Хэдли едва заставила себя заговорить:

– Я не лгу… – У неё перехватило дыхание – с такой силой её рванули и потащили через сад. – Пожалуйста! Стойте! – взмолилась она.

Тётя Максин встала как вкопанная и с лёгкостью подняла её над землёй.

– Ой, больно! – закричала Хэдли.

– Это, по-твоему, больно? – рычала тётя Максин. – Ты понятия не имеешь, что значит боль! – Она грубо отшвырнула девочку, и та беспомощно скорчилась на траве. – Здесь, в Гримм-хаусе, слушают старших! Здесь не говорят с посторонними. Здесь повинуются тётушкам. Понятно?

– Да, – сказала Хэдли.

– Да, и дальше?

– Да, тётя Максин! – она подняла взгляд на силуэт женщины: свет падал на неё сзади, превращая в чёрную тень. Тётки каждый день одевались в одни и те же одинаковые платья: синие и в рюшечках, больше подходившие малышкам, чем взрослым леди. Однако на них это почему-то выглядело не смешно, а устрашающе.

– Повторяй за мной, – тётя Максин наклонилась к Хэдли нос к носу, – в Гримм-хаусе всегда слушают старших.

– В Гримм-хаусе всегда слушают старших, – Хэдли сделала отчаянную попытку, чтобы её голос не дрожал.

– Не говорят с посторонними.

– Я не буду говорить с посторонними.

– И ты будешь повиноваться тётушкам! – тётя Максин угрожающе покачала пальцем.

– Я буду повиноваться тётушкам.

– Что ещё надо сказать?

– Простите, тётя Максин. Я очень, очень сожалею.

– А по тебе не видно, – тётя Максин снова улыбнулась. Но на этот раз это была откровенная улыбка злорадства. Она подняла Хэдли на ноги, грубо рванув за волосы. – Ну, теперь пора наказать тебя по-настоящему, – и тётя Максин направилась к дому, прямая как палка.

– Простите, – тупо повторяла Хэдли, едва поспевая за ней. – Простите.

На пороге тётя Максин толкнула девочку что было сил. Хэдли споткнулась и рухнула на пол. Но не успела она подняться, как старуха снова толкнула её и рявкнула:

– Немедленно ступай на кухню, жалкое отродье, и сядь там! – Она вынула кольцо с ключами и старательно заперла дверь изнутри.

Хэдли повиновалась: выдвинула стул из-за стола и села. Стиснув кулаки, она изо всех сил старалась держаться. «Не реветь! Не реветь! Не реветь!» – повторяла про себя она. Папа говорил, что бывают моменты, когда надо перестать сдерживаться и дать волю инстинктам. Её инстинкты вопили о том, что ей надо убираться отсюда подобру-поздорову, но сейчас она не могла ни драться, ни бежать. Значит, пока лучше будет держаться и ждать удобного случая.

В кухню вошла тётя Максин. Стоило ей протянуть руку, и Хэдли невольно отшатнулась, ожидая худшего, но старуха не ударила её, а вместе со стулом выдвинула на середину пустого пространства.

– Ну-ка, полюбуемся на эту мелкую лгунью! – приговаривала она, включая верхний свет.

Хэдли подслеповато замигала и постаралась пригладить растрёпанные волосы.

– Я ведь сказала, что сожалею. Я обещаю, что больше со мною не будет проблем.

– Сожалеешь? – тётя Максин откинула голову и расхохоталась. – Сожаление не вымоет за тебя посуду, девчонка! Сожаление не сделает тебя выше и не поможет прожить дольше. Сожаление – пустое, ничего не значащее слово. Тебе следует найти что-то более подходящее.

– Конечно, вы правы. Я сожалею.

– Ну вот, опять ты за своё!

– Я сожа… То есть… – Хэдли даже хлопнула себя по губам. – Беру его назад. Я больше не буду так говорить.

Тётя Максин моталась по кухне взад-вперёд в своём развевающемся платье. Свет был такой яркий, что Хэдли могла рассмотреть каждую линию и морщинку у неё на лице. Ей показалось – или тётка и правда заметно постарела за последние дни? Во всяком случае, на руках и на лице появились новые старческие пятна. Наконец тётя Максин остановилась и ткнула грязным указательным пальцем Хэдли в подбородок:

– Ты не встанешь с этого стула, пока я не разрешу. Поверь мне, придётся тебе просидеть здесь всю ночь, – она стояла так близко, что Хэдли почувствовала исходивший от тётки запах прокисшего молока. – Ты меня поняла?

– Да, тётя Максин, – сказала Хэдли.

При этом она старалась думать о чём-то другом – о чём угодно, кроме того, что происходит здесь и сейчас. Она сосредоточилась на людях, которые любили её больше всего. На маме и папе. Окажись они здесь, ни за что не позволили бы над нею так издеваться. Им было бы достаточно одного взгляда, чтобы забрать её отсюда домой. Или по крайней мере, так она себе это представляла.

Когда Хэдли была маленькой, она частенько засыпала в машине на пути домой, и тогда папа на руках относил её в спальню, а потом мама раздевала, чтобы уложить в постель. Лишь иногда она наполовину просыпалась, когда её целовали на ночь. И тогда она знала, что её любят. Сейчас она тяжеловата, чтобы папа носил её на руках, однако Хэдли знала, что их любовь и их прежняя жизнь – это было на самом деле.

А тётя Максин, не имевшая понятия о том, что Хэдли удалось унестись мыслями куда-то ещё, расходилась вовсю:

– В наше время дети знали, что должны слушаться взрослых! – гудела старуха. – Они даже думать не смели солгать или не прийти, когда их зовут. Нынче дети все как один мерзкие и немытые! – она не удержалась и пнула Хэдли в испачканную травой ногу.

Хэдли лишь упорнее замкнулась в мыслях о своих подругах. София, которая танцует как ангел. Она мечтала о карьере прима-балерины, однако одна из преподавательниц сказала, что у неё телосложение не подходит для профессиональной танцовщицы. Софию подкосило это известие, однако Хэдли крепко обняла подругу и сказала:

– Значит, ты можешь быть первой. Первой прима-балериной с таким телосложением!

И София вытерла слёзы и сказала:

– Ты правда так думаешь?

Хэдли ответила:

– Конечно.

А ещё была Лили, главная соперница Хэдли. У них обеих были сольные номера на конкурсе прошлой весной, и когда они сидели в ожидании оценки, Лили шепнула:

– Хоть бы мы обе победили!

Когда Лили присудили первое место, Хэдли, конечно, расстроилась, но и порадовалась: раз уж не она, то лучше пусть будет Лили!

А ещё столько добрых соседей в их доме! Она постаралась в подробностях вспомнить тех, кто особенно пришёлся ей по душе. Прежде всего, конечно, охранники: Клайд, Фил и Фред. Миссис Кнапп и её пёсик Честер. Мистер Мамблс: он такой молчаливый, но никогда не забывает придержать для неё дверь. Мисс Кенни и мисс Гудман, поздравлявшие её с днём рожденья и всегда приходившие на репетиции.

Дома всегда рядом были люди, на которых она могла положиться. Фред всегда шутливо салютовал ей при встрече. Соседи развлекали привычными разговорами о погоде. Подруги, с которыми они вместе мечтали о будущем на сцене. Все трое нисколько не сомневались, что пронесут эту дружбу через всю жизнь. И Хэдли нравилась такая предсказуемость. Это была её жизнь, и она была всем довольна.

В Гримм-хаусе время едва двигалось, часы неохотно сменяли один другой, и дни тянулись, как дождевые черви на дорожке после ливня. И тётки, как это ни странно, всегда одевались одинаково, хотя и менялись по-своему. Тётя Максин, когда злилась, наливалась бешеным румянцем. И обе тётки успели постареть за то время, что она провела в их доме. Девочка замечала у них всё больше морщин и отвислой кожи. Однажды Хэдли осенило так, что она выпрямилась на стуле.

– Это всё ненастоящее! – вырвалось у неё.

– Что ты сказала? – тётя Максин замерла и вперила в неё горящий взгляд.

– Это всё ненастоящее, – повторила девочка. – Я сплю, или брежу, или ещё что-то в этом роде. Я не чувствую, что это реально.

– Ненастоящее? – прокаркала тётя Максин. – Да как ты смеешь?!

– Здесь всё шиворот-навыворот, а значит, не может быть настоящим, – сказала Хэдли. – Это единственное объяснение. А я скоро проснусь и окажусь у себя дома!

– Ну что ж, у меня есть способ заставить тебя почувствовать, какое здесь всё настоящее! – прошипела тётя Максин.

Хэдли слишком поздно отшатнулась от приближавшейся руки: пощёчина была жестокой и хлёсткой.

– Ой! – девочка прижала ладонь к лицу.

– С меня довольно этой чуши! Ты официально лишаешься права на прогулки. А теперь проваливай к себе наверх и не высовывайся, пока не позовём!

Хэдли вскочила со стула и помчалась наверх. У себя в спальне она скорчилась на кровати и накрылась с головой колючим одеялом. Она раз за разом приказывала себе дышать, сосредоточившись лишь на вдохах и выдохах, пока не почувствовала, что сердце понемногу успокаивается. Здесь, под одеялом, было легко представить, что Гримм-хаус – не больше, чем дурной сон. Она знала, что обычно кошмары не затягиваются, однако бывает по-всякому. Может быть, проснувшись, она вернётся в привычный мир.



Глава 6



Хэдли проснулась от жуткой вони немытого тела. Она едва-едва приоткрыла один глаз, осмотрелась: на кровати сидела тётя Шарман. Хотя старуха, как всегда, нарядилась в легкомысленное платьице небесно-синего оттенка, Хэдли бросилось в глаза, как обвисла морщинистая кожа у неё на шее. Девочка зажмурилась, повторяя про себя: «Пошла прочь, пошла прочь, пошла прочь!»

Твёрдый палец больно вонзился ей под рёбра. Раз! И ещё раз! И ещё! Хэдли не выдержала и охнула.

– Проснулась? – Кровать заскрипела, когда тётя Шарман наклонилась к девочке. – Хэдли, милочка! Ты проспала целый день. Пора вставать.

Хэдли села и протёрла заспанные глаза.

– Который час?

Глупый вопрос: как в Гримм-хаусе можно узнать, который час? Впрочем, здесь действительно никого не интересовало время.

– Час для подъёма, мелкая прогульщица, – тётя Шарман брезгливо потрепала девочку по руке. Седые кудряшки смешно подскочили, когда она дёрнула головой куда-то в сторону. – Максин уже давно хотела тебя разбудить, но я возразила, что тебе нужен отдых.

– И я правда очень устала, – призналась Хэдли, потягиваясь. – А теперь очень голодна.

– Конечно, голодна! – улыбнулась тётя Шарман.

– Как вкусно пахнет, – Хэдли принюхалась, повернув голову к двери. – Индейка?

– И не просто индейка! Настоящий праздничный обед в День благодарения! – сказала тётя Шарман. – Фаршированная индейка с картофельным пюре с подливой, ямс, клюква в сахаре на десерт. Объедение!

– И тыквенный пирог? – у Хэдли забурчало в животе.

– Лучший тыквенный пирог, какой тебе доведётся попробовать! – тётя Шарман встала и хлопнула в ладоши. – И взбитые сливки напоследок! Или мороженое. Или и то и другое. Как пожелаешь.

– Но День благодарения ещё не наступил, – вдруг смутилась Хэдли. – Или уже наступил?

– Нет же, глупышка. День благодарения не наступил. Просто у нас праздник.

Праздник? Хэдли живо соскочила с кровати. Это могло значить лишь одно.

– Мои родители нашлись? – её накрыло волной радости. Уж теперь-то она в два счёта окажется дома!

– Родители? Нет. Их не нашли, – тётя Шарман надулась. – Поверить не могу, что ты никак их не забудешь. Уже столько времени прошло! – старуха сняла с платья невидимую пушинку. – Что это тебе взбрело в голову?

– Я подумала, что… – Хэдли не смогла договорить из-за комка в горле. В глазах вскипели слёзы. Она подумала, что уже никогда не узнает правды о своих родителях. Но в то же время не могла себе представить, что больше никогда их не увидит, не окажется снова в семейных объятиях Брайтонов.

Зато она могла как наяву представить их в первом ряду в зале во время репетиции: папа произносит её имя, а она в ответ делает реверанс. Оба улыбаются, и мама шлёт воздушные поцелуи. И от фигур мамы и папы струится поток любви – словно лучи тёплого света.

Хэдли всегда опиралась на веру в то, что они где-то ждут её в этом мире. А вот теперь надо привыкать к тому, что их нет. Может быть, это навсегда. Может быть, она так и не сумеет сказать им, как сильно их любит и как благодарна за любовь и заботу. Она перевела взгляд на тётю Шарман, которая, приоткрыв рот, ждала окончания фразы, но получилось нечто невнятное:

– Мммпф я не… – ей пришлось прокашляться.

– Ну, что там опять? Признавайся, негодница! – тётя Шарман сердито подбоченилась. Судя по всему, её доброго расположения хватило ненадолго.

Хэдли наконец совладала с голосовыми связками и произнесла:

– Я скучаю по маме и папе.

– Ну ты и плакса! – фыркнула тётя Шарман. – Ах-ах, фу-ты ну-ты! – она грубо дёрнула девочку за руку. – Нашла о ком жалеть! Вставай скорей! Посмотри, какой пир я приготовила!

Так они и спустились вниз: тётя Шарман волокла Хэдли за собой. На чавкающей от влаги ковровой дорожке, покрывавшей лестницу, босые ноги девочки то и дело скользили, она едва не упала. Наконец они миновали последний лестничный пролёт, чуть не бегом повернули в коридор и припустили дальше, до парадной столовой. В мрачной комнате с обшитыми панелями стенами был накрыт длинный стол с праздничной скатертью, роскошным сервизом и свечами в высоких подсвечниках.

В центре стола красовалась золотистая индейка, обложенная всякими вкусностями на гарнир. Угощений было столько, что хватило бы на десятерых. Ягоды были украшены ломтиками апельсина. Над столом поднимался ароматный парок, а картофельное пюре было закручено кокетливой спиралью. Тётя Шарман втащила Хэдли внутрь, и при виде всей этой роскоши у девочки буквально потекли слюнки.

– Где моё место? – спросила Хэдли, рассматривая три стула.

Она пошла вокруг стола, любуясь искусной сервировкой. Запах стоял такой, что впору было сойти с ума.

В дверях показалась тётя Максин и погрозила ей пальцем:

– Не спеши. Сперва танцы, потом еда.

Хэдли перевела дух, набираясь отваги. Наслушавшись рассказов Иглы о детях, превратившихся в пепел, она решила больше не танцевать перед тётками. Она не совсем поняла, о чём толковала Игла, и ещё меньше склонна была ей верить, но ведь это было единственным, что она как-то могла контролировать. И почему тётя Максин и тётя Шарман так упорно требовали от неё танцев? Это действительно было странно.

– Кажется, я растянула лодыжку. Очень болит, – сказала она. – Пожалуй, сегодня мне нельзя танцевать. Может быть, завтра, – добавила она в надежде, что тем временем сумеет найти способ удрать из этого дома.

– Ты растянула лодыжку? – вскричала тётя Шарман. – И когда же это случилось? – она подтащила стул и толкнула на него Хэдли. Плюхнулась на пол сама, ухватила ноги Хэдли и принялась их выкручивать во все стороны.

Хэдли слишком поздно спохватилась, что должна соответственно реагировать:

– Ох! – но прозвучало это совсем неправдоподобно.

– Всё у неё в порядке, – твёрдо заявила тётя Максин. – Ты будешь танцевать, Хэдли, прямо сейчас, иначе никакого обеда.

– Моя учительница запрещает давать нагрузку на растянутую ногу.

– Твоя училка – дура. И ты с ней заодно, если надеешься, будто я куплюсь на такую чушь, – тётя Максин повелительно махнула рукой в сторону холла. – Хватит. Ступай танцевать, – она так и пыхтела от ярости.

Хэдли встала и с тоской покосилась на еду. Ну что они сделают, если она по-быстрому проглотит хотя бы ложку? Эти тётки на миллион лет старше! Где им за нею угнаться! И если она побежит вокруг стола, то успеет по кусочку схватить почти с каждого блюда.

– Какая же ты неженка! – возмутилась тётя Шарман. – Ты же сама понимаешь, что любишь танцевать, Хэдли. Так просто сделай это, а потом мы все вместе мило поужинаем.

– Я не знаю, куда пропали мои танцевальные туфли, – сказала Хэдли. – Не помню, где их оставила, – она не могла оторвать глаза от еды: только руку протяни! – Не знаю, сумею ли найти их сегодня, но наверняка найду до завтра.

Тётя Максин встала перед Хэдли, отгородив её от стола. Она нависла над девочкой и схватила её за плечи. Их лица оказались близко, буквально нос к носу.

– Я в последний раз предлагаю тебе танцевать, так что подумай как следует. Тебе это не сойдёт с рук.

Хэдли, не сморгнув, выдержала разъярённый взгляд налитых кровью тёткиных глаз. Тётя Максин прошипела:

– Так ты будешь сегодня танцевать?

– Нет, – сказала Хэдли.

– Не получишь еды, пока не станцуешь.

– Ну и ладно. Я не голодна.

– Да неужели? – старуха недоверчиво задрала бровь. – Совсем не хочешь есть?

Пустой желудок Хэдли скрутило от голода. Ощущение было такое, будто он переваривает сам себя. И всё же она не сдавалась:

– Не хочу. Ничего в рот не лезет, спасибо.

– Тем лучше, – сказала тётя Максин. – Тогда будешь сидеть здесь, пока мы едим, – и она ткнула пальцем в сторону стула, стоявшего в углу.

– Что-то не хочется, – возразила Хэдли. – Лучше пойду уберусь на кухне, – но она не успела и шагу ступить, как тётя Максин вспыхнула от злости. Она с такой силой выкрикивала слова, что до Хэдли долетело зловоние из её рта.

– Ты. Будешь. Сидеть. Здесь, – её крики подхватило гулкое эхо.

Это было так жутко, что Хэдли сама не заметила, как ноги подогнулись от страха и она опустилась на стул.

– Так-то лучше, – облила её презрением тётя Максин. – В этом доме не терпят неповиновения.

– Моя сестра такая вспыльчивая, – сказала тётя Шарман, стоявшая рядом со скрещёнными на груди руками. – Не советую ей перечить.

Хэдли тихо сидела на стуле, едва доставая пальцами ног до ковра с растительным узором, пока тётки обедали.

– Ножку или грудку? – Максин ткнула в индейку разделочным ножом.

– А почему бы не то и другое? – воскликнула тётя Шарман. Она громко хлопала в ладоши, пока Максин ловко нарезала мясо на тонкие ломтики и раскладывала их по тарелкам.

Хэдли пришлось вцепиться в сиденье, когда тётя Шарман добавила к мясу начинку и подливу.

– Я всегда считала, что подлива украшает любое блюдо, не так ли, сестра?

– Конечно, – Максин положила изрядную порцию пюре. – Так же, как масло картошку.

– Ах, масло! Обожаю, когда оно плавится, такой золотистой лужицей в серединке! – мурлыкала тётя Шарман, не забывая коситься на Хэдли. – И ямс не забудь! – Она улыбнулась. – И клюкву! Обожаю клюкву!

Они наваливали и наваливали еду, пока на их тарелках не оказались целые горы. Тётя Максин сообщила, многозначительно глянув в сторону Хэдли:

– Никогда не ела ничего вкуснее! Это самый восхитительный обед в моей жизни. А уж я-то успела повидать немало обедов на своём веку, можешь мне поверить.

– Такая вкуснотища! – тётя Шарман выразительно погладила себя по животу. – Каждый кусок лучше прежнего. Мы сегодня и правда превзошли себя, – и она застонала от восторга.

Как ни старалась Хэдли не смотреть на стол, это оказалось невозможным. Домашние лакомства так божественно пахли. Она запросто могла сойти с ума от искушения. Она постаралась отвлечься, размышляя о других вещах. План, ей нужен план. Она зажмурилась и попыталась сосредоточиться. Итак, её цель: сбежать из этого дома. Двери. Окна. Двери всегда заперты, и тётки держат ключи в кармане. Карманы где-то в складках их платьев. Добраться до кармана значит то же, что вытащить ключи из складки на мехах аккордеона. Окна: кроме того, что они заперты, ещё и забраны частыми и толстыми чугунными решётками. Между ними не пролезешь.

Завтра она снова проверит забор. И может быть – только может быть, – Коннор всё же позовёт кого-то на помощь. Он не мог не услышать её. То, что потом ничего не случилось, ещё не значит, что он не слышал. И она невольно улыбнулась новой возможности.

– Хэдли! – визгливый окрик прервал её мысли.

– Да? – девочка открыла глаза.

– Ты точно не голодна? – тётя Максин так и сидела на своём месте, демонстрируя вилку с насаженным на неё ломтиком мяса. – Здесь так много всего, и всё такое нежное. Будет очень жалко, если ты не попробуешь.

– Вы дадите мне поесть без танцев? – Хэдли тут же заподозрила подвох.

Тётя Максин мигом отправила вилку в рот.

– Ну нет, ты, конечно, сначала должна потанцевать, – прочавкала она с полным ртом. – Это не обсуждается.

– Ну что ж, тогда спасибо, не надо.

– Ладно, как хочешь, – тётя Максин пожала плечами.



Глава 7

Казалось, обед длился часами, пока тётки восхищались каждым куском. Они не поленились положить себе добавки каждого блюда, и только просмаковав всё ещё по разу, старухи принялись за пирог. Никогда в жизни Хэдли не приходилось видеть, чтобы два человека поглотили такое количество еды. Шарман навалила на свой кусок пирога целую гору взбитых сливок и полюбовалась на плоды своих трудов.

– Правда ведь, взбитые сливки очень похожи на мягкое мороженое? – обратилась она к Хэдли.

Хэдли кивнула.

– Это, несомненно, самый вкусный тыквенный пирог в моей жизни, – заявила тётя Максин. – Шарман, ты превзошла себя.

– Ох, спасибо, сестра. Секрет в том, чтобы посыпать корочку тёртой корицей, перед тем как ставить в духовку. Это придаёт ему невероятно тонкий вкус.

– Просто восхитительно. И вдобавок эти сливки!

После обеда тётки позволили Хэдли встать со стула и пойти с ними в холл.

– Раз не хочешь танцевать, хотя бы послушаем музыку, – предложила тётя Шарман. – А там кто знает. Может, ты передумаешь, – она подошла к виктроле, положила пластинку и опустила иглу.

– Не сегодня, – Хэдли стояла, прислонившись к стене. – Нога всё ещё болит, – она опустила взгляд на босые ступни, стараясь вспомнить: она сказала, какая именно нога болит, или нет? – Я даже опасаюсь перелома.

– Чтобы ты не сомневалась, я с удовольствием тебе помогу и сломаю хоть обе ноги, – брякнула тётя Максин.

– А мне кажется, что у тебя всё в порядке, – тётя Шарман перестала возиться с иглой.

Комната наполнилась мягкими звуками музыки, и тётки расселись по местам. Пространство под люстрой казалось особенно пустым без танцовщицы. Мелодия будоражила Хэдли, выталкивая её на середину комнаты. Каждая жилка в её теле трепетала, готовая танцевать, однако девочка подавила этот порыв, старательно скрестив руки.

Тогда тётя Максин встала с места и вышла в центр комнаты, встав под люстрой.

– Хэдли, ты ведь вот так это делаешь, верно? – она раскинула руки и сделала несколько неуклюжих шагов. – Смотрите на меня! Я Хэдли! Я могу танцевать! – она запрокинула голову и расхохоталась.

– Так держать, Максин! – тётя Шарман с восторгом захлопала в ладоши. – Давай ещё!

Музыка всё ускорялась, и тётя Максин в развевающейся юбке закружилась ей в такт. От поднятой ею пыли у Хэдли защипало глаза.

– Я Хэдли! – завывала тётя Максин. – Все смотрите на меня! Однажды я поднимусь на сцену, чтобы тысячи людей аплодировали мне!

– Давай, сестра, давай! – тётя Шарман давилась от хохота.

– Я Хэдли, – Максин всё не унималась. – Я танцую и танцую, чтоб мне хлопали, чтобы меня любили! Вот зачем я не щадила себя и столько занималась! Я хочу, чтобы все обожали меня и восхищались мною! – Старуха крутилась по комнате, заламывая руки, и повторяла: – Любите меня! Обожайте меня! Я могу танцевать!

– Это всё неправда! – не выдержала Хэдли, выскочив на середину комнаты. – Неправда!

Тётя Максин застыла на полушаге и с картинным жестом воскликнула:

– Оно заговорило!

– Что, дорогуша? – тётя Шарман встала и сняла иглу с пластинки. – Что ты сказала?

У Хэдли было такое чувство, будто она очнулась ото сна: девочка стиснула кулаки, чтобы не испугаться, но твёрдо решила высказать то, что наболело:

– Это всё неправда. Ничего подобного! Я никогда не танцевала ради аплодисментов или чтобы меня любили и мной восхищались! – Хэдли тут же вспомнилось, сколько раз она танцевала в этой вот самой комнате. – Я буду танцевать, даже если останусь последним человеком на Земле. Потому что я люблю танцевать. И я рождена для танца.

– Ну так валяй, – фыркнула тётя Максин. – Здесь и сейчас, – она кивнула на пол перед собою.

– Нет.

– Тогда не вижу причины, по которой нам бы стоило любоваться на твою кислую физиономию. Сейчас же отправляйся наверх. И не высовывайся до утра.

Но Хэдли не двинулась с места.

– Я хочу знать правду о том, что случилось с моими родителями.

– Только не начинай это снова! – взвыла тётя Шарман.

Но Хэдли уже не могла больше молчать:

– И где я сейчас нахожусь? У этого места есть адрес? Почему вы держите меня под замком?

– Дорогая Хэдли, – тётя Максин явно едва сдерживала ярость. – Я понимаю, что тебе сейчас нелегко, но уверяю тебя, что мы действуем исключительно тебе во благо. Мир за этими стенами – тёмное, страшное место. Ты и сама не захочешь туда попасть, уверяю тебя. А мы с сестрой держим тебя в безопасности.

– И нечего поднимать столько шума, малышка, – сказала тётя Шарман. – Мы же не виноваты, что с твоими родителями что-то случилось.

– Я хочу домой, – Хэдли почувствовала, как предательски дрожит нижняя губа.

– А я хочу, чтобы ты танцевала, – возразила тётя Максин. – Но судя по всему, нам обеим не светит получить желаемое.

– Мне нужны ответы! – Хэдли сама удивилась своей отваге. – Я хочу знать, что я тут делаю.

И тут в люстре под потолком помутнели и зазвенели все хрустальные подвески. Тени на стене пустились в такой дикий пляс, что от одного вида делалось тошно. На какой-то миг могло показаться, что дом вот-вот рухнет. Хэдли невольно схватилась за спинку кресла тёти Шарман. А когда всё прекратилось, тётки обменялись совершенно непонятными для Хэдли взглядами.

– Довольно, Хэдли, – сказала тётя Максин. – Мы все устали, и нам давно пора спать. Отправляйся к себе в комнату, а завтра мы поговорим.

Хэдли нехотя поплелась к себе, однако задержалась в коридоре. Она услышала, как тётя Шарман сказала:

– Зря ты не заставила её помыть посуду. Теперь придётся делать всё самим.

А Максин ответила:

– А если бы она не побрезговала объедками? Завтра она будет шёлковой от голода.

– Что за упрямая девчонка! Похоже, она вот-вот избавится от твоих чар. Может опять отказаться танцевать, а наша магия на исходе.

– Ха, она будет танцевать, ещё как будет! – самодовольно заверила тётя Максин. – Она больше не будет гулять и есть тоже не будет – пока не станцует. Погоди, увидишь. И дня не пройдёт – будет сама проситься танцевать как миленькая!

– Ещё немного, и этот пыл будет наш! – замурлыкала тётя Шарман, тётя Максин присоединилась к ней на втором куплете, и Хэдли всё ещё слышала их визгливое пение, пока поднималась на третий этаж.



Глава 8

Хэдли едва успела улечься, когда в дверь постучали.

– Хэдли, дорогуша! – дверь распахнулась, и в проёме показалась физиономия тёти Шарман. – Мы можем войти?

Не дожидаясь ответа, обе тётки шагнули в комнату. Девочка в испуге подскочила на кровати.

– Вы хотите, чтобы я встала? – Свет из коридора неприятно резал глаза.

– Нет, нет, что ты, дорогуша, – заворковала тётя Шарман. – Лежи, отдыхай, – она обошла вокруг кровати и села на край, пригласив сестру занять место напротив. И когда тётя Максин опустилась на кровать со своей стороны, Хэдли обнаружила, что натянувшееся одеяло прочно прижало ноги к тюфяку. – Мы просто хотели с тобой поговорить. Правда, Максин?

– Просто поговорить, – тётя Максин осклабилась в кривой улыбке.

Тётя Шарман продолжала:

– Кажется, у нас всё пошло не так гладко, как хотелось бы, и мы решили наверстать упущенное.

– Ладно, – Хэдли в тревоге вертела головой.

Когда тётки торчали напротив друг друга, трудно было понять, на кого надо смотреть.

– Ты могла немного перетрудиться, – сказала тётя Шарман.

– Да? – Хэдли прикинулась, что рада это слышать, хотя ей казалось, что она знает, к чему это ведёт.

– Возможно, мы были немного суровы, – сказала тётя Шарман. – Ты согласна, сестра?

– Я бы не сказала, что мы были суровы, – возразила тётя Максин. – По сравнению с нашим детством с маленькой мисс танцовщицей здесь обращаются как с принцессой.

– Сестра! – одёрнула её Шарман. – Вспомни, о чём мы договорились. – И она добавила сквозь стиснутые зубы: – Строго по плану.

Тётя Максин сокрушённо вздохнула.

– Хэдли, – начала она, уставившись куда-то в пространство за спиной у девочки. – Мы хотим, чтобы ты знала: мы могли показаться тебе суровыми только потому, что старались действовать исключительно тебе во благо. Мы твои тётки, – слова лились до ужаса монотонно. – Что ещё? Ах да. Мы заботимся о тебе и любим тебя.

Тётя Шарман взмахнула рукой:

– Она хочет сказать, что мы твои любящие тётки и мы о тебе заботимся.

– Ну а я что сказала? – фыркнула тётя Максин.

– Нет, ты сказала не то. Ты прожевала все слова. Неужели нельзя было выучить как следует, ты же столько раз их повторяла!

– Эта малявка всё равно не заметит разницы, – и тётя Максин принялась трясти пальцем перед носом у Хэдли. – Ты только глянь на неё. Ни одной мысли. У амёбы и то больше мозгов, чем в этой черепушке!

Хэдли решила, что с неё довольно.

– У амёбы вообще нет мозгов!

Тётя Шарман сказала сестре:

– Позволь мне с этим разобраться. – Она похлопала Хэдли по ногам. – Хэдли, дорогуша. Мы знаем, как тебе сейчас нелегко. Ты, наверное, скучаешь без родителей. Обычно дети без них скучают. И к новому месту, конечно, надо привыкнуть, – она возвела глаза к потолку, как будто вспоминала заученный текст. – И конечно, без еды дети худеют. Поэтому мы прощаем тебя за то, что иногда ты упрямилась.

– Как насчёт всегда упрямилась? – прошипела сквозь зубы тётя Максин.

– Сестра! – тётя Шарман прижала палец к её губам и снова обратилась к Хэдли: – Мы хотим, чтобы ты знала, что получила наше прощение.

– Хорошо, – сказала Хэдли. – Значит, я могу пойти пообедать?

– Не сегодня, – сказала тётя Шарман. – Но завтра, после того как ты станцуешь, мы тебя угостим тем, что осталось.

– Но я подумала… – Хэдли замолкла, но всё же решилась: – Я подумала, что вы пришли, чтобы извиниться и пригласить меня к столу.

– Извиниться?! Ты подумала, что мы пришли извиниться?! С меня довольно! – взорвалась тётя Максин и напустилась на сестру: – А что я тебе говорила? Только прогнись перед этими малявками, и они верёвки из тебя начнут вить! – она так заломила руки и отвернулась с таким видом, словно от одного вида Хэдли ей делалось дурно. – Неблагодарная!

– Ох, Максин, – укорила сестру Шарман и подалась к Хэдли: – Она не это имела в виду, дорогуша. Она просто съела лишнего за обедом, и от несварения у неё плохое настроение. Я всегда говорила, что она слишком любит набить живот.

– Терпеть не могу, когда ты так говоришь! – возмутилась Максин. – Это очень грубо – называть набитым животом совершенно определённое медицинское заболевание. Я страдаю от того, что имеет официальное название – вздутие кишечника. Это весьма серьёзное недомогание, и шутки здесь неуместны! Ты должна проявить сочувствие, – и она похлопала по бурчавшему животу.

– Ну что же ты, – обратилась тётя Шарман к Хэдли, – скажи ей, как ты сочувствуешь её страданиям, и между нами снова будет мир.

– То есть я должна пожалеть её за то, что она объелась? – громко уточнила Хэдли.

– Это будет очень мило с твоей стороны.

– Но её же никто не заставлял обжираться! – возразила Хэдли. – И к тому же я голодна. С какой стати мне её жалеть?

– Шарман, это бесполезно, – сказала тётя Максин. – У этого ребёнка отсутствуют даже крохи простой человечности. Она полностью лишена сочувствия.

– Тссс, – тётю Шарман нисколько это не смутило, и она снова погладила Хэдли по плечу. – В каждой семье бывают разногласия, но я думаю, что мы сейчас очень удачно поговорили. Ну же, Максин, теперь следует перейти к общим объятиям.

У тёти Максин сделалась такая кислая физиономия, что на миг Хэдли понадеялась, что она откажется, но старуха всё же подалась вперёд. И между двумя сёстрами Хэдли обнаружила себя в кольце жёстких недружественных рук. Ничего похожего на тепло и любовь семейных объятий Брайтонов, к которым она привыкла. От этих объятий воняло грязным бельём из прачечной, а ощущение было как от холодных прутьев детского турника на игровой площадке.

Наконец тётя Шарман отодвинулась и погладила Хэдли по голове.

– Ну скажи, разве ты не довольна, что мы навестили тебя на сон грядущий? Я очень рада, что нам удалось так мило поговорить и объясниться. Завтра всё будет хорошо. Я уверена.

– Надеюсь, – ответила Хэдли.

Тётки встали, и Хэдли почувствовала, что к освободившимся ногам прилила кровь. Тётя Максин выскочила первой, а тётя Шарман задержалась на пороге.

– Доброй ночи, милая девочка. Увидимся утром.

– Доброй ночи.

Дверь захлопнулась, и снова Хэдли осталась одна в темноте.



Глава 9

Этой ночью Хэдли дождалась, пока тётки заснут, и соорудила на кровати из подушки и одеяла подобие спящей фигуры. Отступила и оценила результат. Сойдёт, пожалуй. Если не присматриваться, вполне похоже на то, что кто-то тут лежит.

Она подошла к окну и сделала ещё одну, последнюю попытку. Конечно, оно заперто. И не просто на обычную задвижку, а на замок, к которому нужен ключ. А снаружи за стеклом чернели толстые металлические прутья. Даже если разбить стекло, через решётку не пролезешь.

Затаив дыхание, Хэдли приблизилась к двери и повернула ручку. Тихо, тихо, тихо. Она замерла и прислушалась. Было слышно, как в другом конце коридора храпят тётки. Звуки были такие громкие, что их не заглушали даже закрытые двери. Тётя Максин грохотала, как поезд в тоннеле, а тётя Шарман свистела, как паровозный свисток. Хэдли прикрыла дверь и прокралась по коридору к лестнице.

На первом этаже девочка бесшумно скользила мимо комнат, как настоящая балерина. Несмотря на кромешную тьму, она сразу находила нужное направление. Первым делом она проверила обе двери и все окна. Как и следовало ожидать, всё было надёжно заперто. Как и наверху, каждое окно было забрано декоративной решёткой, на случай если кому-то удалось бы разбить стекло. Гримм-хаус был неприступен, как средневековая крепость. Наконец Хэдли сдалась и отправилась на кухню в поисках еды. На крышке ледника красовался засов. Раньше его не было. И буфет тоже оказался под замком. Незапертыми оставались лишь полки с посудой – конечно, там не было ничего съестного. В одном из ящиков она нашла конфетку: вроде бы мятный леденец. Но стоило положить его в рот, Хэдли почувствовала такую вонь, что едва успела выплюнуть эту гадость в раковину.

Снаружи за окном окружающий мир походил на гигантский серый купол, накрывший дом. Ни луны, ни звёзд, ни уличных фонарей. Однако она явно слышала звуки: металлический скрежет и щелчки, как от огромного чайника. Не успела девочка сосредоточиться – почему-то этот шум казался знакомым, – как снова воцарилась полная тишина, заставлявшая сомневаться, слышала ли она что-то или ей почудилось.

Она навалилась на раковину – похоже, от голода Хэдли готова была глодать собственные руки, – как звук послышался вновь. Снаружи. Шелест и какое-то позвякивание. И непонятно откуда. Словно звуки окружали её со всех сторон.

– Да что же это такое? – вырвалось у неё.

– Не спится? – вкрадчивый голос раздался с ближней полки. Сердце ушло в пятки, но тут же знакомо мигнули изумрудные глазки, и девочка поняла, что это снова жучиха из подвала. – Это я, Игла. Помнишь?

– Помню, – прошептала Хэдли. – Но лучше тебе уйти. Сейчас нельзя разговаривать. Они услышат и проснутся.

– Как скажешь, – сказала Игла. – Я просто подумала, что ты голодна. И в этом случае я могла бы тебе помочь.

– Я умираю от голода, – призналась Хэдли. – Ты можешь открыть ледник?

– Нет, но могу предложить кое-что стоящее. Может, даже лучше.

Хэдли услышала, как на полу шелестят тысячи тонких лапок. От сияния зелёных глаз в комнате стало светло как днём. Она с удивлением следила за тем, как над полом перемещается ножка индейки.

– Это что, мне? – спросила она, когда индейка остановилась возле её ног.

– Конечно, – ответила Игла. – Мы припрятали это для тебя, пока они не убрали со стола.

– И они не заметили? – Хэдли не верила такой удаче.

– Не-а.

– Спасибо, – девочка подхватила ножку с пола и вонзила в неё зубы.

Ответ множества насекомых слился в шелест не громче чиханья котёнка:

– На здоровье! На здоровье! Здоровье! Пожалуйста!

– Был ещё кусок индейки, – виновато призналась Игла, – но не все молодые понимают, что значит делиться, – она строго глянула на насекомых на полу.

И одно из самых мелких созданий пискнуло:

– Прости!

– Ничего страшного, – пробормотала Хэдли с полным ртом. – Мне и этого хватит.

Под хрустящей корочкой таилось сочное мягкое мясо, и с каждым куском вкус делался всё насыщеннее. Невероятно вкусно. Даже если тётки застукают её сейчас на месте, это стоило любого наказания. Хэдли не спеша просмаковала каждый кусок мяса, а потом старательно обглодала косточку. Как часто раньше она оставляла на косточке мясо? Слишком часто. Но больше такого не повторится.

– Куда это спрятать? – она показала остатки.

– Просто брось, – сказала Игла. – Мы позаботимся.

Хэдли выронила кость, но до пола она не долетела. Её подхватили насекомые и утащили из комнаты на своих спинках.

– Я ведь сказала тебе, что мы могли бы стать в этом доме твоими лучшими друзьями. У тараканов гнусная репутация, но я пришла к тебе, чтобы сказать, что нас не стоит сбрасывать со счетов. Никогда, – Игла опять поднялась на задние лапки и принялась жестикулировать передними. – Мы шустрые, хитрые и неистребимые. От нас практически невозможно избавиться, и потому я не понимаю, почему люди так в этом упорствуют. Лучше было бы принять нас, как мы принимаем их.