Он как раз полностью был поглощен своей книгой и решил сделать обеих девочек-героинь беременными. Тем временем люди на Земле наблюдали за каждым их шагом, как будто эти персонажи были звездами реалити-шоу. Земляне следили за ними, как Таппер со своим попугаем.

– Рой? – Венди поспешила в библиотеку. – Прости, что прерываю ход твоих мыслей, но мне только что пришла в голову замечательная идея.

– Мне тоже, – сказал Рой. – Твое телешоу вдохновило меня. Не знаю, упоминал я или нет, что большая часть событий в моей новой книге происходит на Марсе. А что может быть интереснее для нас, плебеев, живущих на Земле, чем свадьба на Марсе? Ее покажут по телевизору, чтобы мы могли посмотреть. Я не уверен, возможно ли это с технической точки зрения – вся эта задержка во времени и все прочее. Не думаю, что ее будут показывать в режиме реального времени. И все же представь всеобщее возбуждение здесь, на Земле. Первая свадьба на Марсе! И я подумал, что это может быть двойная свадьба – ну, во всяком случае, там будут две жены, – потому что на Марсе совсем другие правила. Там, наверху, все вроде как живут племенами. Я еще не все продумал…

Рой схватился за голову во внезапной агонии и ударил кулаком по подлокотнику кресла:

– Боже, это безумие!

Венди почти не слушала его. Рой всегда нес какую-то чушь, когда писал книгу. Главное, что он снова занялся творчеством. Она должна была наконец сказать, что теперь работает в другом журнале, но ей не хотелось отвлекать Роя именно в тот момент, когда он в кои-то веки снова начал писать.

– Могу я рассказать тебе о своей идее?

– Извини, – Рой закрыл ноутбук и посмотрел на нее, – да, в чем дело?

– Ночь Костров. Гай Фокс. Мы устроим вечеринку, посвященную этому празднику, здесь, на заднем дворе. Можно пригласить всех наших новых бруклинских друзей. Было бы неплохо поехать в Делавэр или еще куда-нибудь и купить фейерверки; я думаю, в штате Нью-Йорк они запрещены.

– Запрещенка – это хорошо, – сказал Рой, – полиция будет в восторге. А что мы сожжем? В нашем саду не так уж много деревьев, и их не стоит рубить. Может, сорвем все двери с петель в нашем доме и спалим их?

– Я принесу вещи, от которых можно избавиться, – сказала Венди, раздраженная его насмешливым тоном. – Костер должен быть огромным, настолько большим, насколько это возможно. Может быть, мы попросим твоих друзей-художников смастерить нам чучело Гая Фокса? Гарри и Меган готовят вечеринку по случаю этого праздника в Лос-Анджелесе в этом году, и для них она будет первой. Вот что меня вдохновило.

– Естественно, мы должны идти в ногу с Виндзорами.

– Наша будет еще лучше, – надменно сказала Венди. – Мы с Манфредом и Габби все спланируем. Может быть, у меня получится превратить это в сюжет для журнала, за который мне потом заплатят, – добавила она, не упоминая, какой именно журнал должен ей заплатить. – Все, что тебе нужно сделать, – это пригласить соседей.

Наверху раздался громкий стук и отчетливый мужской возглас – то ли удивления, то ли боли, то ли ликования.

Венди замерла и уставилась в потолок.

– Ты думаешь, они занимаются там сексом? – прошептала она.

– Похоже, там играют в семью Бекхэмов, – неловко пошутил Рой. Ему нравился Лиам, но Шай была его дочерью. Она должна была до конца своей жизни есть сырные тосты и ходить с ним в кино.

– Думаю, это хорошо, – неуверенно сказала Венди. – Я имею в виду, что ее парень мог быть страшным, а из ее комнаты вырывались бы огромные облака наркотического дыма и громкая музыка. Он мог бы жить в другом районе, и мы бы о нем ничего не знали. Но Лиам – хороший мальчик из ее школы, отлично разбирается в математике и носит чистую одежду.

Рой изо всех сил старался отогнать от себя кадры из фильма «Голубая лагуна». Почему, черт возьми, Венди решила не беспокоиться об этом, когда обычно ее волнует все, что только можно?

– Надеюсь, они будут осторожны, – проворчал он.

Венди фыркнула:

– Его мама – школьная медсестра. Наверняка она начала вести с ним разговоры о безопасном сексе еще в детском саду.

Почувствовав, что мозг его опять пробудился от спячки, Рой снова повернулся к компьютеру. Ему нужна была именно такая медсестра, как Пичес. Но она должна быть не человеком, а андроидом. Робот станет доверенным лицом Серана, Беттины и Изабеллы – отличный литературный прием. Из их разговоров читатель узнает, что на самом деле происходит на Марсе, и поймет, как ученые с Земли манипулируют подростками. Возможно, медсестра даст Серану небольшой урок сексуального просвещения? Раз уж она не человек, Рой может предоставить ей большую свободу действий. Да, это может быть расценено как порно с роботами, но какой подросток не захочет брать уроки секса у медсестры-андроида? На это будет спрос.

Он снова открыл ноутбук и несколько раз нажал на кнопку Enter. Ему придется вернуться к началу или, по крайней мере, к предыдущей главе и пересмотреть все, что он уже написал. Неужели Шай действительно занимается сексом? Может, ему подняться и постучать в дверь? Хотя нет, не стоит. Лучше сосредоточиться на том, что он действительно в силах контролировать.

– Я пойду, – сказала Венди.

– М-м-м, – рассеянно ответил Рой.



Элизабет послала Таппера разбрасывать различные части тела в местном парке, зная, что она уже сделала все, что должна была, и теперь готова двигаться дальше. В тот момент, когда Таппер включился в работу, для нее проект завершился. Frisson прошел. Возможно, дело было в отсутствии финансирования. Элизабет не была дурой. Она предпочитала получать деньги за свою работу. В любом случае у этого проекта не было какой-то серьезной цели. Ей просто хотелось, чтобы Таппер почувствовал себя полезным. Вроде того, как супруги делят обязанности по дому: я готовлю ужин – ты моешь посуду.

Возможно, она переживает творческий кризис среднего возраста, но такие периоды никогда не длились у нее долго. Чтобы отвлечься, Элизабет провела вторую половину дня, просматривая почту. Один запрос привлек ее внимание – письмо от богатой дамы, коллекционера из Исландии. Она хотела, чтобы Элизабет приехала и стала частью ее всемирно известной «живой галереи». Элизабет никогда не была в Исландии. Этот вариант был не хуже любого другого.

Она начала собирать вещи, мысленно сочиняя записку Тапперу, но потом передумала и решила ничего с собой не брать. Вместо этого Элизабет вытащила из стопки стикер и прилепила его к кухонному столу. Карандашом она написала: «Продолжай гоняться за кроликами, любовь моя» – и сунула записку в карман пончо.

Элизабет уйдет, как только представится подходящий момент. Она сердито уставилась на телефон, все еще ожидая, что он зазвонит.



Наверху, в спальне, на Шай и Лиаме было куда больше одежды, чем думали ее родители. Он снял рубашку, потому что успел вспотеть, пока они бежали к ней домой. А она расстегнула молнию на своем комбинезоне, так как он давил ей, когда был полностью застегнут. Шай прилегла.

– У меня такая кривая грудь, – сказала она, хмуро глядя на себя, – одна круглая, другая заостренная.

Лиам повернул голову и осмотрел ее грудь словно ненароком.

– Она прекрасна.

– Спасибо, – Шай посмотрела на него и хихикнула. – А на тебе все еще следы татуировки.

Лиам скрестил руки на своих недоразвитых грудных мышцах. На его плечах были странные белые шишки, о которых он собирался спросить маму. Лиам надеялся, что Шай не заметит их.

– Все это было пустой тратой времени. Интересно, что случилось, когда пришли настоящие модели.

Шай уставилась на его испещренную родинками шею и зарылась пальцами ног в одеяло.

– Я все еще чувствую себя немного странно.

Лиам вздрогнул. Несмотря на то что он замерз, с него все еще струился пот.

– Кхм, у меня в рюкзаке есть кое-какие припасы…

– Что значит – «припасы»?

Он же понимает, что она не думает о сексе всерьез. Шай натянула одеяло до подбородка. Она замерзла и умирала от голода. Ей хотелось, чтобы папа приготовил сырный тост.

– В тот день, когда мне исполнилось шестнадцать, мама пошла в супермаркет Costco и купила огромную коробку презервативов. Я положил немного в рюкзак… на всякий случай. – Лиам искоса посмотрел на пол ее спальни, а затем на дверь: – Вот дерьмо! А где мой рюкзак?

Глава 20

– Отведи взгляд. А теперь снова на меня. Хорошо. Снова отвернись, а теперь назад. Левую ногу немного вперед. Подними левое бедро. Не слишком сильно, совсем немного. Хорошо. А теперь смотри прямо на меня и надуй губы. Ой-ой! Вау! А теперь улыбайся, как будто ты только что выиграла миллионный контракт с компанией L’Oréal, потому что ты стоишь того, детка.

Мэнди ожидала, что Крамер Лэмб будет элегантным, модным и устрашающим, одетым с головы до ног во все черное и от-кутюр. Вместо этого он оказался невероятно дружелюбным придурком, одетым в брюки цвета хаки со складками и розовые спортивные сандалии Adidas с серыми шерстяными носками. А еще на нем был бирюзовый мохеровый галстук-бабочка. И он явно любил свою работу. Придется послать Венди Кларк цветы или украсть для нее пирог за то, что она порекомендовала ее Крамеру Лэмбу.

Мэнди оседлала кухонный стул и положила подбородок на спинку. Она надула губы, выпятив нижнюю вперед. Позы, казалось, были для нее естественны, и Мэнди совсем не чувствовала себя неловко в своем доме.

– Остановись! – крикнул Крамер Лэмб, делая снимки. – Хватит, хватит, хватит!

Она хихикнула:

– Знаешь, я даже одежду не очень люблю и просто ношу старые футболки мужа.

Сейчас она как раз была одета в одну из его футболок с треугольным вырезом, которая, как всегда говорил Стью, выглядела на ней сексуально.

– Модельный бизнес – это не одежда, не макияж и не волосы. Речь идет о je ne sais quoi[59], и это у тебя есть, – Крамер Лэмб отвел камеру от лица и прищурился. – Ты – богиня, у тебя ротик в форме сердца и лицо в форме сердца. Даже нос у тебя в форме сердца. И твоя задница. И твое декольте. Ты невероятна!

Кто знал, что лесть может быть такой утомительной?! Мэнди плюхнулась на кровать. Снаружи зажглись уличные фонари, заливая белым светом окна ее кухни. Она надеялась, что гость не заметит огромную пачку нераспечатанных счетов под кроватью.

– О боже! – воскликнул Крамер Лэмб, щелкая фотоаппаратом. – Ким Кардашьян захочет использовать тебя для своей новой линии нижнего белья. Остановись. Хватит, хватит, хватит!

Он сделал несколько шагов назад и огляделся:

– Мне нравится, что твоя кровать стоит прямо здесь.

– У нее рассеянный склероз, – Стюарт стоял в дверях кухни вместе с Тедом, наблюдая за ними. Он пытался развлечь сына в детской, но тот проголодался.

– Мы почти закончили, – Крамер Лэмб, казалось, не слышал, что сказал Стюарт, а если и слышал, то ему было все равно.

– Так что же будет дальше? – спросил Стюарт.

Крамер Лэмб послал Мэнди воздушный поцелуй, как бы говоря: «Твой муж, может быть, и знаменит, но он нахальный придурок».

– А дальше вы позволяете мне делать мою работу и рассылать всем эти фотографии, а затем я позвоню вам с семнадцатью триллионами предложений, и у вас появится возможность купить себе загородный дом с бассейном!

– И собаку, – добавил Тед.

– Хорошо, – Мэнди не была уверена. – А могу я сначала попробовать? Я имею в виду, если кто-то захочет со мной работать, то я, конечно, попробую, но, если мне не понравится, могу ли я просто отказаться?

– Или если ей станет хуже, – сказал Стюарт. Он действительно вел себя как придурок. – Может быть, нам стоит сначала посоветоваться с ее врачом?

– Я уже это сделала, – солгала Мэнди. – Он сказал, что все в порядке.

Крамер Лэмб поднял кулак. Мэнди сжала свой и стукнула им по его руке.

– Не беспокойся. От беспокойства появляются морщины, – сказал он. – С этого момента я беспокоюсь вместо тебя. Да, моя красавица?

Мэнди хихикнула и, сидя на кровати, обняла пухлые коленки.

– Разве мне не нужно сесть на диету? Или, например, соорудить какую-нибудь прическу?

– Нет, пожалуйста! Все, что ты делаешь, работает на тебя. Просто продолжай жить как раньше!

Была пятница. Женщины, жившие через улицу, всегда получали по пятницам блюда с лососем и картошкой из компании Grandma’s House. На прошлой неделе это была лососевая мусака – очень вкусная. Мэнди лишь нужно было выпроводить Стюарта и Теда из дома, чтобы она могла украсть ее.

– Ты можешь сходить в магазин, Стью? – сладко спросила она. – Возьми и Тедди, чтобы он выбрал себе что-нибудь вкусненькое.



Глаза Элизабет были закрыты:

– Почему в Бруклине так много англичан? Я слышу их голоса повсюду. В винном магазине их была целая куча.

Она лежала на диване, вытянувшись во весь рост, закинув на подлокотник голые ступни двенадцатого размера. Кот уютно свернулся у нее внизу живота. Таппер лежал на полу и пытался разогнуть спину. Они не спали всю предыдущую ночь, собирая новые конечности на складе в Ред-Хуке. Когда Таппер вернулся из парка Коббл-Хилл, они занялись любовью, заказали суши и распили бутылку вина. Теперь оба были расслаблены больше, чем когда-либо за последние годы. Элизабет не сказала ему про Исландию.

Глаза Таппера тоже были закрыты.

– Может быть, они чувствуют себя здесь как дома, – ответил он. – Наш город не так уж сильно отличается от Лондона.

– Этот твой английский друг, Рой Кларк, – продолжала Элизабет. – Его книги не такие важные, как все думают. Если бы их писала женщина, их бы считали книгами для девочек, а не шедевром абсурда или проницательной социальной сатирой.

– Я всё собираюсь их прочесть, – сказал Таппер. – Что ж, приятно слышать, что в них нет тестостерона и боя быков. Может быть, это и хорошо.

– Я бы не сказала.

– Ты их читала?

– Да, все цвета его радуги. Ты же знаешь, я все читаю. Как будет называться его новый роман?

– «Золотой», – сказал Таппер. – Или «Красный». Он еще не решил и, кажется, очень переживает…

Кто-то громко постучал в дверь. Элизабет вскочила на ноги: это люди по поводу стипендии Макартура, пришедшие лично сообщить ей новости.

– Кто это? – весело крикнул Таппер, не открывая глаз. Он представил, что это Рой, который хочет встретиться и выпить. Они могли бы посидеть на крыльце, а Элизабет в это время вздремнет.

– Полиция, – сказал голос по ту сторону двери.



Был понедельник. Стюарт сидел на работе, но совершенно не думал о том, что ему полагалось делать. Он должен был сочинять музыку для рекламы «полезных» макарон с сыром, с участием нарисованных динозавров. Но вместо этого он был одержим Мэнди. В последние дни ее поведение было совершенно нелогичным.

«Моя девочка так сексуальна – ее тело горит.А раньше была ленива – то спит,то просто устало лежит».

Он решил позвонить доктору Голдбергу.

– Привет, это Стюарт Литтл, муж Мэнди Марзулли.

– М-м-м, – протянул доктор Голдберг. – Человек с татуировками мышей? Могу я чем-то помочь?

Стюарт тут же почувствовал себя виноватым за то, что не проходил обследование по меньшей мере три года. Вероятно, у него было что-то ужасное, вроде рака кожи или смертельно высокого уровня холестерина.

– Да. Я просто хотел узнать, не слишком ли велики для нее нагрузки в последнее время. Я знаю, что вы прописали какое-то новое лекарство, и ей стало намного лучше. К тому же – не уверен, стоит ли мне это говорить, – у меня есть травка, и она ее употребляет. Мы оба это делаем. Во всяком случае по всем признакам можно сказать, что Мэнди вылечилась, хотя я и не знаю, возможно ли это. Может быть, вы хотите сделать еще несколько тестов?

– Тестов на что именно?

– Ну, типа как там ее рассеянный склероз. Дело в том, что еще месяц назад она не могла встать с постели, а теперь Мэнди снова прыгает, позирует для модельных съемок, готовит еду и таскает тяжелые коробки.

В пятницу вечером, после того как Мэнди послала Стюарта и Теда в магазин за продуктами, они вернулись домой и обнаружили, что она тащит вверх по лестнице огромную тяжелую коробку.

– Я совсем забыла, – сказала Мэнди, – что подписалась на доставку от Grandma’s House!

А потом она приготовила им невероятное блюдо – пирог с лососем.

– Я имею в виду… я просто не знаю, насколько это хорошая идея – вернуться в модельный бизнес, – продолжал Стюарт. – Она будет путешествовать, неправильно питаться, все время стоять и принимать странные позы… Меня беспокоит ее состояние и то, что она уже так измучена… ну, она была измучена совсем недавно… не нужно ли ей больше отдыхать? Может, вы порекомендуете что-нибудь?

Он услышал шелест бумаг, писк, щелчок и жужжание компьютера. Доктор откашлялся.

– У меня нет никаких записей о том, что у Мэнди есть какое-либо заболевание и уж тем более рассеянный склероз. Полтора года назад у нее был синусит. Тогда я видел ее в последний раз и прописал ей лекарство именно от синусита.



Родители Теда забыли, что его выгнали из «Бруклинского стратега». Раньше Дэннер из этого клуба забирал его на школьном дворе вместе с другими мальчиками, которые ходили туда после школы. Теперь Теда никто не забирал. И два дня в неделю, после того как няни, матери, отцы и дедушки приходили за его одноклассниками, Тед слонялся по школьному двору, пока на улице не холодало. К тому времени в воздухе уже витал запах дыма от каминов, а небо приобретало королевский синий оттенок.

Но не в этот день. Сегодня, слоняясь по школьному двору и роясь в сухих листьях и мусоре, Тед нашел маленькую зеленую зажигалку. Когда он щелкнул ею, высокое пламя – выше, чем он ожидал, – поднялось и заколыхалось на ветру, горячее и великолепное. Среди других найденных вещей были полпакета картофельных чипсов Lay’s, нераспечатанная упаковка арбузной жвачки, почти полная бутылка воды, розово-белая в горошек сумка для ланча с монограммой «Дакота» лимонно-зеленого цвета и бумажная карта метро.

Тед сел на землю, скрестив ноги и ссутулившись под тяжестью набитого рюкзака. Он оглянулся через плечо, чтобы убедиться, что за ним никто не наблюдает. Одна из мамочек принесла на школьный двор щенка датского дога, но они находились в дальнем конце площадки, возле баскетбольных колец. Собак сюда не пускали, но трое или четверо детей и няня, оставшиеся на площадке, казалось, не возражали. Они гладили собаку и разговаривали с ее хозяйкой. На Теда никто не смотрел.

Он щелкнул зажигалкой, высекая искру, но не дал ей загореться, а положил в карман спортивных штанов фирмы Adidas. Затем Тед вытащил ее и щелкнул снова, уже сильнее. Пламя поднялось и закачалось в пурпурном свете. Когда оно погасло, он снова щелкнул. Это затягивало.

У его родителей спички валялись по всему дому. Отец приносил их домой, когда забирал еду из ресторанов, и иногда пользовался ими, чтобы зажечь свечи. Зажигалка была лучше. Можно было смотреть на пламя, и оно не обжигало пальцы. Когда оно погаснет, можно просто зажечь его снова.

Теду хотелось поднести зажигалку к углу карты метро и посмотреть, как она горит. Потушить огонь можно было бутылкой воды. Мальчик так сильно хотел это сделать, что у него отвисла челюсть и потекла слюна. Но те, кто любовался огромным щенком, все еще были там, на другом конце школьного двора, а простодушный директор, строгие буфетчицы и еще более строгий библиотекарь оставались в школе, готовясь к завтрашнему дню. Тед сунул зажигалку обратно в карман, прижав ее нагревшейся стороной к верхней части бедра, и открыл карту метро. Вот Бруклин, Квинс, Манхэттен и Бронкс… До Стейтен-Айленда нельзя было доехать на метро, но он располагался на карте, потому что у него была собственная, ни с чем не связанная, железная дорога. Выжидая, Тед сделал вид, что изучает карту.

* * *

Хэллоуинские шутки

Шутники, художники или просто большие поклонники Хэллоуина – кто-то из них в этом году явно переборщил. В преддверии любимого бруклинского праздника кто-то разбросал конечности кукол, манекенов, чучел животных и фарфоровых статуэток в парках и садах вокруг Коббл-Хилл, довольно сильно напугав местных жителей.

– Лодыжки были точь-в-точь как у моего мужа, – сказала Плам Бреннер с Эмити-стрит, – он умер семь лет назад.

Самое забавное, что никто не знает, кто за этим стоит. Но нам это нравится. Может быть, это станет ежегодным явлением, как пауки, ползающие по домам на Веранда-плейс, пианино, играющее само по себе на Клинтон-стрит или крошечные тыквы, торчащие вокруг зубцов кованого забора на Кейн-стрит.

(Злой смех.)

Счастливого Хэллоуина!

Часть IV

3 Ноября

Глава 21

Венди сказала, что купит дрова сама. Наступила пятница. Вечеринка должна была состояться в воскресенье вечером. Это означало, что у нее были все выходные, чтобы подготовиться, но Венди взяла еще один день, чтобы дать себе фору. Она узнала, как зовут лесоруба на Стейтен-Айленде. Найти его было довольно сложно, и Венди волновалась. Она была мастером вечеринок, но ей впервые приходилось устраивать праздник в Бруклине. Роя это не беспокоило – он был слишком занят своей книгой.

Венди взяла напрокат фургон компании U-Haul, что- бы съездить за дровами. Дровяной склад находился сра- зу за мостом Верразано-Нэрроуз. Мост выглядел внушительно, его можно было увидеть с Белт-Паркуэй по дороге домой из аэропорта имени Джона Кеннеди. Это было все, что она знала. Венди не любила водить машину. В Англии она вообще этого не делала: движение там левостороннее, дороги узкие, а поток машин движется очень быстро. Единственный раз, когда Венди попыталась сесть за руль, запомнился тем, что она проехалась по живой изгороди, и следы от ее ногтей навсегда остались на дверце машины, потому что в тот момент она отчаянно искала рычаг переключения передач.

До стоянки грузовиков идти было гораздо дальше, чем она ожидала. По Юнион-стрит, через канал Гованус, потом постоянно вверх по Четвертой авеню, а затем по Форс-стрит. Венди могла бы воспользоваться услугами автосервиса, но сотрудников в Enjoy! поощряли за пешие прогулки.

Фургон U-Haul сзади имел обычный грузовой отсек, зато спереди был напичкан всякими современными штуковинами. Когда Венди сдала назад, экран тут же отозвался резким предупреждающим сигналом, показывая все, что происходит сзади, и уберегая от опасных препятствий. GPS-навигатор не умолкал ни на секунду. Система E-ZPass[60] позволяла ей проскакивать по платным дорогам не останавливаясь. И Венди послушно вела машину, следуя инструкциям навигатора.

«Добуду дрова и, может быть, даже фейерверк», – размышляла Венди, пересекая мост Верразано.

Вид был потрясающий – повсюду вода. Венди опустила окна, чтобы ощутить соленый воздух и посмотреть на голубое небо и коричневые пляжи. «О, Стейтен-Айленд, а вот и Венди Кларк из журнала Enjoy! – подумала она. – К вам приехала жена Роя Кларка, мать Шай, Хлои и Анны Кларк». Чайки парили в туманном воздухе, раскрыв клювы в беззвучном зевке. Под мостом бурлила глубокая вода. От ее едкого запаха у Венди покалывало язык, а ноздри раздулись.

Да, фейерверки. Должны же их где-то продавать. В Стейтен-Айленде было все.



Элизабет арестовали за продажу алкоголя без лицензии – уголовное наказуемое деяние, за которое ей грозило до одного года тюрьмы. Ей даже в голову не приходило, что Monte – это полноценный бар, где подают спиртное посетителям, и что в барах существуют определенные правила. Элизабет получала уведомления с предупреждениями о штрафах много месяцев подряд, но выбрасывала их, не распечатывая. Полиция обыскала бар и конфисковала спиртное. Запах дохлой рыбы в подвале и «доказательства умышленно совершенных действий» вызвали у них еще больше подозрений. Полицейские заперли дверь Monte на засов и заклеили ее желтой полицейской лентой.

Таппер попытался помочь.

– Это искусство, – запротестовал он. – Она художница.

Он предоставил властям видеозапись из статуи ара – доказательство того, что необычное поведение его жены объяснялось ее работой.

Элизабет держали в камере предварительного заключения на Стейт-стрит, пока полиция не взяла у них с Таппером показания и не просмотрела видеозапись. В конце концов, тот факт, что Элизабет была известной художницей, а Таппер – уважаемым промышленным дизайнером, значительно помог. Полицейское управление Нью-Йорка хотело казаться непредвзятым. Элизабет приговорили всего к пяти суткам тюремного заключения и оштрафовали на тридцать тысяч долларов – это было вдвое больше, чем стоило оформление разрешения штата Нью-Йорк на продажу спиртного.

Из-за того, что тюрьма была переполнена, Элизабет перевели на остров Райкерс, где она провела последние три дня своего заключения. Таппер навестил ее в первое же утро, проехав на прокатном велосипеде от Коббл-Хилл до Пристани-1, затем до Уолл-стрит и на пароме – до Квинса. Остальную часть пути Таппер преодолел на байдарке. Когда он плыл по мутной, стремительно движущейся воде, едва избежав столкновения с паромом, плавучей льдиной из мусора и встречи с баржей, он увидел, как легко можно сбросить тело или что-нибудь еще в холодные нью-йоркские воды. Там было так много островов, болот, каналов и заливов. Преисполнившись решимости продолжить их с Элизабет работу, несмотря на небольшую заминку, Таппер все-таки положил в байдарку деревянную руку. Он бросил ее в кильватерный след парома и поплыл дальше.

Как чудесно было знать наверняка, где Элизабет. Она была заперта в той же камере, что и прошлой ночью. Таппер знал, что это неправильно, но он намеренно был уклончив с адвокатами, не отвечал сразу на их звонки и предоставлял им не всю информацию, потому что, по правде говоря, он предпочел бы, чтобы Элизабет осталась в тюрьме, лишь бы она не ушла от него снова.

* * *

Беттина читала «Рассказ служанки». Она знала, что дети могут рождаться и против твоей воли.

– Ко мне только что обратился какой-то специалист по погоде, – объявила Изабель. – Он задавал мне действительно странные вопросы, например такой: «Чувствовала ли я некую фрагментацию?» А потом он положил руку мне на живот. Ученые такие жуткие.

* * *

К большому разочарованию Таппера, срок заключения Элизабет был сокращен. Ее обеспокоенные покровители, включая генерального директора Apple, итальянского политика, финансировавшего ее последнюю выставку на Венецианской биеннале, какого-то богатого коллекционера произведений искусства в Исландии и самого Роя Кларка, помогли освободить ее досрочно. Они писали письма, восхищаясь ее работами и объясняя, что в ее поступках не было никакого злого умысла. Все эти письма опубликовали в New York Times, Artforum, The Wall Street Journal и в Italian Vogue.

В тот же день Таппер привез жену из Райкерса домой. Он приготовил поздний обед из рыбы с лапшой и продемонстрировал свой последний макет.

– Это Денежная Яма, – объяснил он. – Что-то среднее между персиковой косточкой и морской губкой.

Элизабет уставилась на него, обняв миску с едой. Она отправила в рот горку лапши и рыбы.

Денежная Яма была бумажником, сделанным из губчатого материала, который буквально впитывал в себя денежные купюры и мелочь, а затем расплющивался в кармане. Идея была революционной. Она пришла ему в голову, когда он пытался спрятать руку Барби в коре мертвого, мокрого от дождя дерева.

– Смотри, – Таппер сунул в Яму несколько четвертаков и однодолларовых купюр, а затем расплющил ее кулаком, – она будет розового, зеленого, красного или коричневого цвета. Я сам разработал этот материал. Он на сто процентов биоразлагаем, и его можно полностью компостировать.

Элизабет схватила его изобретение и засунула за ворот оранжевого тюремного комбинезона, который попросила Таппера купить в тюрьме, чтобы она могла носить его дома.

Он рассмеялся:

– Это не сработает. Ты даже лифчика не носишь.

Элизабет опустила Денежную Яму в комбинезон и продолжила есть лапшу. Та провалилась куда-то в область промежности, откуда по-мужски выпирала. Таппер гадал, как долго останутся у нее эти тюремные повадки. Элизабет пробыла в тюрьме всего три дня. Каждый раз, когда его жена уходила и возвращалась, ему казалось, что она экспериментирует с новой личностью: ласковой Элизабет, отстраненной Элизабет, голодной Элизабет, угрюмой заключенной Элизабет. У Таппера были новости, но он не хотел их сообщать, пока жена не обратит на него внимания.

– Почему бы нам не пойти и не отпраздновать твое освобождение? – предложил Таппер. – Сейчас необыкновенно тепло для этого времени года. Мы можем пойти в тот бар, что находится в парке.

– Хорошо, – согласилась она, – только мне для начала нужно будет вымыть ноги.



Был вечер пятницы, и в баре было полно народу.

– Принеси водки, – скомандовала Элизабет, выбирая грязный, только что освободившийся столик в углу, – целую бутылку.

На ней все еще был оранжевый тюремный комбинезон, и люди на нее таращились. Один мужчина даже показал ей большой палец.

На полпути к барной стойке Таппер обернулся, желая убедиться, что его жена все еще там. Элизабет отвернулась, любуясь видом из окна. Паромы курсировали от Манхэттена до Бруклина и Стейтен-Айленда, а некоторые устремлялись дальше, оставляя за собой пенистые белые следы. Вдалеке символически возвышалась зеленоватая статуя Свободы. Солнце стояло низко, заливая серебристые здания и темную воду золотым светом.

Нервозность Таппера приводила ее в беспокойство. Лодки вызывали тревогу.

Осталось потерпеть еще немного.

Таппер принес водку и две рюмки к их столику.

– Исландская! – восхитилась Элизабет. – Идеально.

Он обратил внимание на сообщение из Исландии, лежавшее поверх стопки писем, и на особый интерес богатого исландского коллекционера к освобождению Элизабет. Таппер наполнил обе рюмки, напомнив себе, что должен кое-что сказать, пока его голова еще была ясной и он не начал везде блевать.

– Полагаю, туда ты и отправишься теперь – в Исландию?

Уголки губ Элизабет опустились еще ниже, и она отшвырнула свою рюмку.

Таппер понимал, что загоняет ее в угол, но он устал от театральных выходок жены и от того, насколько полно она отдавалась своей работе. Она не спрашивала об «Охоте», и, похоже, ее не интересовала его Денежная Яма. Элизабет было все равно, что Monte закрылся, хотя их соседям там нравилось. Она даже не заметила, что Таппер заказал еду из Full Plate, чтобы они могли вместе вкусно поужинать. Можно быть и художником, и хорошим человеком одновременно, но Элизабет даже не пыталась это совместить. Если она хочет уйти, пусть уходит.

Он опрокинул рюмку и налил себе еще.

– Меня наградили стипендией Макартура, – сказал наконец Таппер. – Мне позвонили вчера вечером.

Глаза Элизабет расширились:

– За «Охоту»? Это ведь была совместная работа.

Таппер хмыкнул. Конечно, она была уверена, что наградят ее.

– Говорят, это за мой «дизайнерский потенциал». Теперь им интересно, каким будет мой следующий проект.

Элизабет выпила две рюмки подряд и налила себе еще. В гавани гудел паром со Стейтен-Айленда. Она недооценила его. Она всегда недооценивала его.

– Я никуда не поеду, – сказала она, тотчас принимая решение.

Таппер отодвинул рюмку:

– Но я хочу, чтобы ты поехала. Я хочу делать одни вещи, ты хочешь делать другие. Будет лучше, если ты поедешь.

– Нет. – Элизабет решительно стиснула желтые зубы и скрестила руки на груди. Наконец это чувство – frisson – снова вернулось. По крайней мере, пока. – Нет.



Наверное, ее мама была права. Шай должна была отказаться от настольного тенниса и записаться на занятия по гончарному делу. Как только начался новый сезон, мистер Стреко стал совсем другим. Он слишком серьезно относился к настольному теннису, словно они готовились к олимпиаде. Тренировки проходили каж-дый день, и говорить разрешалось только мистеру Стреко и капитанам. «Настольный теннис – это игра, в которой, как и в шахматах, важна концентрация», – сказал он. Разговоры отвлекали игроков. Иногда Шай забывалась и задавала учителю вопрос или хихикала и делала самоуничижительное замечание о своей неуклюжести. Стреко только качал головой и отворачивался.

И на уроках латинского было то же самое: он как будто намеревался тренировать ее и в спортзале, и вне его. Учитель больше никогда не обращался к ней с вопросами. Он даже не улыбался ей. Шай беспокоилась. Мистер Стреко казался озабоченным. Возможно, кто-то из его семьи умер или кот заболел. Но меньше всего ей хотелось его подводить. Поэтому Шай усердно тренировалась. Она делала приседания и жимы лежа, научилась подавать слева и справа и старалась двигаться побыстрее. Как ни странно, ей нравился настольный теннис. Ей нравилось, что этот вид спорта требовал усердия и сосредоточенности. Кроме того, он не предполагал особых физических нагрузок.

Сегодня был их первый выездной матч против женской команды школы Беркли Кэрролл. Сан Ким, одна из капитанов, всегда подбадривала их. Крошечная Сан всегда улыбалась, и у нее был самый быстрый удар с лёта в команде. Сан всех вдохновляла. Мистер Стреко всегда говорил: «Смотри на Сан!» Шай терпеть ее не могла.

– Пятьдесят кругов, пятьдесят скручиваний, а потом пятьдесят прыжков! – радостно крикнула Сан, и команда в одинаковых быстро сохнущих белых рубашках-поло фирмы Under Armour и черных сетчатых шортах побежала по спортивному залу Беркли Кэрролл.

Шай плелась позади всех. Она ненавидела бегать. Ее костлявые ноги были усеяны синяками, а кожа казалась серой. Она едва не пригласила Лиама на матч, но потом решила подождать, пока не улучшит свои игровые навыки. Он все равно вел себя странно. Лиам получил плохую оценку на тесте по матанализу (для него это означало 89 баллов вместо 100), и Шай была уверена, что он винит в этом ее.

Молчаливые, решительно настроенные девушки трусцой кружили по залу. Мистер Стреко и тренер из Беркли Кэрролл – жилистая женщина в красном спортивном костюме, с прокуренным голосом и рыжими, коротко подстриженными волосами – метались взад и вперед за одним из двух столов, установленных в центре спортзала. Звуки от ударов мяча о стол разносились по залу громким эхом.

– Вы выиграли, – прорычала женщина мистеру Стреко с русским акцентом, когда Шай, шатаясь, прошла мимо.

– Non vincere omnes, – отозвался мистер Стреко.

«Победить – это еще не все. Неужели он флиртует?» – удивилась Шай.

Девушки закончили разминку и рухнули на скамейку, чтобы попить воды из одинаковых бутылок и дать возможность тренерам объявить состав команд.

– Сан и Сурая, вы первые, – позвал мистер Стреко, делая пометки в блокноте. – Джилл и Даниэль идут вторыми. Потом Эми и Кайли. Дальше снова Сан и Тати. Сурая и Джилл – последние. Вперед, команда!

Он не назвал имени Шай. А Сурая была новичком. Почему она играла дважды?

– Мистер Стреко? – спросила Шай, нарушая закон о молчании.

Учитель проигнорировал ее. Он уже стоял у стола с блокнотом в руках; густые черные брови сосредоточенно нахмурились.

«Бип, бип!» – другой тренер дунул в свисток:

– Первый матч.

Шай вскочила на ноги.

– Вперед, Финни! – крикнула она. Если она не играла, то, по крайней мере, могла проявить хоть какой-то энтузиазм.

Мистер Стреко тут же указал на нее, покачал головой и показал на скамейку. Шай снова села и скинула черные кроссовки Nike, отчего ее ужасно бледные ноги стали еще бледнее. Играть ей не дают, болеть за своих – тоже. Очень весело, ничего не скажешь.

Пинг-понг. Пинг-понг. Тик-ток. Тик-ток. Смотреть на настольный теннис было скучнее всего. Даже за обычным теннисом, американским футболом или гольфом наблюдать было интереснее.

Кайли толкнула локтем руку Шай:

– Эй, твой отец здесь.

– Привет, дорогая. – Рой сел рядом с дочерью, удивляясь тому, что школьный спортзал в Бруклине пахнет точно так же, как в центре Англии. Потные носки, липкие половицы, перегоревшие лампы дневного света…

– Нам нельзя разговаривать, папа, – процедила Шай сквозь зубы. – И вообще, что ты здесь делаешь?

– Мне было любопытно. – Рой никогда не упоминал о своей стычке с мистером Стреко в Monte. – Просто предлагаю тебе свою моральную поддержку.

«Бип-бип!» Мистер Стреко дунул в свисток и жестом показал им, чтобы они замолчали.

– Они хороши, не так ли? – Рой продолжал говорить, полностью игнорируя мистера Стреко. – И мне нравятся их красные топы. Они такого насыщенного цвета. Мне нравится, – задумчиво произнес он.

– Красные – это другая команда. Тише, папа. Тебя сейчас выгонят.

– Вперед, девочка! – крикнула тренер Беркли Кэрролл после особенно жесткой подачи. Почему ей можно кричать?

Команда Беркли Кэрролл выиграла все четыре первых матча. Затем была вызвана пара на следующий.

«Бип-бип!» Мистер Стреко дунул в свисток.

– Сан, ты посиди. Шай, а ты встань, – крикнул он, даже не взглянув на нее.

Шай чуть не обмочилась от радости. Она сунула ноги в кроссовки и поспешно их завязала.

– Волнительно, – ее отец потер руки так же, как делал при просмотре Уимблдона или Тур-де-Франс по телевизору, – покажи нам, как надо играть.

– Не слишком-то увлекайся, папа, – Шай подумала, что мистер Стреко позволил ей играть только потому, что здесь был ее отец и они проигрывали весь матч. – По-моему, я хреново играю.

«Бип-бип!» Мистер Стреко указал на нее, а затем на стол, где Тати, старшекурсница из Беркли Кэрролл, держала свою красную ракетку и нетерпеливо перемина- лась с ноги на ногу. Ее волосы были стянуты в тугой хвост с такой же красной резинкой. Настроенная на победу и злая, она производила пугающее впечатление.

– Давай, черно-белая! – заорал отец, как ярый фанат футбольной Премьер-лиги.

Шай подошла к столу. Она взяла черную ракетку, и тренер команды Беркли Кэрролл катнула ей мячик. Шай глубоко вздохнула и попыталась вспомнить все, что знала о подачах. У нее довольно дерьмово получалось подавать, но сейчас она сделает все, что в ее силах.

«Ток!» Мяч отлетел в сторону, едва коснувшись сетки. Тати решила, что он вышел в аут, но мячик ударился о стол, и девушка бросилась за ним в самую последнюю секунду. Он отскочил от края ракетки и полетел прямо в воздух. Тати лежала поперек стола, драматически постанывая. Шай взяла первое очко.

– Вперед, девочка! – хрипло завопила тренер Беркли Кэрролл. Она, казалось, не знала имен членов своей команды и просто называла их всех «девочка». – Играй, играй, играй!

Рой ожидал, что Шай будет неуклюжей и нелепой, но она оказалась довольно хороша. Разумеется, учитель латыни, мерзавец Стреко, не произнес ни одного ободряющего слова в ее адрес.

Рой потратил все утро, разыскивая на книжных полках в библиотеке стихотворение, которое он читал когда-то давным-давно, – там говорилось что-то о «новой планете». Стихотворение было написано Байроном, Китсом или Шелли. Рой спросил у Пичес, но та сердито ответила, что это он учился в Оксфорде, а не она. Но затем Пичес все-таки нашла для него это стихотворение. Ей потребовалось около десяти секунд, чтобы отыскать его в Google. Стихотворение написал Китс.



Я чувствовал себя, как звездочет,

Что новую планету отыскал…



Теперь, когда стих был у Роя, он понятия не имел, что с ним делать. Он написал абзац, в котором сравнивал Изабель и Беттину с женщинами из «Рассказа служанки», а затем удалил его. Рой читал и перечитывал предыдущие абзацы, а затем удалил и их тоже. Он написал уже бóльшую часть истории и был практически на финишной прямой. Но почему он решил использовать именно этот абсурдный сюжет, а не какой-то другой? Зачем ему такие персонажи? К чему эти предложения и слова?

«Потому что, – сказал он себе, – это то, что ты делаешь». Если Шай могла терпеть унижения, из которых состояла школьная жизнь, а Венди – каждый день садиться в переполненный вагон, чтобы выпускать журнал на Манхэттене, тогда и он мог перестать задаваться дурацкими вопросами и просто двигаться дальше. Но вместо того чтобы двигаться дальше, Рой пришел на матч.

– Вперед, девочка! Шевели ногами!

Он встал. Шай снова забила благодаря своей невозможной подаче. Казалось, она держала ракетку совершенно неправильно и мяч должен был упасть на пол, но каким-то чудом он приземлился на стол, едва коснувшись его.

– Давай, черно-белая! – снова закричал Рой, радуясь, что сделал усилие, пришел и подбодрил ее. Этот скользкий учитель латыни даже не смотрел в его сторону, хотя Рой был самым громким человеком в зале.

Девочки сделали перерыв, чтобы попить воды. Шай подпрыгивала, стоя на месте и потягивая из бутылки Poland Spring. Она одарила Роя улыбкой, и он подмигнул ей. Другие его дочери играли в теннис и хоккей на траве, но Рой никогда не ходил на их матчи. Возможно, поэтому они его и ненавидели.

Девушки в его книге могут быть спортивными, подумал он, снова садясь на свое место. И настольный теннис отлично впишется в их жизнь на Марсе, если только теннисный стол сможет поместиться на космическом корабле. Девочки попросят доставить им один и очень обрадуются, когда его привезут. Серан будет очень плох в теннисе, но вот девочки будут играть постоянно. Так они будут поддерживать себя в форме во время беременности.

«Бип-бип!»

Мистер Стреко дунул в свисток и указал на Шай, его оранжево-синяя татуировка на шее будто бы вздулась. Шай заметила, что в спортзале учитель держался иначе, чем на латыни, – более прямо и властно. Его черная футболка туго обтягивала крепкую мускулистую грудь. Это выглядело сексуально.

– У тебя глаза тигра[61], – сказал Рой, отвлекая внимание дочери.

Шай взяла ракетку и сосредоточенно закусила щеку.

– Вперед, девочка!

Глава 22

«У нас есть кролики» – сообщала написанная от руки табличка, приклеенная к окну. Маленький колокольчик звякнул, когда Пичес открыла старую дверь магазина.

Хасслахер был старейшим мясным магазином в штате Нью-Йорк. Он был известен этим, а еще продавцы там не пытались тебе ничего всучить, и вообще атмосфера была очень спокойная. Главный мясник был внуком первого Хасслахера и обучал своих юных помощников с подросткового возраста. Пичес в равной степени смущало то, что это был отчетливо «мужской» магазин, и огромное разнообразие мяса, в котором она не разбиралась. В чем разница между стейком-сирлойн и ньюпорт-стейком? Но сегодня была пятница, учебная неделя закончилась, и Пичес хотела выпить бутылочку вина и приготовить что-нибудь вкусное на ужин. Это было частью ее соглашения с самой собой – использовать по максимуму то, что у нее есть. А имела она не так уж и мало.

Она покосилась на витрину и подслушала разговор мясников за прилавком:

– Николь Кидман – это великая актриса. Ты когда-нибудь видел тот фильм, где она играет диктора новостей с Мэттом Диллоном? Она там уморительно смешная. А тот фильм, где Николь играет Вирджинию Вульф? У нее был протез носа. Даже не сразу понятно, что это именно она. Николь великолепна.

Пичес была поражена. Она и не думала, что мясники могут вести такие разговоры. Откуда в ней этот снобизм? В конце концов, мяснику необязательно думать все время только о мясе.

– Чем я могу вам помочь, мисс? – спросил самый молодой из продавцов. У него были усы и замысловатые татуировки на руках.

Пичес покачала головой:

– Извините, я еще не определилась.

Ей хотелось, чтобы эти люди продолжали разговаривать. Какие еще фильмы они видели? Может быть, ей стоит забыть об ужине и пойти в кино? Лиам и Грег могли бы заказать себе готовый ужин с доставкой.

Сегодня был странный день. Настолько теплый, что казалось, будто сейчас сентябрь, а не первая пятница ноября. Утро началось с того, что две девочки из начальных классов так часто чесали головы во время занятий в кружке, что учительница отправила их в кабинет Пичес. И действительно, головы девочек кишели вшами. Половина начальной школы была ими заражена, в том числе трое учителей плюс преподаватели рисования и физкультуры, а также координатор из родительского комитета, у которого даже в бороде были гниды. Пичес была так занята, вычесывая вшей и названивая родителям, что на обед успела съесть только немного сырных крекеров и чувствовала себя отвратительно. В течение дня Рой Кларк слал ей SMS-сообщения с вопросами, касающимися книги: «А как еще называют “анус”?», «А люди все еще могут подхватить триппер?» и наконец: «Вакцинируют ли русских собак от бешенства?» Пичес была слишком занята, чтобы отвечать ему. В два часа появился сын Стюарта Литтла с сыпью, и его вырвало прямо на пол. За ним пришла Мэнди.

– Вчера вечером я приготовила моллюсков, – объяснила она. – Они лежали в коробке на крыльце, на солнышке. Моллюски так понравились Тедди, что нам со Стью почти ничего не досталось. Наверное, они были испорчены.

Мэнди выглядела совершенно иначе. Она что-то сделала со своими бровями, подстригла волосы и явно обновила гардероб. Неужели она все еще больна? Может быть, Мэнди принимает какие-то новые лекарства?

– Ты выглядишь потрясающе, – ревниво сказала Пичес, пока Теда рвало на маленькой койке. – Да, это могут быть моллюски. Или, возможно, инфекционная эритема – это вирус, при котором начинается лихорадка и сыпь. Но кто знает? Я ведь изучала английскую филологию, а не медицину.

Обе женщины уставились на Теда.

– Может, мне отвести его к педиатру?

Пичес пожала плечами:

– Может быть. Или можно просто переждать.

Мэнди кивнула:

– Все равно сегодня пятница.

Она казалась такой расслабленной, что Пичес ей даже позавидовала. После того как Мэнди с сыном ушли, Пичес попыталась навести порядок в своем кабинете, чтобы не оставлять все эти разбросанные расчески со вшами и бумажные полотенца со рвотой до понедельника. Потом появился и сам Стюарт Литтл. Он прижимал к себе скейтборд, и кожа с татуировками на костяшках пальцев плотно натянулась.

– Тед дома. Твоя жена пришла за ним. Ему нужно отдохнуть и пить побольше жидкости. Очень скоро он поправится.

Стюарт сел на койку и провел рукой по волосам. Это была не та реакция, которую она от него ожидала.

Он устало моргнул, глядя на грязный линолеум.

– Ко мне тут пришло вдохновение, я начал писать детские песни. Некоторые вроде ничего. Одна основана на этом знаменитом стихотворении Шела Силверстайна, «Больная». Ну знаешь, там ребенок перечисляет все симптомы болезней, которые якобы у него есть, и это выглядит совершенно нелепо… – Он поднял глаза. – Я думаю, Мэнди притворяется. Вряд ли у нее действительно рассеянный склероз.

Следующие полчаса Пичес потратила на то, чтобы успокоить Стюарта. Он делился с ней своими теориями и догадками, но ей было все равно. Почему-то это не имело для нее никакого значения. У каждого свои слабости. Что такого, если Мэнди солгала? Возможно, ей это было нужно. По крайней мере, она проявила изобретательность. Если вдуматься, то притворяться, что у тебя рассеянный склероз, – это довольно круто.

Пичес слышала, как уходят дети, а потом и учителя. Она больше не хотела говорить со Стюартом Литтлом о его жене. Должен же быть какой-то предел. Если он явился не за тем, чтобы соблазнить ее и сбежать с ней в Мексику, ей было неинтересно.

– Я думаю, тебе нужно поговорить с Мэнди, – наконец сказала она и встала. – Мне очень жаль, но я долж- на идти.

На самом деле Пичес не нужно было никуда идти, но ей очень хотелось поесть и выпить немного вина. Как только Стюарт ушел, она направилась за мясом.

– Она, безусловно, моя любимая актриса. Определенно, – говорил старший мясник, заворачивая груду свиных сосисок. Его очки в роговой оправе выглядели дорогими, стрижка тоже была недешевой.

– Ньюпорт-стейк великолепен, – сказал ей мясник помоложе. – На скольких людей вы готовите?

Пичес заглянула в витрину, рассматривая ньюпорт-стейк. Он был крупный и постный на вид, за исключением полоски жира с одной стороны. Грег ненавидел стейки. Он не был вегетарианцем, но мяса почти не ел, а Лиам питался так из-за своей лени.

– Вы, случайно, не знаете, что показывают сейчас в кино? – спросила она молодого мясника.