Э. Уоррен Ротботтэм любит мюзиклы. Любит настолько, что на собственные средства оборудовал свой кабинет в главном суде первой инстанции округа Графтон новейшей стереосистемой. Поскольку колонки искусно скрыты, кажется, будто сама Кэрол Чэннинг энергично поет, спрятавшись за аккуратными стопками юридической литературы. Не умещаясь в комнате, музыка часто выплескивается в коридор, но никто, как правило, не возражает. Она придает хотя бы какую-то выразительность приземистому безликому зданию.

Сегодня, прежде чем усесться за свой стол, судья Ротботтэм поставил «Эвиту»^[22]. Закрыв глаза и размахивая руками, он подпевает так громко, что слышно даже за дверью.

– Ваша честь? – произносит робкий голос.

Раздосадованный этой помехой, Ротботтэм хмурится. Сделав музыку потише, он нажимает кнопку связи с секретарем:

– Чего вам, Маккарти? Надеюсь, вы хотите сказать мне что-то хорошее?

Секретарь трясется. Все знают: когда судья Ротботтэм включает записи любимых мюзиклов в первом исполнении, его беспокоить нельзя. Он воспримет это как святотатство. Но срочное ходатайство есть срочное ходатайство. А Малкольм Мец – адвокат слишком известный, чтобы позволить секретарю окружного суда себя остановить.

– Извините, Ваша честь, но мистер Мец только что в третий раз звонил по поводу своего срочного ходатайства.

– Пускай он сам знаешь куда засунет это ходатайство!

Маккарти сглатывает:

– Догадываюсь, Ваша честь. Тогда, значит, отказ?

Ротботтэм, нахмурившись, нажимает кнопку под столом, и великолепный голос Пэтти Люпон обрывается на верхнем до. Лично судья никогда не встречался с Малкольмом Мецем, но не знать об этом человеке, вращаясь в юридических кругах Нью-Гэмпшира, мог бы только слепой, глухой и немой. Высокооплачиваемый «чудотворец» из солидной манчестерской фирмы, Мец постоянно мелькал перед телекамерами, берясь за все более и более громкие дела: участвовал в пренеприятнейшей судебной войне между суррогатной матерью и приемными родителями маленькой Дж., а также в выигранном секретаршей сражении с домогавшимся ее сенатором. Не обошелся без Меца и еще не завершившийся развод мафиозного дона с женой-бимбо. Но Ротботтэму на все это плевать. Выпендрежникам, как он считает, место в театре. Если такой паразит, как Малкольм Мец, и будет сотрясать воздух в зале графтонского суда, то правила игры все равно диктует он, Ротботтэм.

– Секундочку, – произносит судья и просматривает ходатайство, поданное Мецем этим утром, и прилагаемую просьбу о проведении одностороннего слушания.

В документах говорится, что ребенок находится в серьезной опасности и должен быть немедленно огражден от влияния матери. Слушание с участием только одной стороны нужно адвокату затем, чтобы выиграть дело, когда вторая сторона еще даже ни о чем не подозревает.

Это очень в духе Малкольма Меца!

Ротботтэм еще раз просматривает бумаги. Уайт против Уайт. Он помнит, что эти двое развелись месяц назад и никаких разногласий относительно опеки не было. Так теперь-то какого черта они возникли?!

Судья не понимает, что рассуждает вслух, до тех пор пока секретарь не отвечает ему по громкой связи:

– Дело в девочке, Ваша честь. Это про нее все время говорят в новостях.

– Про кого?

– Про Веру Уайт. Ходатайство об опеке подано ее отцом.

Семилетка со стигматами, которая воскрешает мертвых и разговаривает с Богом! Ротботтэм стонет: теперь ясно, чего ради Малкольм Мец соизволил явиться в Нью-Ханаан.

– Видите ли, Маккарти, я этого Меца не знаю и предпочел бы не знать, хотя мое желание вряд ли сбудется… А вот Джоан Стэндиш мне знакома: она представляла интересы жены при разводе. Позвоните Мецу и скажите, что я вызываю его к трем часам и что Джоан с клиенткой тоже придут. Пусть объяснит, какая опасность угрожает ребенку. Я выслушаю его и назначу дату разбирательства.

– Хорошо, Ваша честь.

Пообещав подготовить подборку последних газетных статей о Вере Уайт, секретарь отключает громкую связь. Посидев несколько секунд за столом, Ротботтэм идет к книжным полкам, чтобы выбрать из своей обширной фонотеки новый диск. Когда кабинет наполняется звуками увертюры к рок-опере «Иисус Христос – суперзвезда», Ротботтэм улыбается: ему не помешает, нисколько не помешает заранее проникнуться духом тех событий, которые скоро начнут разворачиваться на его глазах.





Манчестер, штат Нью-Гэмпшир

Грациозно крутясь на вращающемся кожаном кресле, Малкольм Мец походит на некоего кентавра XX века. Жестикулируя, он рассказывает троим своим помощникам анекдот:

– Итак, открывает апостол Петр врата рая перед папой римским и адвокатом: «Входите, я покажу вам ваши новые жилища». – Мец окидывает аудиторию взглядом: тот, кто успешно выступает в суде, не может не быть хорошим актером. – Ведет их Петр к золотому пентхаусу, построенному на облаке. Внутри золотая сантехника, шелковое белье, дорогущие ковры. «Это твой дом», – говорит Петр юристу, а с папой идет дальше и приводит его в комнатушку с маленькой кроватью и умывальником. – Заговорив с итальянским акцентом, Мец изображает возмущенного понтифика. – «Мамма миа, да как же так?! – кричит папа. – Я прожил праведную жизнь, я возглавлял Католическую церковь, и меня вы селите здесь, а какому-то адвокатишке даете пентхаус?!» Петр кивает: «Видишь ли, пап у нас тут девать некуда, а адвокат попал к нам впервые».

Слушатели начинают дружно хохотать. Никто так не любит анекдоты про юристов, как сами юристы. Но Мец прекрасно понимает: даже если бы он просто зачитал вслух какой-нибудь скучнейший закон, ожидая, что подчиненные будут смеяться, они бы катались по полу.

Система внутренней связи издает сигнал, Мец поднимает руку, и все тотчас замолкают.

– Соедините, Пегги, – говорит он секретарше; подчиненные напряженно ждут. – Хорошо. Да, я понял.

Повесив трубку, адвокат складывает руки на полированном столе.

– Джентльмены и леди, – объявляет он, – нам отказали в проведении одностороннего слушания. – Мец поворачивается к Ханстеду, своему первому помощнику. – Позвоните Колину Уайту. Пусть наденет приличный костюм и ждет меня в четырнадцать тридцать у здания графтонского окружного суда. Ли, – говорит он второму помощнику, – известите прессу. Журналисты должны знать, что отец беспокоится за безопасность своей дочери.

Молодые люди выходят, спеша выполнить задания босса.

– Жаль, – произносит Элкленд, третья помощница Меца, теперь оставшаяся с ним наедине. – Не повезло.

Адвокат пожимает плечами, собирая бумаги со стола:

– Я, вообще-то, и не ожидал, что судья примет решение в мою пользу. – Мец постукивает по краям стопки документов, выравнивая ее. – Я специально подал это прошение, чтобы он отказал мне и на этом успокоился. Давайте называть вещи своими именами: ни один провинциальный судья не рад видеть у себя в зале такого адвоката, как я. И если этот Ротботтэм хочет показать мне, что из нас двоих главный он, то пусть лучше подотрется этой бумажкой, а не чем-нибудь действительно важным.

– Так, значит, это была тактическая уловка? – с удивлением спрашивает помощница. – А на самом деле ребенку ничто не угрожает?

– А черт его знает! Папаша доволен тем, что мы подали прошение. Судья доволен тем, что отказал нам. А чем доволен я, вы догадываетесь?

– Тем, что наверняка выиграете?

Мец похлопывает Элкленд по плечу:

– Не зря я принял вас в свою контору.





Нью-Ханаан, штат Нью-Гэмпшир

– Мать Веры ни за что вас к ней не подпустит, – говорит отец Макреди, глядя, как приезжий священник расхаживает по крошечной комнате для гостей. – И это можно понять.

Отец Рампини резко поворачивается:

– Почему не подпустит?

– Она еврейка. Раз она не принадлежит к нашей Церкви, мы не имеем права ни на чем настаивать.

– Она распространяет ересь. Даже если сам человек, делающий богопротивные заявления, находится вне нашей юрисдикции, мы все равно должны контролировать то, что он говорит, поскольку это вводит в заблуждение нашу паству. – Отец Рампини вешает пиджак в шкаф. – Вы ведь признаёте, насколько это недопустимо – слухи о Божественном явлении женского образа?

– Нет. Церковью признано множество явлений Девы Марии.

– Но мы же не о Деве Марии говорим, а о Боге в женском платье, о Боге как о матери! – Рампини хмурится. – Или вас это не смущает?

Отец Макреди отворачивается. Принимая сан, он взял на себя пожизненное обязательство любить ближнего, но иногда ему все-таки очень хочется дать кое-кому по морде. Сидя за маленьким столиком и барабаня по нему пальцами, он смотрит на стопку книг, которые привез Рампини, и на церковный календарь, открытый на 7 ноября. «Святой Альбин», – читает Джозеф и припоминает: кажется, Альбин умертвил злого человека, просто дохнув ему в лицо.

– Может быть, Господь специально для семилетней девочки принял особенное обличье? – размышляет отец Макреди.

– А как же португальские дети из Фатимы? – спрашивает Рампини. – В семнадцатом году они, все трое – в отличие от Веры Уайт, – видели один и тот же образ Девы Марии, вполне соответствующий традиции изображения Богоматери. Никто не сказал, что она была в штанах или курила кальян.

– Но Божественные видения не всегда традиционны. Например, со святой Бернадеттой Пречистая Дева разговаривала на диалекте французского.

– Ну и что? Бернадетта, в силу своей необразованности, все равно не поняла, почему Матерь Божья сказала: «Я – Непорочное Зачатие». – Рампини застегивает спортивную сумку и пихает ее под кровать. – Все, что я слышал от вас, и все, что я читал, указывает на обыкновенные галлюцинации. Возможно, у девочки легкая форма истерии. Если бы Вера Уайт действительно видела Бога, Он никоим образом не являлся бы ей в женском обличье. Божественное явление – это явление Иисуса Христа. Никаких вариаций быть не может. – Пожав плечами, отец Рампини добавляет: – В данном случае я скорее склонен говорить о сатанинских видениях, а не о Божественных.

Макреди проводит пальцем по тонкому слою пыли на столе:

– Но ведь есть конкретные объективные доказательства…

– Знаю, знаю. Воскрешения и исцеления. Открою вам маленький профессиональный секрет: я читал и о лурдском явлении, и о гваделупском, и о сотне других, но своими глазами я еще ни одного подлинного чуда не видел.

Прямо посмотрев отцу Рампини в глаза, Джозеф Макреди отвечает:

– Для доброго католика, преподобный отец, вы слишком уж похожи на фарисея.





Еще не до конца проснувшись, я слышу, как Иэн, подсев к Вере, говорит ей:

– Я ведь так и не поблагодарил тебя.

Не открывая глаз, я смотрю сквозь щелки между веками и прислушиваюсь. Вера не отвечает.

– Это ведь ты сделала? – не отстает Иэн. – Ты дала Майклу эту минуту!

– Я ничего не делала.

– Не верю, – качает головой Иэн.

– Вы много во что не верите, мистер Флетчер.

– Зови меня Иэном, – улыбается он.

– Ладно.

Они смотрят друг на друга. Вера разглаживает на груди кофточку, Иэн снимает одну ногу с другой.

– Иэн? Вы можете взять руку моей мамы, если хотите.

– Спасибо, – серьезно кивает он и, подумав, добавляет: – А твою?

Вера медленно протягивает ему ручку с пластырем на ладони. Он осторожно ее берет, даже не взглянув на предполагаемые стигматы. А что, если моя дочь действительно совершила чудо?





Милли Эпштейн открывает дверь, надеясь увидеть Мэрайю и Веру, приехавших из аэропорта, но видит очередного мужчину в черной рубашке с воротником-стойкой.

– Вас там в Риме что, клонируют?

Отец Рампини приосанивается, вытягиваясь в полный рост – пять футов десять дюймов.

– Мэм, я прибыл сюда, чтобы побеседовать с Верой Уайт по просьбе Его преосвященства епископа Эндрюса из Манчестера.

– А его самого разве кто-нибудь о чем-нибудь просил? – отвечает Милли. – Не хочу показаться грубой, но сомневаюсь, чтобы моя дочь или внучка могла позвонить Его высочеству…

– Преосвященству.

– Мне все равно. Послушайте, у нас тут священников больше, чем на шествии в День святого Патрика в Нью-Йорке. Наверняка кто-нибудь из них может ответить на ваши вопросы. Хорошего дня.

Милли пытается закрыть дверь, но отец Рампини ставит на порог ногу:

– Миссис…

– Эпштейн.

– Миссис Эпштейн, вы препятствуете функционированию Римско-католической церкви.

В упор посмотрев на священника, Милли отвечает:

– Ну и что?

Отец Рампини уже вспотел. Видимо, зря он отказался от предложения несносного отца Макреди, когда тот вызвался сопроводить его к Уайтам. Тогда ему казалось, что двадцать минут езды по деревенским дорогам в компании коллеги, чей либерализм доходит до абсурда, – это слишком тяжкое испытание для служителя Церкви. Но он еще не знал, какой монстр охраняет двери этого дома.

– Хорошо, – соглашается отец Рампини. – давайте побыстрее с этим покончим.

– С чем, простите?

– Я вам не нравлюсь, миссис Эпштейн. Вы вообще не любите священников. Расскажите мне почему.

– А вот почему: вы слышали мою фамилию, знаете, что я еврейка, и на этом основании считаете, что я против вас предубеждена.

Отец Рампини скрежещет зубами:

– Приношу свои извинения. Могу я поговорить с Верой?

– Нет.

– Какая неожиданность! – говорит он сухо.

Милли скрещивает руки:

– Вы обвиняете меня во лжи? Что еще скажете? Может, по-вашему, я коварная ростовщица?

– Не в большей степени, чем я алкоголик, совращающий мальчиков-служек, – цедит Рампини. – Я всегда могу обратиться за помощью к тому капитану полиции, который охраняет подъезд к вашему дому.

– К счастью, – говорит Милли, – мы уже выиграли войну за отделение Церкви от государства. А моей внучки здесь нет – благодаря всем вам.

Рампини чувствует, как у него начинает дергаться мускул в основании челюсти. Так, значит, эта женщина и есть воскресшая бабушка? Что она имела в виду, сказав «благодаря всем вам»? Кто выжил девочку из дому? Он смотрит в сердитое, изрезанное морщинами лицо и видит в глазах такую глубокую грусть, что в какой-то момент даже чувствует себя виноватым.

– Миссис Эпштейн, может быть, если вы дадите нам какие-то рекомендации, я озвучу их епископу и мы найдем способ рассмотреть случай вашей внучки так, чтобы не причинить ей лишнего беспокойства. И вам тоже.

– Думаете, я родилась вчера? – фыркает женщина.

– Говорят, это не так уж далеко от истины.

– А где тот второй священник? Симпатичный такой? Мэрайе он нравится. – Милли оглядывает пространство перед домом, ища отца Макреди, потом прищуривается. – Вы играете хорошего и плохого копа, да?

У Рампини уже успела разболеться голова. Ему думается, что, будь эта женщина на их стороне во времена инквизиции, от нее было бы немало толку.

– Мы не работаем в паре. Клянусь Богом!

– Вашим или моим? – спрашивает Милли.





За два часа езды от бостонского аэропорта до дому отопительная система серебристой арендованной машины совсем не согрела меня. В зеркало заднего вида я вижу черный «форд-таурус». Иэн тоже взял автомобиль напрокат и едет за нами. Мы решили разделиться, чтобы не пришлось никому объяснять, почему мы приехали вместе.

– Опять ложь, – бормочу я. – Все больше и больше лжи.

– Ма? – произносит Вера густым сонным голосом.

– Хорошо поспала? – Я ловлю ее взгляд в зеркале заднего вида и улыбаюсь. – Нам с тобой нужно кое о чем поговорить. Когда приедем домой, я оставлю тебя с бабушкой, а сама должна буду поехать к юристу.

– Это опять из-за папы?

– В некотором смысле. Он хочет, чтобы ты жила с ним. А хочу, чтобы ты жила со мной. И добрый судья решит, с кем тебе жить.

– А чего хочу я, никто даже не спросит?

– Я спрашиваю тебя об этом.

Вера как будто колеблется:

– Я должна выбрать навсегда?

– Надеюсь, что нет, – отвечаю я и думаю, как лучше сформулировать следующую мысль. – Пока судья решает, многие люди будут на нас смотреть. И поэтому, наверное, тебе лучше… сказать Богу… что ты должна какое-то время никому о Ней не говорить.

– Как когда мы жили у озера?

Желательно не так, думаю я. Там у Веры совсем не получалось держать свечу под сосудом^[23].

– Бог говорит, это никого не касается.

Еще как касается! Для многих Верины видения – это перспективный бизнес. Они волнуют и тех, кто хочет привлечь в свою кассу побольше пожертвований, и тех, кто печется о спасении души, и даже атеистов.

– Не говори о Ней ради меня, Вера, – прошу я устало. – Пожалуйста.

Несколько секунд она молчит. Потом протягивает ручку к моему подголовнику, дотрагивается до моих волос и поглаживает шею.





Иэн подъезжает к дому Уайтов на полчаса раньше Мэрайи, потому что ехал прямиком, а она остановилась у «Макдоналдса», чтобы купить Вере чего-нибудь перекусить. Иэн поражен тем, насколько выросла толпа: филиалы всех телекомпаний пригнали сюда свои микроавтобусы, какая-то новая группа трясет плакатами, а пассионисты даже не думают сдавать свою позицию у почтового ящика. Просто взволнованных верующих, желающих исцелиться или получить благословение, даже не счесть.

Благодаря многолюдью Иэну удается, не привлекая к себе внимания, пробраться к своим сотрудникам. Джеймса поблизости не видно. Помощники выстраиваются перед Иэном в ряд, но он их прогоняет:

– Не сейчас. Дайте дух перевести.

Войдя в свой дом на колесах, он, вместо того чтобы отдыхать, расхаживает из угла в угол. Когда до него, как волна, доходит возникшее за окнами оживление, он выглядывает и издалека наблюдает за Мэрайей и Верой, вылезающими из машины.

Даже на расстоянии заметно, до какой степени Мэрайя потрясена. Она торопливо ведет дочку в дом, пытаясь собственным телом заслонить ее от взглядов. Но разве заслонишь ребенка от рева толпы, которая дожидалась его целую неделю?! Быстро передав Веру Милли, Мэрайя разворачивается и вместе с какой-то женщиной, наверное с адвокатом, садится в джип.

Иэн пробивается вперед, расталкивая людей, тянущих руки к внедорожнику, притормозившему перед выездом на шоссе. Полиция заставляет толпу отступить, машина двигается дальше. Иэн не сводит глаз с окна, за которым сидит Мэрайя, надеясь, что она ответит на его взгляд. И она отвечает. Он ободряюще улыбается ей. Она сначала вытягивает шею, а потом поворачивается и, словно пытаясь дотронуться до Иэна, подносит пальцы к стеклу удаляющегося джипа.

Книга вторая




Новый Завет
Глава 10




Когда любовь пресыщена и тает,



То внешний церемониал ей нужен.



Уверток нет в прямой и честной вере…





У. Шекспир. Юлий Цезарь. Акт IV, сцена 2^[24]



27 октября 1999 года

Мэрайя стоит рядом с Джоан в центре кабинета судьи, боясь сделать неверное движение. Ее смущает то, что на ней легинсы и мешковатый джемпер, в то время как на Джоан деловой костюм оливкового цвета, а Колин и его адвокат в костюмах от Армани. Мэрайя стоит прямо, как кол проглотила, словно решение судьи относительно опеки над ребенком может зависеть от прямизны ее осанки.

Колин шепотом окликает бывшую жену, но адвокат одергивает его. Судья за своим столом что-то старательно пишет, и, хотя встреча была назначена на три часа, а сейчас четвертый, ни Джоан, ни авдокат Колина не решаются его побеспокоить. Мэрайя замечает у него наушники наподобие тех, какими пользуются дикторы новостей, – крошечные змейки, заползающие в ушные раковины. Наконец он вытаскивает их, предварительно нажав на что-то под столом, и обращается к адвокату Колина, которого Мэрайя, кажется, видела в региональных новостях.

– Итак, мистер Мец, что вы хотите сообщить?

Адвокат жеманно поправляет галстук. Хорек, думает Мэрайя.

– Ваша честь, это вопрос жизни и смерти. Мэрайя Уайт подвергает ребенка моего клиента опасности. – При этих словах по лицу и шее Мэрайи разливается краска, а адвокат продолжает: – Ваша честь, мой клиент совсем недавно узнал о том, что жизнь его дочери превращена в цирк и что она подвергается постоянной физической угрозе. Поскольку сам он в состоянии обеспечить девочке безопасность, то считает необходимым забрать ребенка из дома матери. Мы не случайно просили о проведении слушания в одностороннем порядке. Мы уверены, что вы решите передать моему клиенту полную опеку. Кроме того, мы считаем, что во избежание причинения девочке непоправимого вреда ее нужно забрать немедленно.

Сжав губы, судья Ротботтэм выдерживает небольшую паузу, после чего произносит:

– Шесть недель назад ваш клиент законным путем передал опеку своей бывшей жене. Следовательно, тогда он не считал, что она подвергает ребенка опасности. С тех пор, насколько я могу судить, изменилось только одно: к девочке проявляет внимание пресса. В чем здесь угроза для жизни?

– Кроме того, что на дочь моего клиента ежедневно оказывается психологическое давление, она еще и была госпитализирована с серьезной травмой рук.

– С травмой?! – взрывается Джоан. – Ваша честь, нет совершенно никаких медицинских доказательств того, что раны на ладонях Веры – следствие травмы. Ни один из докторов, ее осматривавших, не сделал такого вывода. Но есть другой момент, о котором вы, я уверена, наслышаны, а мистер Мец ради собственного удобства предпочитает умалчивать: это чудеса, предположительно совершаемые девочкой, и ее разговоры с Богом. Что же касается журналистов, то их появление никоим образом не связано с моей клиенткой. Она делает абсолютно все возможное, чтобы обеспечить дочери нормальную жизнь в этой ситуации. Заявление мистера Меца об опасности, якобы угрожающей Вере, – это не что иное, как почти неприкрытая попытка сделать из безнадежного дела эффектный спектакль и самому в нем поучаствовать.

Мэрайя не может отвести взгляд от Джоан. Она и не знала, что эта женщина умеет говорить так пространно и так внушительно.

– Театральные монологи вы, миз Стэндиш, тоже любите, – фыркает судья Ротботтэм.

Мец сдвигается на краешек стула и принимает позу питбуля, готового броситься в бой:

– Ваша честь, как бы миз Стэндиш это ни отрицала, ребенок действительно в опасности. Три месяца назад, когда мой клиент покинул семью, его дочь была вполне гармонично развитой семилетней девочкой. Сейчас она страдает от психотических галлюцинаций и серьезных физических ран. Я призываю вас в интересах безопасности ребенка назначить моего клиента временным опекуном до суда.

Даже не глядя на Меца, Джоан говорит судье:

– Ваша честь, развод родителей был для Веры Уайт достаточно тяжелым потрясением. В последний раз она видела отца полураздетым в обществе чужой женщины.

– Прошу прощения! – багровеет Мец.

– У меня – не нужно. Где Вере Уайт категорически нельзя находиться, так это в доме ее отца. Ваша честь, пожалуйста, позвольте ей остаться с моей клиенткой.

Судья Ротботтэм берет наушники и принимается усердно закручивать провода в морской узел.

– Полагаю, на сегодня достаточно. Никакой непосредственной опасности для ребенка я не вижу, мистер Мец. Судебное разбирательство по вопросу опеки состоится через пять недель. Думаю, этого времени вам хватит?

– Чем раньше, тем лучше, Ваша честь, – говорит Мец. – Для Веры.

Даже не отрывая глаз от своего ежедневника, судья продолжает:

– Вашему клиенту, Мец, а также вашей клиентке, Стэндиш, и их ребенку я назначаю визит к психиатру, доктору Орлицу, для оценки психического здоровья. Вы, конечно, вольны обращаться и к своим врачам, но это назначение имеет силу судебного решения, следовательно, встреча с доктором Орлицем для вас обязательна. Пока длится тяжба, обязанности опекуна будет исполнять Кензи ван дер Ховен. Вы должны предоставлять ей любую необходимую информацию. Если против ее кандидатуры есть возражения, прошу озвучить их сейчас.

– Она адекватная, – шепчет Джоан Мэрайе.

Мец чувствует на себе взгляд клиента и пожимает плечами. В юридических кругах Манчестера он знает всех, а здесь, в Нью-Ханаане… Он даже не может быть уверен, что эта Кензи ван дер Кто-то-Там не сестра Джоан Стэндиш.

– У нас нет возражений, Ваша честь, – объявляет он громко и твердо.

– У нас тоже, – говорит Джоан.

– Превосходно! Заседание состоится третьего декабря, в пятницу.

Мец пролистывает свой ежедневник:

– У меня наложение. Я беру письменные показания под присягой у мальчика, чьи родители разводятся.

– Вы предполагаете, мистер Мец, что эта информация должна произвести на меня впечатление? – спрашивает судья Ротботтэм. – Вынужден вас разочаровать. Подыщите себе замену. Присутствовать на этом заседании в ваших интересах.

– Я приду, – соглашается Мец, закрывая ежедневник в кожаном переплете.

– Джоан?

– У меня никаких наложений нет.

– Вот и отлично. Буду с нетерпением ждать нашей новой встречи, – говорит судья, опять затыкая уши наушниками.





Подъезжая к дому Мэрайи, Джоан дотрагивается до ее плеча:

– Помните, что я вам сказала. Это не конец света.

Мэрайя улыбается, но только губами, а не глазами:

– Спасибо вам. За все. – Она складывает руки на коленях. – Вы меня поразили.

– Да вы еще ничего не видели! – смеется Джоан. – За это дело я бы и бесплатно взялась, только чтобы дать отпор Малкольму Мецу. Теперь идите домой и поиграйте с дочкой.

Кивнув, Мэрайя выходит из джипа и тут же съеживается под градом вопросов, которыми издалека забрасывают ее репортеры. Толпа каких-то женщин держит огромный плакат с портретом Веры. Чувствуя себя хрупкой, как карамельная паутинка, Мэрайя собирается с силами и, ни на кого не глядя, поднимается по ступенькам крыльца. Едва она переступает порог, мама и Вера выбегают ей навстречу. Изучающе посмотрев Мэрайе в лицо, Милли говорит внучке:

– Детка, я оставила очки на подлокотнике дивана. Принеси, пожалуйста.

Как только девочка оказывается за пределами слышимости, Милли подходит к дочери поближе и спрашивает:

– Ну как?

– Суд через пять недель.

– Вот сукин сын! Говорила я тебе…

– Ма, не надо сейчас, ладно? – прерывает ее Мэрайя и, сев на ступеньки лестницы, трет руками лицо. – Дело не в Колине.

– Дело и не в тебе, Мэрайя, но через пять недель, помяни мое слово, окажется, что в тебе.

– Это еще почему?

– Твоя ахиллесова пята, к сожалению, очень уж удобная мишень. Колин и его крутой адвокат обязательно в нее выстрелят.

– Джоан сумеет им ответить, – возражает Мэрайя, понимая, что пытается успокоить не столько мать, сколько себя.

Какой суд отдаст предпочтение ей? Может, Колин прав? Это действительно она во всем виновата? Может, воспитывая Веру, она принимала какие-то ошибочные решения? Возможно, для того чтобы с девочкой случилось все это, было достаточно одного неправильного выбора, одного эгоистичного поступка, одного неосторожного слова, укоренившегося в детском воображении. Между прочим, Колин иногда небеспочвенно сомневался в здравомыслии Мэрайи.

– Ну вот! – ворчит Милли, заставляя дочь встать. – Этого еще не хватало! Иди-ка наверх и сотри с лица это выражение.

– Ты о чем?

– Прими душ, проветри голову. Я уже видела тебя такую. Сейчас ты не только в том, что ты хорошая мать, начнешь сомневаться, но и в том, кому Бог больше разума дал – тебе или какой-нибудь букашке. Не знаю, каким образом Колину это удается, но в твоих мозгах он хозяйничает, как Свенгали^[25].

Когда Мэрайя, подталкиваемая матерью, начинает подниматься по лестнице, возвращается Вера с бабушкиными очками.

– Вот спасибо! – говорит Милли. – Пойдем поищем воскресные комиксы.

Зная, что дочка наблюдает за каждым ее шагом, Мэрайя улыбается. Она старательно отгоняет от себя мысли, которые не дают ей покоя: что Джоан скажет в суде? Как Ротботтэм истолкует их с Верой бегство в Канзас-Сити? Что скажет и как теперь поведет себя Иэн? Раздевшись, Мэрайя включает воду в душе, и ванная быстро наполняется белым паром. Но, даже стоя под тяжелыми горячими струями воды, Мэрайя не перестает дрожать. Как человек, попавший в аварию и чудом избежавший смерти, она чувствует то испуг, то онемение. А вдруг через пять недель суд отнимет у нее дочь? Вдруг Колин в очередной раз добьется своего? Мэрайя опускается на скользкий кафельный пол и, крепко обхватив себя за плечи, перестает сдерживать слезы.





Искупав и уложив Веру, Мэрайя идет в гостиную, где Милли, отодвинув краешек шторы, осторожно выглядывает в окно.

– Прямо ферма Ясгура!^[26] – бормочет она, услышав приближение дочери. – Ты только посмотри, сколько там, в поле, дрожащих огоньков! Что это – свечи?

– Зажигалки. А откуда ты знаешь про Вудсток?

Милли с улыбкой оборачивается:

– Твоя мать не так уж и невежественна. – Она берет руку дочери и сжимает ее. – Полегчало тебе?

Такое милое безыскусное проявление заботы едва не заставляет Мэрайю снова расплакаться. Милли усаживает ее на диван, и она кладет голову на материнские колени. Когда мама начинает убирать ей волосы со лба, Мэрайя чувствует, как напряжение ослабевает и некоторые проблемы отходят на второй план.

– Я бы не сказала, что мне лучше. Просто я почти ничего не ощущаю.

– Вера, по-моему, держится хорошо, – говорит Милли, продолжая гладить дочь по голове.

– Она, наверное, не понимает, что происходит.

Пару секунд помолчав, Милли отвечает:

– Не она одна.

Мэрайя поднимается, залившись краской:

– Что ты имеешь в виду?

– Когда ты собираешься мне все рассказать?

– Я уже рассказала тебе все, что было у судьи.

Милли заправляет Мэрайе за ухо прядь волос:

– Знаешь, у тебя сейчас точь-в-точь такой же вид, как в тот раз, когда ты гуляла с Билли Флаэрти и вернулась на два часа позже положенного.

– У нас шину спустило. Я же тебе объясняла это почти двадцать лет назад!

– А я тебе до сих пор не верю. Господи! Помню, сижу я на кровати, смотрю на часы и думаю: «И чего только Мэрайя нашла в этом угрюмом мальчике?»

– Ему было шестнадцать лет. Его родители разводились. Отец пил. Парню нужно было с кем-то поговорить.

– Забавно, – продолжает Милли, не обратив никакого внимания на ответ дочери, – что позавчера я опять лежала, смотрела на часы и думала: «Какого черта Мэрайя поселилась у Иэна Флетчера?» А теперь ты возвращаешься домой, и лицо у тебя точно такое же, как тогда.

– Нормальное у меня лицо! – фыркает Мэрайя и отворачивается.

– У тебя лицо, которое говорит: «Уже слишком поздно меня удерживать». – Дождавшись, когда дочь опять к ней повернется – Мэрайя делает это медленно и очень сдержанно, – Милли мягко говорит: – Ну и каково было падать?

Мэрайя застывает, поняв, что ее мать наделена даром ясновидения в той же мере, что и она сама. Сколько раз она просыпалась среди ночи за долю секунды до Вериного крика в темноте! Сколько раз, только взглянув на лицо дочери, понимала, что та говорит неправду! Все это идет в комплекте с материнством. Нравится вам это или нет, у вас вырабатывается шестое чувство в отношении ваших детей, и вы начинаете нутром ощущать их радости и их огорчения. Когда кто-нибудь причиняет им боль, вы тоже получаете удар в сердце.

– Падала я быстро, – вздыхает Мэрайя. – И с открытыми глазами.

Милли раскрывает руки. Дочь прижимается к ней, находя то утешение и ни с чем не сравнимое облегчение, которое находила в детстве. Мэрайя рассказывает матери о том, как думала, будто Иэн выследил их с Верой, хотя на самом деле он никого не выслеживал. О том, что он не такой человек, каким предпочитает казаться. О том, как, отправив Веру спать, они сидели на крыльце: иногда разговаривали, а иногда просто позволяли ночи ложиться им на плечи. О брате Иэна Мэрайя молчит. И о кратковременном чуде, которое Вера, может быть, сотворила, а может быть, и нет. Ничего не говорит о жаре, наполнявшем все ее тело, когда оно было прижато к телу Иэна. И о том, что даже во сне он держал ее за руку, как будто боялся упустить.

К счастью, Милли не смотрит удивленно и не спрашивает, одного ли и того же Иэна Флетчера они имеют в виду. Только обнимает Мэрайю, готовая выслушать столько, сколько та посчитает нужным рассказать.

– Если это между вами произошло, то как теперь обстоят дела? – осторожно спрашивает она.

Через полупрозрачные занавески Мэрайя смотрит на огоньки, привлекшие внимание Милли, и грустно улыбается:

– Пока он там, а я здесь, дела обстоят так же, как и раньше.





Иногда среди ночи Вере кажется, будто она слышит, как у нее под кроватью кто-то ползает: змея, морское чудище, вынырнувшее из воды, или крысы с крошечными кривыми лапками. Ей хочется сбросить одеяло и побежать к маме, но для этого нужно наступить на пол, а значит, мерзкое существо, кем бы оно ни было, может схватить ее за лодыжку своими многочисленными острыми зубами и сожрать, прежде чем она успеет выбраться в коридор.

Вот и сегодня Вера, проснувшись, вопит. Мама вбегает в комнату:

– Что случилось?

– Они меня кусают! Те, которые живут под кроватью! – кричит Вера, хотя странные темные силуэты уже превращаются в мебель, лампы и другие обычные вещи.

Она смотрит на свои кулачки, по-прежнему комкающие одеяло. Маленькие дырочки в ладонях все еще заклеены пластырем, но уже совсем не болят. И не кровоточат. Только чуть-чуть почесываются, как будто собака тычет в них мокрым носом.

– Все в порядке? – (Вера кивает.) – Тогда я, наверное, пойду.

Но Вера не хочет, чтобы мама уходила. Она хочет, чтобы мама осталась сидеть рядом и думала только о ней.

– Ой! – вскрикивает она, сжимая в кулачок левую руку.

Мама тут же оборачивается:

– Что? Что такое?

– Ручка болит, – врет Вера, – как будто ее колют большой острой иголкой.

– Здесь? – спрашивает мама, слегка нажимая на пластырь.

Вере совсем не больно. Скорее приятно.

– Да, – хнычет она. – Ой!

Мама ложится рядом с Верой, обнимает ее и, сама закрывая глаза, говорит:

– Постарайся уснуть.

Вера засыпает, улыбаясь.





28 октября 1999 года

Видимо, пока их с Верой не было, у мамы разыгрался зверский аппетит.

А как иначе объяснить исчезновение продуктов. Уезжая на неделю, она могла предположить, что испортятся фрукты и молоко, но в доме нет ни хлеба, ни даже арахисового масла.