– Конечно, нет, – согласилась Алиса. – Вряд ли такие найдутся.

– И останутся важные шишки на бобах, без своих капиталов, и даже шпынять будет некого. А знаешь, чем это кончится? Они просто подыщут какой-нибудь другой город, но на этот раз позаботятся, чтобы никто не сбежал. Они всегда выкрутятся. Таким, как они обязательно надо об кого-то ноги вытирать, иначе жизнь не мила.

– Наверное, там так здорово. В смысле, за городом, – мечтательно предположила Алиса. – Я имею в виду, вне города. Она думала о девушках, которые ушли за Кубышкой, и надеялась, что они бегают босиком по траве на солнышке и смеются. Приятно надеяться, что хоть кто-то радуется жизни, даже если у самой не получается.

Улицы слегка оживились, хоть и не так, как раньше («пока не было Бармаглота»), Алисе с Тесаком изредка встречались горожане, занятые своими темными делишками. Порядочные сидели дома. «Интересно, – думала Алиса, – где же сейчас Бармаглот, и что будет делать правительство, если он не оставит в городе ни единой живой души».

– Скорее всего, удерут на воздушном корабле, – пробормотала Алиса.

В детстве она считала министров самыми чудесными людьми на свете. Ведь на День дарения они преподносили всем детям подарки, гладили по головке и уверяли, что те вырастут достойными гражданами. Тогда Алиса не понимала, что им интересны только чистенькие, богатенькие детки из Нового города. Не понимала, что влиятельных людей интересует только власть, а не добрые дела.

Выбравшись из больницы, она узнала про этот мир так много, что иногда хотелось все это забыть. Меньше знаешь – крепче спишь, порой лучше не видеть изнанку этого мира.

Тесак то ли не расслышал, то ли не обратил внимания на ее бормотание. Он стремился к своей цели и не собирался отвлекаться на путаные размышления Алисы.

И вот они пришли.

Столько лет Кролик преследовал ее во сне, а проснувшись, она старалась о нем забыть, надеялась, что он просто плод ее воображения, и вот вернулась туда, где все это началось.

Вид был довольно невзрачный.

На поверхности даже не было строения, только ровный участок земли, к которому с улицы вниз вели каменные ступеньки, оканчивающиеся у двери с парой охранников самого серьезного вида.

Они не сдвинулись с места, словно им не было никакого дела до появившихся у лестницы Алисы и Тесака, но Алиса поняла, что их заметили.

– Ну конечно. Какой же это кролик без норы под землей, – сказала Алиса.

– Насколько я помню, так и есть, – согласился Тесак. – Там столько коридоров, закутков, запросто заблудишься.

– Да, похоже на то, – заметила Алиса и широко открыла глаза. – Тесак, я вспомнила. Вспомнила, как бежала по коридорам, натыкаясь на людей, меня хотели схватить, но я вырывалась и бежала дальше. Они не могли меня задержать, они были так ошарашены.

– Чем же? – спросил Тесак.

Алиса крепко зажмурилась и будто снова очутилась в прежнем теле той шестнадцатилетней девчонки.

«Она бежит, едва переводя дух, спотыкаясь от боли в ногах и между ними, с окровавленной щекой, чувствуя, как горячие капли стекают по шее на плечо и грудь. Бежит босиком, путаясь в изорванном подоле платья, но в руке сжимает нож, с наколотым на острие голубовато-зеленым глазом, тот самый нож, который он так неосторожно бросил рядом».

– У меня в руках был его глаз, – пояснила она, поднимая веки. – Все были потрясены, даже бывалые солдаты, к тому же я была вся в крови, в основном своей, но они-то этого не знали. У него много верных слуг, не то что у Моржа, ему служат не ради денег или возможности поиздеваться над другими, его любят, хоть и непонятно за что.

– Они его любили, поэтому кинулись к нему. И это тебя спасло, – сказал Тесак. – Они побежали узнать, жив ли он.

– У меня вся рука была в крови, и нож тоже, – медленно вспоминала Алиса. – Его нож, который всегда был при нем. Завидев этот нож, они решили, что хозяин умер.

«Он зажмуривается от удовольствия и запрокидывает голову.

Ее пальцы смыкаются на рукояти, обхватывают ее. Алиса ударяет его в спину, еще и еще, и вдруг под лезвием лопается что-то плотное и упругое. Взревев от боли, он вытаращивает глаза, и тут она вонзает лезвие в левый, а потом рвет на себя. Льется кровь, но он все еще лежит сверху. Она пинает его и брыкается, пока он не сползает с матраса, извиваясь и зажимая глазницу ладонью. Алиса скатывается с кровати на пол, но Кролик успевает полоснуть ее по лицу вторым ножом, припасенным за голенищем, ведь он даже не снял сапоги.

Она с трудом поднимается на ноги, крепко стиснув нож, чтобы не выронить, и под истошные вопли Кролика бросается прочь, навстречу бегущим к нему. Ее пытаются схватить, но она, вся скользкая от крови, вырывается и бежит, бежит, уворачиваясь, пригибаясь, ускользая, и наконец оказывается на улице, где за ней уже никто не гонится.

Но она все не останавливается, и встречные шарахаются в стороны, завидев ее безумное лицо, окровавленное платье и глаз на кончике ножа, что она сжимает в руке. Она бежит, пока не выдыхается, пока не добирается до границы Нового города, и бросает нож в реку. Вода вокруг него бурлит, вскипает, такая ядовитая, что и лезвие, и ручка, и глаз растворяются. И тут Алиса падает на берег и засыпает».

– Теперь ты все вспомнила, – сказал Тесак, и это был не вопрос.

– Да, – согласилась она. У нее уже не осталось слез оплакивать того ребенка, каким она была раньше. – Примерно этого и следовало ожидать. Кроме моего побега. Вот этого не ожидал никто.

Дверь внизу открылась, и на пороге появилась женщина. Она что-то тихо сказала солдатам, и те скрылись внутри. В таком заведении Алиса ожидала встретить женщин совсем другого сорта, вроде тех, что танцевали перед улюлюкающими завсегдатаями в притоне Гусеницы. А эта была сгорбленная от старости или жизненных тягот, со свинцово-серыми волосами, как глаза у Тесака, в серой шали поверх серого платья, она семенила мелкими шажками. Всем своим видом она напоминала здоровенную мышь. И тут она уставилась на Алису, сверкнув глазами на узком, изрытом морщинами лице.

– Дор? – ахнула Алиса.

Уж чего только она не насмотрелась за это время, но такого не ожидала.

От ее подружки, юной и прекрасной подружки не осталось и следа. Им обеим было по двадцать шесть, но Дор выглядела, как изможденная старуха с узловатыми пальцами и торчащими венами.

– Он знал, что ты вернешься. Он ждет. Утром проснулся и говорит, мол, сегодня Алиса вернется, – сказала Дор. Ее голос был старческим, и в нем слышалась горечь. – Вечно «моя Алиса», даже после того, что ты с ним сделала.

Алиса медленно спустилась по ступенькам. Кепку она потеряла, куртку тоже, и со своим маленьким ножиком, торчащим из-за пояса, выглядела как есть, уже не маскируясь под парня – высоченной коротко стриженой девушкой со шрамом на лице. Она возвышалась над Дор, испепеляющей глазами свою давнюю подругу.

– Какое ты имеешь право на меня сердиться? – возмутилась Алиса. – Ты, которая пыталась продать меня, словно собственность? Ты, готовая скормить меня живьем чудовищу, которому понадобилась моя магия?

– Ты бросила меня здесь, – сказала Дор. – Сама сбежала, а меня бросила.

– А ты бы хотела наоборот, – сказала Алиса.

Ей было не жаль подругу. Она вспоминала, как в детстве они с Дор играли, как, тихонько хихикая, прятались в кустах маминых роз. Эта девчонка все время была рядом, но Алиса не заметила в ней перемен. Возмездием стала та самая судьба, которую она готовила Алисе. Хотелось узнать только одно.

– Почему?

– Прошло столько времени, а тебе больше нечего сказать? – заметила Дор. – Где же твой гнев?

– Я не сержусь на тебя, – ответила Алиса. – Я просто хочу узнать почему.

Она и впрямь не сердилась. Дор уже получила по заслугам, и добавить Алисе было нечего.

– «Почему» – это детский вопрос, а мы уже давно не девчонки, – ответила Дор и отвернулась. – Он ждет.

За дверью тянулся длинный и широкий коридор. Вдоль стен по стойке «смирно» выстроились вооруженные солдаты Кролика – с ножами, мечами, топорами – пожирая Алису свирепыми взглядами. Они ее ненавидели, люто ненавидели за то, что она сделала с их хозяином.

Дор позаботилась о том, чтобы они знали, кто такая Алиса, и она, в свою очередь, не сомневалась, что во второй раз сбежать из норы Кролика ей точно не дадут. Тесак же только ухмыльнулся, заметив, как солдатам не терпится их прикончить.

Дор, семенящая впереди, замедлила шаг. Алиса ожидала, что их заведут вглубь логова Кролика, в тот самый лабиринт, где она когда-то чуть не застряла. Но Дор проводила их до конца основной галереи к огромным резным воротам, как в королевском дворце, за которыми оказался сам Кролик. И опять он оказался не таким, как ожидала Алиса.

Она помнила крепкого, энергичного человека с сильными грубыми руками, а этот и при всем желании не смог бы ее обидеть. Его левый глаз был прикрыт замысловатой золотистой повязкой, расшитой изумрудами и рубинами. От былой стати остались одни воспоминания, все тело усохло, и этого было не скрыть даже роскошным шелковым халатом. Он сидел посреди комнаты в кресле («как на троне»). Он явно не мог самостоятельно встать, и скорее всего, это было ее рук дело. Ударив его ножом в спину, она что-то там повредила, причем необратимо. У него и в самом деле оказались длинные белые уши под цвет волос на голове, на тыльной стороне рук тоже рос белый пушок.

– Алиса, моя Алиса, – сказал он.

(«Милая Алиса»). Даже голос его изменился. На густо напудренном лице, белом под стать ушам и волосам, сверкал единственный голубовато-зеленый глаз. И это искалеченное сморщенное существо являлось ей в кошмарных снах?

В запертой комнате были лишь они вчетвером, кресло посередине да голые стены и пол цвета свежевыпавшего снега.

– Наконец ты ко мне вернулась, – сказал Кролик. – А кого это ты с собой привела? Николаса?

– Что с твоими ушами? – спросил Тесак, не сводя с них глаз. – Раньше они такими не были.

– Чеширский позабавился со своими зельями, – проворчал Кролик. – Мол, чтобы образ соответствовал имени.

По его голосу Алиса догадалась, что он не находил это столь забавным, как Чеширский.

– Где Дженни? – спросил Тесак.

– Я ожидал, что ты захочешь о ней поговорить, – хитро взглянул на него Кролик.

– Ты нарушил обещание, – сказал Тесак.

– Я ничего не обещал, – ответил Кролик.

– Обещал, – отрезал Тесак тоном, не допускавшим возражений. – А ну выкладывай, куда ты ее отправил.

– О ее красоте ходят легенды, – мечтательно сказал Кролик. – Я часто слышал от своего друга с Востока, у нее множество поклонников.

– Говори, как его зовут, – потребовал Тесак.

– Нет, пожалуй, это лишнее, – ответил Кролик. – А вот ее имя скажу. Они зовут ее Сейхар, что означает самый темный час перед рассветом, ибо волосы ее чернее ночи, а взгляд холоднее лунного света.

– Ее зовут Дженни, – сказал Тесак.

– Больше нет. Эх, сейчас бы выпить чаю с пирожными, вот было бы здорово, да, Алиса? Устроить чаепитие, как в старые добрые времена.

Кролик своими замашками походил на дедушку, которого блудные внучата навестили после долгой разлуки. Он протянул руки к нахмурившейся Алисе.

– Кажется, ты не понял, зачем мы пришли, – заметила она.

– Ну почему же, хотите меня прикончить, разве не так? – ответил Кролик, сверкнув глазом. – Отомстить за то, что с тобой сделали. Даже не сомневаюсь, Николас все исполнит в лучшем виде, ему в этом деле равных нет.

Алиса удивленно уставилась на Кролика, потом взглянула на Дор, стоящую рядом с ним на коленях, склонив голову, будто в молитве.

– Ты хочешь, чтобы я тебя убила, – медленно сказала Алиса. – Больше никто за это не берется, вот ты меня и дожидаешься.

– Я ожидал, что ты ворвешься с мечом в руке, вся в золоте развевающихся волос, как ангел-мститель, – признался Кролик. – А ты, оказывается, совсем отощала, и ни прекрасных волос, ни даже меча у тебя с собой нет.

– Откуда у меня возьмется меч? – поинтересовалась Алиса.

– Ты девица предприимчивая, – заметил Кролик. – Чего захочешь, добьешься. Хотя и ножик твой вполне сойдет, – заметил Кролик.

Он откинул голову назад и показал на горло, припудренное, как и лицо. Алиса подошла к Кролику, не доставая ножа из-за пояса. Он за ней подглядывал чуть приоткрытым глазом. Протянув руку, она провела пальцами по его щеке и стерла с нее пудру. Вся кожа была в черных прожилках вен, словно потрескавшийся мрамор. Пальцы как огнем обожгло, и Алиса отшатнулась, не в силах отвести взгляд.

– Да, – зарычал Кролик, и его лицо перекосилось от гнева. – Видишь, что ты со мной сделала? Полюбуйся, что ты натворила? Бросила полумертвого калеку, не оставив ему ни крупицы магии. Ну давай, доводи начатое до конца.

– Магии? – переспросила Алиса. – Я отняла у тебя магию?

– Конечно ты, глупая девчонка, – огрызнулся он. – Тот нож, который ты украла, сделал волшебник, и он отнимает силу у других. Столько лет я скрывал свою слабость от остальных, но теперь-то можно не притворяться. Больше ни у кого духу не хватит меня освободить.

– Этой милости ты не заслужил, – пробормотала Алиса, едва слыша собственный голос.

В ушах гремело: «Тот нож, который ты украла, сделал волшебник».

– Нож… Тесак, нож!

Тесак не выпускал топора, готовый его метнуть, если Кролик только шевельнется, пока Алиса рядом с ним.

– Какой нож?

– Нож против Бармаглота, – пояснила она. – Нож волшебника.

Тесак переводил глаза с Алисы на Кролика.

– Это тот самый нож, которым ты выколола ему глаз?

Она кивнула.

– И что с ним?

– Я выкинула его в реку, – призналась она. – Он растворился.

Кролик уставился на нее.

– Ты выбросила бесценный артефакт волшебника в вонючую реку?

– Да, – сказала Алиса. – А теперь Бармаглот беснуется в городе, и лишь только клинок мог его остановить.

Кролик снова запрокинул голову и зашелся безрадостным смехом.

– Тогда не имеет значения, смилуешься ты или нет, ибо мы все мертвы.

Страх обуял Алису, словно тень Бармаглота. Пока была надежда на клинок, можно было не бояться. Но теперь надежды рухнули, растворились в реке десять лет назад, и никто об этом не догадывался, даже сам Бармаглот.

– Как же он не заметил, что часть его магии уничтожена? – спросила Алиса.

– Кстати, и я? – удивился Кролик. – В том клинке была заключена и моя сила, а я так и не почувствовал ее потери.

Он прищурился и уставился на Алису уцелевшим глазом.

– А может, магии в том клинке и не было, – предположил он, расплывшись в широкой коварной улыбке. – Может, она перешла к тому, кто им воспользовался.

Алиса заметила вспыхнувшую в нем надежду, угрозу, желание вернуть себе украденное.

– Дор, – позвал он. – Приведи-ка сюда Самуэля и Гидеона.

Дор медленно встала, будто во сне, и приблизилась к Кролику, склонив голову, почти касаясь его лица.

– Думаешь, сможешь вернуть свою магию? – спросила Дор.

– Да, – ответил Кролик.

Алиса подумала, что он много на себя берет. Дор и до двери дойти не успеет, как Тесак ей голову проломит.

– Если так, то на что я буду тебе нужна? – спокойно и бесстрастно спросила она.

– Ты всегда будешь мне нужна, Дор, моя маленькая соня, – ответил Кролик. – Ты заботилась обо мне все эти годы, хранила мою тайну. Вот верну могущество и тебя вознагражу.

Почуяв вкус магии, он даже слюни пустил. Алиса понимала, что сейчас он наобещает все что угодно. Дор тоже это знала. Она его поцеловала и обвила руками шею. «Нет, – подумала Алиса. – Не обвила. Сдавила».

Когда-то давным-давно Дор не удалось бы обхватить его шею своими ручонками, но теперь они оказались в самый раз, и сама она стала сильнее Кролика. Гораздо сильнее.

Он выпучил глаз, молотя руками по подлокотникам. Алиса не видела лица Дор, только руки, побелевшие от напряжения. Покончив с этим, она повернулась к Тесаку и Алисе. В ее глазах не было ни грусти, ни облегчения, только ожидание.

– Прощай, Дор, – сказала Алиса.

– Прощай, Алиса, – ответила она.

Тесак взмахнул топором.

Глава восемнадцатая

Голова Дор покатилась по полу. И вдруг земля задрожала, стены покрылись трещинами, из коридора послышались встревоженные крики.

– Это что, как у Гусеницы? – спросила Алиса. – После смерти Кролика его нора тоже обвалится?

Тесак покачал головой.

– Ты что, забыла? У него же не осталось магии. Это что-то другое.

– Бармаглот идет, – испугалась Алиса. – Тесак, как же мы без клинка? Его ведь уже не вернуть.

– А зачем он нам, – сказал Тесак, схватил ее за руку и потащил к двери.

– Ты о чем? – удивилась она.

Дрожь стихла, будто гигантская тварь остановилась, возможно, пожирая добычу.

– Вся магия перешла к тебе, Кролик же сказал, – заявил Тесак.

– Кролик тут много чего наплел, – возразила Алиса. – Вот только не сказал, как найти Дженни.

Об этом Алиса жалела почти так же, как о своей роковой ошибке – выброшенном клинке. Только Кролик знал о судьбе Дженни, а теперь его нет.

– Он рассказал достаточно. Ее увезли на Восток, она легендарная красавица, зовут ее теперь Сейхар. Для начала вполне достаточно.

Восток, таинственный край пустынь, джиннов, волшебных ламп и ковров-самолетов. Какая-то несбыточная мечта, туда им никогда не попасть, ведь на пути вечно будет маячить тень Бармаглота.

– А как мы туда доберемся? – спросила Алиса, умолчав о том, что Дженни уже совсем не ребенок, и пусть даже они ее отыщут, вдруг она не пожелает встречаться с отцом.

– Ну вот, опять, – вздохнул Тесак. – Алиса, тебе просто не хватает веры. Всегда не хватало.

Что правда, то правда. Тесак всегда верил, что они вырвутся из больницы. Готовился к этому дню. Алиса никогда не загадывала наперед, жила лишь настоящим. Может, поэтому Дор так легко удалось заманить ее к Кролику.

– Ты вроде понимаешь, что волшебница, но до сих пор по-настоящему не веришь, – продолжал Тесак. – Уже и я тебе говорил, и Бесс, и Нелл, и Гусеница подтвердил, а Морж вообще собирался сожрать аж десять лет назад, чтобы заполучить твою силу. А ты все не веришь, все сомневаешься.

– Ты знала историю Чеширского про доброго волшебника и его пропащего друга. Ты подожгла розы и прогнала Бармаглота. И вообще, мы с тобой познакомились у той мышиной норы только из-за того, что Дор с самого детства знала, что ты волшебница, потому и продала Кролику. Значит, дар проявлялся еще тогда, просто ты не помнишь.

– По-твоему, ни родители, ни я сама не заметили бы, что я волшебница? – закричала Алиса.

«Мама, испуганная, с широко раскрытыми глазами, дергает Алису за руку. Первый погожий весенний денек, Алисе лет пять или шесть, и она играет в саду. Ей хочется полюбоваться на бабочек, но бабочки появляются гораздо позже. Алиса кружится, думая о прекрасных бабочках, розовых, желтых, синих, зеленых и фиолетовых. Она желает, чтобы все весенние бутоны на деревьях превратились в бабочек, и вдруг повсюду появляются бабочки. Они щекочут ей крылышками уши, касаются ресниц, и она заливается звонким смехом, не в силах остановиться, пока из дома не выскакивает мама и не хватает ее за руку.

«Алиса, что ты натворила?»

«Ничего!» Она действительно ничего не сделала, только танцевала, а потом появились бабочки.

«Что же ты натворила!» – восклицает мама с таким отчаянием и страхом, какого Алиса еще не видела.

«Я просто пожелала, – оправдывается она. – Пожелала, чтобы были бабочки, и они появились. Желание сбылось».

«Алиса, – строго говорит мама, отворачиваясь от бабочек, словно ее тошнит от одного их вида. – Когда чего-то желаешь, будь очень осторожна. Вдруг кто-нибудь подсмотрит».

«Потому что желание – это секрет, – догадывается Алиса. – И если загадать вслух, оно не сбудется».

«Да, дорогая, – говорит мама и крепко ее обнимает. – Никогда не загадывай вслух, а днем – даже про себя. Только вечером перед сном. Вот тогда загадывай».

– Почему же она мне ничего не рассказала? – спросила Алиса. – Почему? Зачем было скрывать, что я особенная, не такая как все?

– Ей не хотелось, чтобы ты привлекала внимание, – пояснил Тесак. – Это ведь она тебе рассказала в детстве легенду о волшебниках. Скорее всего, она и сама была волшебницей, но научилась это скрывать.

Трудно было представить ее красивую добропорядочную мать волшебницей. Невозможно поверить, что, обладая таким даром, она подавляла его в себе и пыталась искоренить в собственном ребенке.

Земля содрогнулась вновь, и из коридора донесся леденящий душу рев. Наверное, так мог реветь какой-нибудь дракон, несущий погибель на своих крыльях.

– Как же с ним справиться? – вздохнула она. – Чеширский говорил, что сразить Бармаглота может только этот клинок. Даже если во мне столько магии, я все равно не умею ей пользоваться. Делать пассы? Произносить заклинания? Так я не умею. И заклинаний не знаю.

«Желания сбываются».

Алиса не разобрала, то ли эти слова прозвучали у нее в голове, то ли их нашептывал ветер. Тесак нахмурился, наверное, тоже расслышал.

– Чеширский? – позвала Алиса.

«Загадай желание».

– В детстве мама велела загадывать желания только вечером, – вспомнила Алиса. – В ту ночь, когда мы убежали из больницы, мне снился пожар. Тес, кажется, это я освободила Бармаглота.

– Так ведь и нас тоже, – заметил Тесак.

«По улице течет река крови, и нет числа безжизненным телам»

– Неужели вся эта пролитая кровь на моей совести? Во всем виновата я?

– Рано или поздно он бы вырвался. Я чувствовал, как он набирается сил. Алиса не казни себя за его злодеяния, или за выбор, что он сделал, когда был человеком.

– Я могу отвечать только за себя, – сказала Алиса.

– Да. Конечно. А еще можешь исполнить то, что суждено. Уничтожь Бармаглота. И помни, ты не одна.

Алиса кивнула, и постаралась не поддаваться панике. Чеширский подсказал, что надо только загадать желание. Но что? Пожелать, чтобы Бармаглот превратился в бабочку, как те весенние набухшие почки?

А если пожелать, чтобы Бармаглот растворился в воздухе, как облачко дыма, сбудется или нет? Вряд ли. Даже лишившись частицы своей магии, он все равно оставался волшебником. Может просто схватить их и сожрать, и пикнуть не успеешь.

Выглянув в коридор и обнаружив шеренги верных солдат на прежнем месте, Алиса вздохнула. Она про них совсем забыла. Теперь ее заботил только Бармаглот, а на эти глупости времени не было.

Тесак поднял топор, собираясь прорубать им дорогу сквозь строй пешек Кролика, но Алиса покачала головой. Ей захотелось сначала кое-что попробовать.

– Желаю, чтобы они все заснули, – загадала она.

Солдаты все до единого рухнули как подкошенные, закрыв глаза, и тут же задремали.

– Пожалуй, их все равно придется прикончить, – предложил Тесак. – Они же верны Кролику. Проснутся, обнаружат, что мы сделали, и бросятся в погоню.

– Это не мы. Это Дор.

Путь от мотеля до полиции прошел в полном молчании, и, когда машина остановилась, все так же продолжали молчать. Старший полицейский вылез из автомобиля и молча сделал знак рукой, чтобы я следовал за ним. Я видел, как Уолтер вылезал из второй, машины. Нас провели через черную металлическую дверь вверх на один лестничный пролет и дальше по длинному коридору. Пол здесь был старый, докрашенный масляной краской, доски кое-где рассохлись и разошлись, в щели набилась грязь.

– Им-то откуда знать. Они увидят мертвых короля и королеву, а мы были последними, кто застал их живыми.

Пройдя половину коридора, мы остановились перед деревянной дверью, на которой не было таблички. Пожилой полицейский достал из кармана связку ключей и, найдя нужный, отпер дверь. Затем он махнул Уолтеру рукой:

– Нас уже не будет в городе, – сказала Алиса. – А может, окажемся в брюхе Бармаглота. Пускай себе ищут.

— Сюда!

Тесак потоптался на месте.

Уолтер вошел в комнату. Я направился было за ним, но пожилой полицейский остановил меня:

– Не люблю я оставлять недобитых врагов.

— Вам не сюда.

– Успеешь еще топором намахаться, – убеждала Алиса, почуяв, что у него на уме. – Про Бармаглота не забыл?

Он повел меня к следующей двери, а Джерри и другой полицейский остались с Уолтером. Пожилой полицейский отпер дверь и велел мне входить внутрь. Он закрыл за мной дверь снаружи и запер ее, таким образом, я оказался в заточении.

– А давай я просто… – начал Тесак.

– Нет.

Это была маленькая мрачная комната с вытоптанным голубым линолеумом. Единственное окно было забрано густой металлической сеткой снаружи и решеткой из металлических прутьев изнутри. С потолка свисала не защищенная абажуром электрическая лампочка, под ней находился обшарпанный письменный стол — главный предмет меблировки. У стола — деревянное кресло с деревянными же подлокотниками и зеленовато-желтая металлическая корзина для мусора. Помимо перечисленных выше предметов здесь было два деревянных стула, напольная латунная пепельница в одном углу и настенная вешалка в другом.

У выхода она помедлила, чтобы выбросить из головы все лишнее. Снаружи ее ждали.

Минуту я просто стоял, гадая, что будет дальше. Но время шло, а ничего не происходило. То ли стены были толстыми, то ли в участке было тихо; я не слышал ничего, кроме приглушенных шумов, доносившихся с улицы. Я огляделся по сторонам, и меня вдруг поразила страшная мысль, заставившая сердце болезненно сжаться. Я подумал о том, что сказал бы обо всем этом доктор Ридмен. Мысль о том, что я оказался здесь по воле этого благородного человека, показалась мне настолько дикой, что я громко рассмеялся, хотя ничего забавного во всем происходящем не было. Мне просто нужен был какой-то шок, чтобы мой мозг снова заработал, и воспоминание о докторе Ридмене было именно тем, что мне сейчас требовалось.

– Тес, ты чувствуешь его? Я – да. Словно огромная птица заволакивает крыльями все небо.

– Нет, – сказал Тесак. – Теперь он от меня скрывается.

Я вытащил сигареты, закурил и собрался было положить их обратно в карман, но потом решил сосчитать, сколько штук у меня осталось. Оказалось — восемь. Если я буду курить по две сигареты в час, их хватит на четыре часа. Но сколько меня здесь продержат — одному Богу известно.

Алиса отворила дверь и поднялась по ступенькам.

Обшарпанный стол приковывал мое внимание, и мне пришло в голову внимательно оглядеть стол — как знать, может, я сумею понять, для чего служит эта комната. Я обошел вокруг стола, выдвинул один за другим все ящики. Они были пусты, и только на дне их я заметил красные и синие пятна, те самые пятна, которые каким-то непостижимым образом появляются на дне каждого старого ящика всех письменных столов в мире. Следовательно, комната не использовалась для каких-то определенных целей. Ее держали долгие годы специально для меня.

На улице стоял человек среднего роста в черном одеянии, черной мантии и начищенных до блеска черных туфлях.

И все-таки, что я тут делаю? От потрясения, волнения и малодушного страха, вызванного видом направленного на меня оружия, я не успел раньше задать себе этот вопрос. Полицейские ворвались в номер, обыскали меня, порвали мой чемодан, испортили мои вещи. Потом привезли в полицейский участок и посадили под замок. Но я ничего не сделал. Ничего противозаконного, вообще ничего. Поэтому ничего подобного не должно было произойти. Так что же мне делать?

Алиса обернулась с нежным взглядом к Тесаку и погладила его по щеке.

– Ты не одна, Алиса, – повторил он.

Здесь есть дверь. Значит, надо к ней подойти и постучать, а когда кто-нибудь откликнется на мой стук, объяснить, что я ни в чем не повинен, и попросить объяснить мне, что, по мнению полиции, я совершил. Тогда все выяснится и мы с Уолтером сможем вернуться в мотель, а полиция извинится перед нами и возместит Уолтеру ущерб за сломанную пишущую машинку. А если они откажутся подчиниться логике, истине и здравому смыслу, я знаю, что я имею право на телефонный звонок, и я позвоню адвокату.

– Усни, пока все не закончится, – сказала она. – Спи, мотылек.

Я снова принялся вспоминать о том, что довелось слышать на лекциях и читать в учебниках, чтобы решить, как действовать сейчас. Правильно я намерен поступить? В результате я пришел к выводу, что мой жизненный опыт, увы, весьма скудный в вопросах, касающихся закона и полиции, и образование, на которое я затратил пятнадцать лет, убеждали меня в том, что в сложившейся ситуации мне ничего не остается, как стучать в дверь.

Он тут же обмяк, не выпуская из рук топора, но Алиса его подхватила и осторожно уложила на землю. Потом направилась к Бармаглоту, ровно дыша, со спокойным сердцем, как будто покинув собственное тело, ощущая необыкновенную легкость, словно во сне.

Тем не менее почему-то я этого не сделал. Видимо, я инстинктивно понял, что все полученные мною знания о законе — обман. Возможно, мои наставники из лучших побуждений старались не открывать мне глаза на самые грубые стороны реальной жизни. И в сущности, это был обман. Сейчас я ощущал полную беспомощность. Конституция, Билль о правах и все войны за демократию жили по соседству с Питером Пеном, потому что в мире, где существует эта мрачная комната с голубым линолеумом на полу, я так же беспомощен, беззащитен и обречен, как младенец, находящийся в одной колыбели с голодной крысой. Но зачем рассказывать младенцу о правосудии? Если вы не можете сказать правду, доктор Ридмен, почему бы вам не закрыть свой беззубый рот навсегда?

Он с любопытством следил за ней проницательным взглядом бездонных черных глаз, чернее темной ночи, без единого проблеска звезды или пламени свечи, чем-то напоминая Чеширского – тот тоже с особым пристрастием выпытывал у них каждую мелочь.

В душе у меня кипел гнев, инстинктивный гнев жертвы, гнев крепостного, чью жену увели в замок, гнев раба, чьего ребенка продали с аукциона другому хозяину, беспомощный немой гнев, который, как мне было ясно, я не осмелюсь проявить. Я сел на стол и курил, кляня себя и презирая за то, что не приспособлен к жизни в этих чертовых джунглях.

Она остановилась перед ним на расстоянии вытянутой руки и склонила голову набок.

Не знаю, как долго я так просидел. Я докурил свою третью сигарету, когда пришли они, но думаю, что я курил чаще чем две в час. Я не носил часов, потому что еще полтора года назад в них лопнула пружина.

– Не таким я тебя представляла.

– А каким же? – полюбопытствовал он.

\"Они” — это пожилой полицейский, Джерри и третий человек, который был с ними в мотеле, плюс еще один в штатском, которого я до этого не видел. В руках у него был блокнот для стенографирования и карандаш, и он сразу же уселся на стул в углу комнаты. Пожилой полицейский подошел к столу и приказал:

Алиса подняла руки над головой.

— Встать.

– Как-то побольше.

Я повиновался.

– Значит, почудовищней? Можно и так, если хочешь.

Она покачала головой.

— Выбросить сигарету! — продолжал он все тем же суровым тоном. — Туда! — И указал на напольную пепельницу. — И подобрать эти окурки с пола! У себя дома вы не стали бы бросать окурки на пол.

У меня на языке вертелся резкий ответ, но я сдержался и сделал все, что мне было ведено. Пожилой полицейский расположился в кресле за столом. Вид у него был недовольный и мрачный. Он сказал:

— Положите свой бумажник на стол и сядьте. — И он жестом указал на стул возле стола.

И снова я сделал все, как мне было сказано. Я сидел на стуле, Джерри и остальные стояли справа от меня, привалившись к стене, а я наблюдал, как пожилой роется в моем бумажнике.

— Пол Стендиш, — сказал он. Стенографист принялся писать. — Зачетная книжка студента Монекийского колледжа. Вы там учились?

— И до сих пор учусь, — уточнил я.

— Тогда что вы тут делаете?

— В Монекийском колледже мы полгода учимся, а полгода занимаемся практической работой по специальности.

— Какова ваша специализация?

— Экономика.

— М-м-м. Где ваш воинский билет?

— Я уже отслужил в армии. Три года.

— Вы были добровольцем?

— Совершенно верно.

— Наверное, вы слишком часто проявляете добрую волю. — Он закрыл мой бумажник и кинул его мне. Он упал на пол, и я встал, поднял его и убрал в карман.

— Когда-нибудь прежде попадали в переделку? — спросил он.

— Нет, сэр, — сказал я. Я не собирался говорить “сэр”, но это произошло непроизвольно. Я мысленно дал себе зарок не допускать подобных ляпов.

— Отлично. — Он повернулся в кресле и сказал:

— Расскажите нам подробно обо всем, чем вы занимались сегодня. В течение всего дня.

— Я встал около восьми. Мы поехали в закусочную “Сити Лайн” позавтракать около половины десятого. Потом мы ездили по городу, наверное до половины второго или двух. Потом мы поехали навестить мистера Чарлза Гамильтона, но его не оказалось дома. Мы побеседовали с его женой и договорились, что мистер Гамильтон заедет к нам в мотель около семи вечера, поэтому мы вернулись в мотель и стали его ждать.

— Когда вы приехали в мотель?

– Да мне без разницы, сойдет как есть.

— Точно не могу сказать. Наверное, что-нибудь в половине третьего, может, раньше.

– Ты держала тот клинок, которым меня ранили. Сразу почуял, когда ты меня прогнала.

— И все время оставались там?

– Я не нарочно, просто хотела, чтобы ты отпустил Тесака, – сказала Алиса.

— Около пяти я сходил за гамбургерами и кофе на обед.

– Тесака? Того, кому грезится кровь? – переспросил Бармаглот. – Да, он мне очень понравился. Его грезы не давали мне угаснуть, придавали силы. Пока ты рядом, приходится скрывать нашу с ним связь. Но когда ты сгинешь, он еще долго будет меня подпитывать и охранять мой сон. Мы с Тесаком родственные души.

— Как долго вы отсутствовали?

– Нет, – отрезала Алиса, отметая все сказанное.

– Ты вздумала меня остановить? – тихо засмеялся Бармаглот.

— Может быть, пятнадцать минут.

– Вы с Тесаком вовсе не родственные души, – возразила Алиса. – Да, он мечтает о крови, но не о крови невинных. Он гораздо человечней нас с тобой.

— А ваш партнер, этот Килли, он был в номере, когда вы вернулись?

– Если б ты только знала, как похожа на него, своего много раз «прапрадеда». Ну просто одно лицо, – Бармаглот описал рукой в воздухе перед ее носом круг. – Такая же скуластая. Сразу заметно. Глаза такие же голубые и холодные, как у него, и тот же презрительный взгляд.

— Да.

Его тон ничуть не изменился, но в голосе прорезался низкий угрожающий звериный рык.

— Выходил ли он куда-нибудь в течение всего этого времени?

– А как же иначе, – сказала Алиса, разглядывая его широко открытыми невинными глазами. – Ты ужасное чудовище, которому не место на белом свете.

— Нет, потому что он ждал прихода мистера Гамильтона.

– Да кто ты такая, чтобы решать, чему быть, а чему нет, – возмутился Бармаглот, и Алиса увидела на земле его тень, которая расползалась повсюду, где прошли они с Тесаком, охватывая весь город целиком. – Ты лишь малое дитя перед лицом мироздания, пылинка в океане галактик. Твоя магия против моей – ничтожная мелочь. Я познал самые сокровенные тайны земли, силы, которые тебе не понять.

— Откуда вы знаете Гамильтона?

– Что правда, то правда, – согласилась Алиса. – Тебя мне точно никогда не постичь.

— Я его не знаю.

Ей никогда не понять нужды обижать тех, кто никогда не обижал тебя, ненависти ради ненависти. Ей никогда не хотелось властвовать над другими силой страха. Нет, ей никогда не понять Бармаглота. И вдруг ее осенило, что ему ведь тоже никогда ее не понять. В этом тоже была ее сила, сила непостижимости великими и властными, что непременно ждут от нее такого же поведения, как у них самих.

— Откуда Килли его знает?

«Загадай желание».

— Он его тоже не знает. Мы просто...

– Дай мне руку, – попросила она, протягивая свою.

— Откуда вы знаете, что он его не знает?

Бармаглот подозрительно прищурился.

— Ну, мы просто...

– Так ты меня не проведешь, и не усыпишь, как своего дружка.

— Как долго вы знакомы с Килли?

– И не собираюсь, – честно заявила Алиса, потому что так и было.

— Всего пару дней.

– Да, уничтожить меня ты тоже не сможешь – моя магия сильнее твоей.

— Значит, он мог быть знаком с Гамильтоном годы, а вам об этом ничего не известно.

– Ну раз ты гораздо могущественнее меня, тебе нечего опасаться.

— Он бы упомянул об этом.

Тут Алиса заметила, что в глубине души он ее боится, потому что не может понять. Она стояла перед ним с ясным взглядом и чистой душой, без страха и слез. – Такие, как она, ему еще не попадались.

— Вы уверены?

Она дождалась, пока он подаст ей руку, и ощутила холод сильнее январского снега, словно у него под кожей собрано зло всего мира.

— Ну, конечно, я уверен.