому что сам я об этом не жалею.

Рот его искривился, из груди вырвалось рыдание. Гидеон упал на колени и уткнулся лицом мне в живот.

Я поцеловала его в макушку, обхватила руками и держала крепко-крепко, чтобы он не распался на части.



Через десять минут я подлетела на квадроцикле к нашему коттеджу и обнаружила дверь открытой. Может быть, я в спешке забыла ее запереть? Почувствовав неладное, я вошла внутрь и увидела, что Дженна исчезла.

С криками: «Томас! Томас!» – я выбежала на улицу.

«Дженна должна быть с ним, она наверняка сейчас с отцом», – отчаянно повторяла я про себя, словно молитву. Я представила, как дочка проснулась и увидела, что меня нет. Заплакала ли она? Испугалась? Пошла меня искать?

Ох, напрасно я была так уверена, что научила ее правилам безопасности, что Дженна все хорошо усвоила, что опасения Томаса напрасны – с ней ничего не случится. Сейчас, глядя на вольеры, я видела дырки в ограждении, сквозь которые легко мог пролезть маленький ребенок. Дженне было всего три года, мало ли что малышка могла натворить. А вдруг она вышла из дому и пробралась за забор?

Гидеон, с которым я связалась по рации, услышав страх в моем голосе, сразу же примчался на помощь.

– Проверь слоновники, – умоляющим голосом попросила я. – Поищи в вольерах.

Да, наши слоны работали с людьми в зоопарках и цирках, но это еще не означало, что они не бросятся на вторгшегося в их владения чужака. Кроме того, я знала, что слонихам больше нравятся низкие мужские голоса, а потому, говоря с ними, всегда старалась придать тембру хрипотцы. Высокие женские звучат, на слоновий вкус, нервно и ассоциируются с тревогой. Детские попадают в ту же категорию.

Я вспомнила историю про то, как один человек, живший на территории слоновьего заповедника, однажды пошел в буш вместе с двумя маленькими дочерями. Внезапно их окружило стадо слонов. Отец велел девочкам сесть на корточки и сжаться в комок, чтобы стать как можно меньше по размеру. «Что бы ни происходило, – велел он, – не поднимайте голову». Две самые крупные слонихи подошли обнюхать малышек, немного потоптались рядом с ними, а потом ушли, не причинив детям никакого вреда.

Но меня-то не будет рядом, чтобы сказать Дженне: «Свернись в клубок». И она не испугается, потому что видела, как я общаюсь со слонами.

Я заехала на квадроцикле в ближайший вольер – африканский: едва ли Дженна успела уйти далеко. Прокатилась мимо слоновника, пруда, пригорка, куда слоны забирались иногда в часы утренней прохлады. Остановившись на самом возвышенном месте, я достала бинокль и начала вглядываться в даль, насколько хватало глаз, пытаясь заметить какое-нибудь движение.

Двадцать минут я колесила по вольеру, готовая разрыдаться, думая, как объяснить Томасу исчезновение нашей дочери, и вдруг из рации сквозь помехи послышался голос Гидеона:

– Все в порядке, я нашел ее. Возвращайся домой.

Я пришла в коттедж и увидела свою дочь. Она сидела на коленях у Невви и лизала фруктовый лед – ладошки липкие, губы темные от вишневого сока.

– Мама, – сказала она, показывая мне угощение, – а я кушаю мороженое.

Но я не смотрела на ее довольную мордашку. Мое внимание полностью поглотила Невви, которая, казалось, совершенно не замечала, что меня трясет от ярости.

– Кое-кто проснулся и заплакал, – сказала она, – потому что искал мамочку.

Невви и не думала оправдываться. Она просто объясняла, что произошло, давая понять: если меня что-то не устраивает, винить нужно только себя, потому как это я оставила дочку одну.

И вдруг я поняла, что не стану поднимать крик, устраивать разборки, упрекать Невви за то, что она забрала ребенка, не спросив у меня разрешения.

Дженне была нужна мать, а меня в этот момент не оказалось рядом. Невви был нужен ребенок, чтобы продолжать заботиться о ком-то.

В тот момент мне показалось, так задумано на Небесах.



Самое странное поведение у слонов я наблюдала в Тули-Блок в период продолжительной засухи, на берегу высохшей реки, в таком месте, куда проходило много других животных. Предыдущей ночью поблизости были замечены львы. Утром на обрыве сидел леопард. Но хищники ушли, а слониха по имени Мареа родила детеныша.

Все происходило как обычно: стадо защищало ее, пока она рожала, окружив плотным кольцом; при появлении на свет слоненка родня затрубила в экстазе, и Мареа подняла малыша на ноги, прислонив к себе. Она обсыпала его пылью и представила соплеменникам; каждый член семьи потрогал детеныша, признавая его своим.

И вдруг одна слониха, которую звали Тхато, двинулась вверх по сухому руслу реки к ликующим слонам. Она была знакомой этого стада, но в число родни не входила. Я понятия не имею, почему она жила одна вдали от своей семьи. Подойдя к новорожденному слоненку, Тхато обвила его хоботом за шею и начала поднимать.

Мы часто наблюдали, как мать пытается поднять новорожденного, чтобы заставить его двигаться, подсовывая хобот ему под живот или между ног. Но хватать слоненка за шею – это совершенно ненормально. Никакая мать намеренно не станет так делать. Малыш выскальзывал из захвата, а Тхато шла. И чем сильнее он скользил, тем выше она старалась его поднять, чтобы не выпустить. Наконец слоненок упал, сильно ударившись об землю.

Это стало сигналом, который побудил стадо к действиям. Послышалось урчание, раздались трубные звуки, поднялся хаос. Члены семьи трогали малыша – проверяли, все ли с ним в порядке, не пострадал ли он. Мареа придвинула его к себе и засунула между ног.

Очень многое в этой ситуации осталось для меня непонятным.

Я видела, как слоны поддерживают детенышей, чтобы те не утонули, когда находятся в воде. Видела, как матери поднимают лежащих слонят, когда хотят, чтобы те встали на ноги. Но ни разу не становилась я свидетельницей того, чтобы слониха пыталась тащить слоненка, как львица львенка.

Не знаю, почему Тхато решила, что ей удастся похитить чужого детеныша. Не имею представления, было ли у нее вообще такое намерение или она почуяла близость льва и хотела оградить малыша от опасности.

Не понимаю я и того, почему стадо никак не отреагировало, когда Тхато пыталась унести слоненка. Она была старше Мареа, это верно, но не являлась членом их семьи.

Мы назвали малыша Молатлхеги. На языке тсвана это означает «потерянный».



В ту ночь, когда я чуть не потеряла Дженну, мне приснился кошмар. Я сидела недалеко от того места, где Тхато пыталась украсть Молатлхеги. Слоны переходили на возвышенное место, а по высохшему руслу вдруг потекла вода. Река бурлила, становилась глубже, и бег ее ускорялся. Наконец волна плеснула мне на ноги. На другом берегу я заметила Грейс Картрайт. Она вошла в воду в одежде, наклонилась, достала со дна гладкий камень и положила его себе за пазуху. Потом взяла еще один, второй, третий. Она набивала карманы брюк, куртки – и вот уже едва могла разогнуться под тяжестью груза.

После этого она начала заходить глубже в речной поток.

Я понимала, что вот-вот может случиться непоправимое. Пыталась окликнуть Грейс, но не могла выдавить из себя ни звука. А когда открыла рот, из него посыпались камни.

И вдруг я сама оказалась в реке, что-то неотвратимо тянуло меня ко дну. Коса расплелась, я отчаянно барахталась, хватая ртом воздух, но с каждым вздохом проглатывала камень – агат, колкий кальцит, базальт, сланец, обсидиан… Глядя вверх, я видела акварельное солнце и тонула.

Я в панике проснулась. Гидеон прикрывал мне рот рукой. Отпихнув его, я, брыкаясь, скатилась с кровати, и он оказался по одну сторону, а я – по другую, между нами воздвиглась целая баррикада из невысказанных слов.

– Ты кричала во сне. Того и гляди всех бы перебудила, – объяснил Гидеон.

Я заметила в небе первые кровавые всполохи зари. Оказывается, я провалилась в глубокий сон, а хотела урвать всего несколько минут.

Когда через час проснулся Томас, я спала в гостиной на диване, обхватив рукой маленькое тельце Дженны, словно бы охраняла дочь, чтобы никто не мог пробраться мимо меня и похитить ее, как будто подтверждала: отныне я всегда буду рядом. Томас посмотрел на меня мутным спросонья взглядом и поковылял на кухню за кофе.

Вот только на самом деле я не спала, когда он проходил мимо. Я размышляла о том, что практически всю жизнь мне ничего не снилось, за одним примечательным исключением: был такой период, когда разыгравшееся воображение каждую ночь показывало пантомимы из моих самых глубинных страхов.

Это случилось во время беременности.

Дженна

Бабуля глядит на меня как на призрака. Хватает за плечи, проводит руками по плечам, по волосам, будто проводит инвентаризацию. Но в этих прикосновениях ощущается и что-то недоброе: она словно бы пытается сделать мне больно, так же как я ей.

– Дженна, боже мой, где ты была?!

Может, зря я отказалась, когда Серенити с Верджилом предлагали подвезти меня до дома, чтобы бабушка не так сердилась? Надо бы с ней помириться, а то сейчас нас будто разделяет гора Килиманджаро.

– Прости, – бормочу я. – Мне нужно было… кое-что сделать.

Появляется Герти, и я, вывернувшись из бабушкиных рук, переключаю все внимание на собаку. А та радостно скачет вокруг, лижет мне лицо, и я утыкаюсь в густой мех у нее на загривке.

– Я думала, ты сбежала из дому, – говорит бабуля. – Или наглоталась наркотиков. Напилась. Воображала себе всякие ужасы. В новостях без конца рассказывают о похищенных девочках, хороших девочках, которые просто ответили незнакомцу, который час, а потом бесследно исчезли. Я так беспокоилась, Дженна!

Бабушка одета в форму, которую носит на работе, но глаза у нее красные, а лицо бледное, будто она не спала.

– Я уже всех обзвонила. Мистер Аллен сказал, что ты не сидишь с их сыном, потому что его жена уехала с ребенком к матери в Калифорнию… Я звонила в школу… твоим друзьям…

Я в ужасе таращусь на нее. Кому, черт возьми, она звонила?! Кроме Чатем, которая здесь теперь не живет, у меня и друзей-то нет. А это означает, что бабуля опрашивала всех подряд, выясняя, не осталась ли я у кого-нибудь ночевать, а это еще унизительнее.

Не думаю, что осенью я вернусь в школу. Как и в следующие двадцать лет. До чего же я зла на бабушку: и без того скверно быть неудачницей, отец которой убил мать в припадке безумия, так теперь еще придется стать посмешищем для всего восьмого класса.

Я отталкиваю от себя Герти и интересуюсь:

– А в полицию ты тоже обращалась? Или это по-прежнему выше твоих сил?

Бабушка поднимает руку, словно хочет ударить меня. Я морщусь: это будет уже второй за неделю удар, полученный от человека, которому вроде как полагается меня любить.

Но бабушка никогда себе такого не позволяет. Она подняла руку, чтобы указать наверх:

– Иди в свою комнату. И не выходи, пока я не разрешу.



Я уже почти три дня не принимала душ, а потому первым делом отправляюсь в ванную. Включаю воду, такую горячую, что маленькое помещение наполняет пар, зеркала запотевают, и мне не приходится разглядывать себя в процессе раздевания. Потом сажусь в ванну и подтягиваю колени к груди, а вода все льется и льется, пока не доходит почти до краев.

Сделав глубокий вдох, я соскальзываю вниз по стенке и ложусь на дно. Складываю на груди руки, как у мертвеца в гробу, и широко-широко открываю глаза.

Занавеска – розовая с белыми цветочками – похожа на картинку в калейдоскопе. Из носа у меня периодически вылетают пузырьки воздуха, как отважные воины-камикадзе. Волосы, подобно кусту морских водорослей, колышутся в воде вокруг головы.

«Так я ее и нашла, – представляю произносящую эти слова бабулю. – Она будто уснула под водой».

Даю волю воображению. Вот Серенити и Верджил приходят на мои похороны и говорят: «Ах, у бедняжки такой умиротворенный вид». А потом Верджил отправляется домой и пропускает стаканчик – или полдюжины – за помин моей души.

Оставаться под водой становится все труднее. Грудь сдавило так, что, кажется, ребра сейчас затрещат. Перед глазами рассыпаются звездочки – этакий подводный фейерверк.

Чувствовала ли моя мама то же самое, перед тем как все закончилось?

Я знаю, что она не утонула, но ее грудная клетка была раздавлена; я читала отчет о вскрытии. Череп треснул. Получила ли она удар по голове? Видела ли приближение убийцы? Замедлилось ли время и накатывал ли звук цветными волнами? Чувствовала ли она, как кровяные тельца перемещаются под тонкой кожей на запястьях?

Мне хочется разделить ее чувства.

Даже если это последнее, что я смогу ощутить.

Когда я уже на сто процентов уверена, что сейчас взорвусь, что настало время впустить в ноздри воду – пусть наполнит меня, и я утону, как получивший пробоину корабль, – хватаюсь руками за края ванны и вытягиваю себя наружу.

Ловлю ртом воздух и дико кашляю – в воду летят капельки крови. Волосы прилипают к лицу, плечи конвульсивно вздрагивают. Я перевешиваюсь через край ванны, и меня рвет прямо в мусорную корзину.

Вдруг я вспоминаю, как сидела в ванне, когда была еще совсем маленькой и едва могла удержаться в вертикальном положении, без посторонней помощи опрокидывалась набок, как яйцо. Мама устроилась сзади и поддерживала меня, обхватив коленями. Она намыливала себя, а потом меня. Я выскальзывала у нее из рук, как мелкая рыбешка.

Иногда она пела. Иногда читала журнал. А я сидела в кольце из ее ног и играла с разноцветными резиновыми формочками – зачерпывала воду и выливала себе на голову и ей на колени.

И в этот момент я наконец-то ощущаю то же, что и мама.

Любовь.



Как, по-вашему, чувствовал себя капитан Ахав[13] перед тем как утонуть, запутавшись в лине? Говорил ли он себе: «Ну что ж, дохляк, по крайней мере этот чертов кит того стоил»?

Может быть, когда инспектор Жавер понял, что Жан Вальжан[14] обладает качеством, несвойственным ему самому, – состраданием, он просто пожал плечами и нашел себе новое занятие: принялся вязать или начал увлеченно рубиться в «Игру престолов»? Да ничего подобного. Потому что без ненависти к Вальжану перестал понимать, кто он такой.

Я потратила не один год на поиски матери. И вот теперь получается, что все бесполезно, я не нашла бы ее, даже если бы обшарила землю вдоль и поперек. Потому что мама покинула ее десять лет назад.

Смерть непоправима, и с этим уже ничего не поделаешь.

Но как ни странно, я не плачу. Сквозь бесплодную почву моих отчаянных мыслей пробивается малюсенький зеленый росток облегчения: «Она не бросила меня, она меня любила».

Помимо всего прочего, похоже, что убил маму не кто-нибудь, а мой родной отец. Не знаю почему, но это меня не так уж сильно шокирует. Может быть, причина в том, что я совсем не знаю этого человека. Сколько я себя помню, он всегда уже был далеко – жил в мире, созданном больным умом. А так как я уже один раз его потеряла, то у меня нет ощущения новой утраты.

С мамой все по-другому. Я хотела ее найти. Так надеялась на встречу.

Надеюсь, что Верджил, который десять лет назад провел расследование из рук вон плохо, на этот раз расставит все точки над «i». Он сказал, что завтра придумает, как провести анализ ДНК погибшей женщины, которую ошибочно сочли Невви Руэль. И тогда мы все узнаем.

Забавно, что настал момент, который я много лет считала кульминационным, однако теперь это не имеет никакого значения. «Нет ничего хуже неопределенности», – вечно твердила мне школьная психологиня, загоняя в свой дурацкий кабинет. Да, я наконец-то узнаю правду. Но маму-то этим все равно не вернуть.

Я берусь за дневники матери, но не могу прочесть ни строчки – становится трудно дышать. Потом достаю заначку – шесть однодолларовых купюр – и сворачиваю каждую из них в маленького слоника. По моему столу марширует целое стадо.

Потом включаю компьютер. Захожу на сайт NamUs и просматриваю новые объявления.

В Вестминстере, штат Северная Каролина, пропал восемнадцатилетний парень: утром подвез свою мать на работу, и с тех пор его никто не видел. Он сидел за рулем зеленого «доджа-дарт» с номерным знаком 58U-7334. Приметы: белокурые волосы до плеч и заостренные, особым образом подпиленные ногти на руках.

В Уэст-Хартфорде, штат Коннектикут, женщина семидесяти двух лет, страдающая параноидальной шизофренией, ушла из дома для престарелых, сказав сотрудникам, что отправилась на кастинг в «Цирк дю Солей». Она была одета в синие джинсы и толстовку с изображением кота.

В Эллендейле, штат Северная Дакота, девушка двадцати двух лет ушла из дому с неизвестным мужчиной и не вернулась.

Я могу кликать по этим ссылкам целый день. А пока просмотрю их все, появятся сотни новых. Нет числа людям, которые оставили дыры в форме сердца в чьих-то душах. В конце концов придет кто-нибудь храбрый и глупый и попытается их заштопать. Но это не сработает, и в результате у самого храбреца-альтруиста тоже возникнет в душе дыра. И так далее: замкнутый круг. Просто чудо, что вообще кто-то остается в живых, когда от всех нас отваливаются такие большие куски.

На мгновение я позволяю себе предаться фантазиям, какой могла бы быть моя жизнь. Вот мама, сестренка и я свернулись под одеялом на диване; воскресенье, идет дождь; мама обнимает нас, и мы вместе смотрим какую-нибудь девчачью киношку. Мама кричит, чтобы я подняла с пола свой свитер, потому что гостиная – это не корзина для грязного белья. Мама укладывает мне волосы перед первым школьным балом, а сестра изображает, что красится перед зеркалом в ванной. Мама с энтузиазмом фотографирует, как я прикалываю к платью бутоньерку, а я делаю вид, что сержусь, хотя на самом деле меня радует, что для нее этот момент так важен. Мама гладит меня по спине, когда через месяц мы расстаемся с тем парнем, с которым я ходила на бал, и говорит, что он идиот, если не сумел оценить такую замечательную девушку, как я.

Дверь открывается, и в комнату входит бабушка. Она садится на кровать.

– Сперва я решила, что ты сделала это по недомыслию: просто не представляла, как сильно я буду переживать, когда ты не пришла домой в первую ночь и даже не соизволила мне позвонить. – (Я смотрю на свои колени, лицо горит.) – Но потом поняла, что ошибалась. Уж кто-кто, а ты на собственной шкуре испытала, каково это, когда кто-то вдруг пропадает.

– Я ездила в Теннесси.

– В Теннесси? – переспрашивает она. – Но зачем? И как ты туда добралась?

– На автобусе, – поясняю я. – Я была в заповеднике, куда отправили всех наших слонов.

Бабушка хватается за голову:

– Ты отправилась в такую даль, чтобы побывать в зоопарке?

– Это не зоопарк, а совсем даже наоборот, – уточняю я. – Я поехала туда, потому что надеялась найти одного человека, который знал маму. Я думала, Гидеон расскажет мне, что с ней случилось.

– Гидеон, – повторяет бабушка.

– Они работали вместе, – продолжаю я, но благоразумно умалчиваю о том, что у них был роман.

– И?.. – спрашивает она. – Ты выяснила что-нибудь?

Я качаю головой, медленно стягивая с шеи шарф. Он такой легкий, ну просто невесомый: это облако, дыхание, воспоминание.

– Бабушка, – шепотом говорю я, – похоже, мама умерла.

До сих пор я не понимала, что у слов острые края, что они могут порезать язык. Скорее всего, мне сейчас не удалось бы произнести больше ничего, даже если бы я попыталась.

Бабушка берет шарф, наматывает его себе на руку, как бинт, и произносит:

– Да, я тоже так думаю. – После чего разрывает шарф пополам.

– Что ты делаешь?! – кричу я в отчаянии.

Бабушка сгребает с моего стола стопку маминых дневников:

– Это для твоего же блага, Дженна.

На глазах появляются слезы.

– Они не твои.

Больно видеть, как она забирает все, что у меня осталось от мамы. Она словно бы сдирает с меня кожу, и я остаюсь голой и открытой всем ветрам.

– Но и не твои тоже, – парирует бабушка. – Это не твои исследования и не твоя история. Ну надо же было додуматься – отправиться в Теннесси! Дженна, все зашло слишком далеко. Тебе пора отпустить прошлое и начать жить собственной жизнью.

– Ненавижу тебя! – кричу я.

Но бабушка уже идет к двери. На пороге она останавливается и говорит:

– Ты все ищешь свою семью, Дженна. Но она всегда была у тебя под носом.

Когда бабуля уходит, я хватаю со стола степлер и запускаю им в дверь. Потом сажусь, утирая нос тыльной стороной ладони, и начинаю разрабатывать план, как вызволить шарф и снова сшить его, как вернуть дневники.

Но правда в том, что мамы у меня нет. И никогда не будет. Мне не дано переписать историю, надо лишь тупо брести к ее окончанию.

На экране ноутбука – страница, посвященная исчезновению моей матери; там полно подробностей, которые уже больше ничего не значат.

Я кликаю по меню с настройками сайта NamUs и одним щелчком удаляю эту страницу.



Одна из первых вещей, которым научила меня бабушка, когда я была маленькой, – это как выбраться из дома во время пожара. В каждой спальне есть пожарная лестница, установленная под окном на всякий случай. Я четко усвоила: если вдруг почувствую запах дыма, потрогаю дверь и она окажется горячей, нужно поскорее открыть окно, приладить подвесную лестницу и спуститься вниз по стене в безопасное место.

Не важно, что в трехлетнем возрасте я не могла поднять эту лестницу, а тем более открыть створку окна. Я знала, в каком порядке нужно действовать; предполагалась, что этого достаточно для предотвращения любой грозившей мне опасности.

К счастью, пожаров в нашем доме не было. А старая пыльная лестница так и торчала под окном в моей спальне – служила полкой для книг, подставкой для обуви, столиком для рюкзака, но средством побега – никогда. Вплоть до сегодняшнего дня.

На этот раз я оставляю бабуле записку:



Я обязательно остановлюсь, обещаю! Но ты должна дать мне последний шанс попрощаться. Вернусь завтра к ужину.



Открываю окно и вешаю на крюки лесенку. Она не выглядит особенно прочной. Вдруг не выдержит мой вес? Вот было бы смешно – упасть и разбиться насмерть, пытаясь спастись из горящего дома.

Лестница позволяет мне спуститься только на покатую крышу гаража, что на самом деле ничего не дает. Но к этому моменту я уже чувствую себя мастером побегов, а потому осторожно свешиваю ноги через край, цепляюсь пальцами за водосточный желоб. До земли остается всего каких-нибудь пять футов.