Следующая схватка закончилась ничьей: оба всадника сломали копья, но остались в седлах, приза никто не получил. Во второй, без особого блеска, выиграл рыцарь из Германии: он не сбил противника с коня, но заставил выронить копье. Трибуны откликнулись на такую победу неодобрительными криками и улюлюканьем, немцу тоже решили не присуждать вознаграждения.

Третья пара сразу привлекла внимание не только тех, кто ждал именно ее, но и всех зрителей – нечасто бывает, когда участник выступает анонимно: за этим всегда прячется какая-то тайна… «Безымянный» на белом скакуне, в черной матовой броне и с белым жеребцом, вздыбленном на черном щите, выглядел грозно и устрашающе, даже зрительно он казался больше, чем его противник на гнедом коне и в сверкающих на солнце полированных доспехах. Соперники, ощетинившись копьями, замерли на своих местах в ожидании сигнала. Шум на трибунах стих.

Ударил колокол, и всадники, сорвавшись с мест, понеслись навстречу друг другу. Они отчаянно пришпоривали коней, уверенно управляли ими и умело закрывались щитами. Видно было, что оба опытные воины и исход схватки будет зависеть от удачи каждого и воли провидения. Опытные зрители склонны были ожидать ничейного результата: не было сомнений, что каждый правильно поразит щит противника. Но когда до столкновения оставалось несколько метров, «Безымянный» вдруг поднял копье, нацелив его в голову соперника! Это было столь же неожиданно, сколь и удивительно – опытные зрители знали: одно дело попасть на скаку в щит или корпус противника, и совсем другое – угодить в шлем! Конечно, если замысел удастся, то соперник неминуемо будет повержен, но в случае промаха сам потеряешь равновесие и кувыркнешься с коня!

Однако «Безымянный» не промахнулся: растопыренный трилистник его копья угодил прямо в забрало! Завязки лопнули, шлем слетел с головы, отлетел далеко назад и покатился по изрытой копытами почве ристалища. Всадник опрокинулся навзничь, вылетел из седла, описал дугу и тяжело грохнулся оземь… Кружащиеся над ареной вороны жадно спикировали к возможной добыче, трибуны разразились криками и бурными аплодисментами.

Победитель по инерции проскакал довольно далеко, когда скорость уменьшилась, ловко развернулся и неспешно поехал обратно. В воронёных доспехах с ребристыми наплечниками, «Безымянный» был сам похож на огромного хищного ворона, оседлавшего белого коня. Второй, белый конь, вставший на дыбы, победно скалился с чёрного щита. Зрелище было красивым и завораживающим, толпа неистовствовала, а когда победитель пустил скакуна парадным церемониальным шагом и в приветственном салюте вскинул копье, сотни глоток взревели, спугнув ворон, по-хозяйски усевшихся на запыленные латы поверженного рыцаря и уже собиравшихся выклевать ему глаза. Гнедой конь вернулся к недвижно распростертому на земле хозяину и сиротливо стоял, скорбно склонив морду к его бледному, словно мрамор, лицу. Размахивая руками, суетливо бежали уже ненужные оруженосцы и слуги. Но они сейчас никого не интересовали – толпа любит победителей и равнодушна к побежденным!

Под восхищённые возгласы «Безымянный» подъехал к увитой цветами центральной ложе. Руки, ноги, спина дрожали от напряжения, пот стекал под доспехами с разгорячённого тела, ему не терпелось освободиться от железной оболочки, закрыться в шатре и вытянуться на коврах с бокалом холодного вина в руке. Но этот момент отодвигался: надо было получить призовое вознаграждение, а для этого необходимо открыть лицо и назвать свое имя и титул. Либо чужое имя и титул. Либо не открывать лица… Все три варианта были рискованными.

«Безымянный» остановился напротив церемониймейстера, которого было легко отличить по красной повязке на рукаве. Через узкие смотровые щели он видел колышущиеся флаги с кривляющимися мордами хищников, впрочем, его собственный взгляд, ограниченный прорезями в броне, тоже был как бы не человеческим, а выглядывающим из волчьей головы, и со звериной цепкостью выхватил из числа зрителей особой ложи три лица: начальника Тайной стражи Нойманна, его лазутчика Курта Шефера и командира Летучего отряда Крайцнера…

Одиннадцать лет он скрывался от этих людей, и вот они здесь – все трое! Что это – случайность? В конце концов, они рыцари и должны посещать турниры если не в качестве участников, то почетных гостей и важных фигур, придающих больший вес состязаниям… Или это ловушка, хорошо подготовленная засада, из которой не удастся уйти? Вон как остро смотрит Шефер, будто хочет узнать его через смотровую прорезь!

Кёниг определил точно: Курт действительно внимательно рассматривал черное забрало и думал, что изменнику наверняка пришлось побриться: со сплошь заросшим лицом нельзя находиться в тесном шлеме даже пару минут…

Как бы то ни было, но при таких обстоятельствах чужое имя не спасет, остается прибегать к уловкам и ухищрениям, на которые тоже надежды мало. Скорей всего, сзади уже выстроились бойцы Летучего отряда или Тайной стражи…

Пауза затягивалась. Церемониймейстер встал.

– По правилам турнира безымянный участник обязан открыть лицо и назвать свое имя! – громко объявил он. – Мы не можем допустить, чтобы приз получил человек низкого происхождения или разыскиваемый преступник! Итак, мы ждём!

Но черный рыцарь на белом коне открывать лицо не стал.

– Вы совершенно правы, герр церемониймейстер! – глухо, но с почтительными интонациями прозвучал из-под шлема голос «Безымянного». – Однако из этого правила есть исключение, если его выполнение может поставить под угрозу честь или жизнь участника!

Он поднял руку над головой. Трибуны затихли. Ясно было, что что-то пошло не так, как положено. Поэтому зрители старались услышать и понять, что происходит.

– Клянусь, что я принадлежу к благородному роду, что я не преступник и что я нуждаюсь в праве на сокрытие имени! – громко заявил «Безымянный».

Шефер взглянул на Нойманна. Герцог кивнул. Курт встал, вынул из ножен кинжал и, держа за клинок, поднял над головой. Перекрестье и рукоятка крестообразно выделялись на фоне яркого неба.

– Я, Курт Шефер, на рыцарском распятии клянусь, что под прозвищем «Безымянный» скрывается государственный преступник, изменник Раймунд Кёниг! – произнёс он.

Шесть конных рыцарей Летучего отряда подковой окружили Кёнига сзади, устремив на него шесть боевых копий, двое пеших, схватив под уздцы белого коня, направили на всадника грозно отсверкивающие на солнце мечи.

– В таком случае «Безымянный» должен открыть лицо! – строго объявил церемониймейстер.

Кёниг поднял забрало. И Курт убедился, что лицо его действительно было чисто выбрито. Но сейчас это не имело значения.

Кёниг осмотрелся, оценивая обстановку. В боевом отношении она была безвыходной: копья и мечи целились в него со всех сторон. И держали их лучшие бойцы империи.

– Меня зовут Раймунд Кёниг! – по-прежнему громко сказал он. – Но никакой измены я не совершал! Я возглавлял стражу своего князя, не зная об измене, если она и в самом деле лежала на его совести! Этот человек обвинил меня ложно и сам сейчас совершил клятвопреступление!

Зрители возмущённо зашумели. «Безымянный» только что одержал блестящую победу, которая гораздо нагляднее чьих-то слов, и их симпатии были явно на его стороне. Воодушевлённый поддержкой, Кёниг понял, что сейчас получил единственный шанс избежать позорной казни на эшафоте. Хотя для этого тоже придется рискнуть жизнью.

– Пусть нас рассудит Божий суд! – прокричал он. – Я требую поединка со своим обвинителем! А вы все станете очевидцами высшего правосудия!

– Божий суд! Божий суд! – зашумела толпа простолюдинов.

– Божий суд! – выкрикивали трибуны. – Божий суд!

Церемониймейстер обвёл взглядом ложу, где размещались особо важные гости – все они, кроме троицы из Вены, сидящей в третьем ряду, тоже поддерживали победителя.

– Я слышал про Кёнигов, это знатный род, – объявил дородный седой мужчина в богатых одеждах – бургомистр Кремса. – И хотя про Шеферов ничего не знаю, но не сомневаюсь, что обвинитель тоже благородных кровей. Слово против слова! А если на каждой чаше весов истины лежат одинаковые золотые монеты, то только Высший суд способен определить – какая весомее… Для рыцарей таким судом является поединок!

– Согласен с вами, герр бургомистр! – кивнул городской судья. – Простой смертный не разберется, какая монета чище и тяжелее… Даже служитель правосудия в столь сложной ситуации чувствует себя бессильным.

У него было худое желчное лицо, на котором застыло выражение вечного недовольства. С первого взгляда можно было сделать вывод, что его приговоры не отличались мягкостью. Так же, как и исход назревающего поединка.

– Тем более что Кёниг только что достойно и смело сражался, как подобает настоящему защитнику веры и престола, – добавил председатель рыцарского собрания. Несмотря на почтенный возраст, он был в легкой, искусно изукрашенной кирасе и при мече, а на барьере перед ним стоял шлем с черным плюмажем.

– Пусть Божий суд разрешит этот спор! – подвел итог бургомистр. И остальные почетные гости согласно закивали.

– Божий суд! Божий суд! – пронеслось по рядам особой ложи. По всем, кроме третьего, где сидели приближенные к императорскому Двору венцы. По положению они были здесь самыми значительными и властными фигурами. И головы остальных повернулись к ним.

На фоне трепещущих флагов с хищными зверями и птицами выросла могучая фигура выпрямившегося во весь свой рост начальника Тайной стражи герцога Нойманна. Его знали все здесь присутствующие: слухи о самой могущественной и страшной фигуре империи проникали в каждую семью, и в любой толпе всегда находился кто-то, указавший на пугающую легенду, материализовавшуюся в реальном человека, во плоти и крови.

– Достопочтенные жители славного города Кремса, наши гости и все те, кто любит настоящую мужскую забаву – конный рыцарский турнир, – заговорил он громким трубным голосом, который хорошо был слышен на замолкших трибунах. Он был без шлема, как и все латники, находящиеся в ложе, ветер играл поседевшими волосами, а солнце высвечивало позолоту, серебрение, чернение – словом, все украшения на доспехах, стоивших десять годовых жалований рыцаря регулярной армии.

– Мы посмотрели несколько боев, были среди них и вполне достойные, а последний произвел на всех нас очень сильное впечатление…

И знать на трибунах, и стоящая вдоль ограждений ристалища чернь слушали его с одинаковым вниманием и общим чувством – как один человек. Они внимали каждому его слову и готовы были принять любое его решение. Стоило сказать, что измена Кёнига установлена совершенно точно, что его сообщники казнены, а он прятался, как крыса в норе, и больше десяти лет избегал справедливого возмездия, но теперь пришла пора ответить, и не перед Божьим судом, а перед палачом, который давно готов исполнить уже вынесенный императором приговор! И настроение вмиг изменится – все в один голос заорут: «Смерть изменнику, смерть врагу императора!»

А если нет?!

Оруженосцы и слуги уносили рыцаря в блестящих, хотя уже перепачканных землей латах и, судя по его позе, он уже вряд ли когда-нибудь сядет на коня или даже встанет на ноги… А ведь собираясь на турнир, он не ожидал такого исхода! Рассчитывал на победу, ну на ничью, в худшем случае на обидное поражение… Но, конечно, он не ожидал, что бесславно погибнет, и в этом состояла непростительная ошибка. А если бы он ее предвидел, то просто не поехал бы на турнир. И был бы жив и здоров!

– Но последняя схватка принесла и большую проблему! – Нойманн повысил голос. – «Безымянный» уверенно победил, но у моего заместителя есть к нему серьезный вопрос…

Шефер слушал вполуха, но последние слова царапнули его сердце. Разве вопрос к изменнику возник у него? Разве не Тайная стража одиннадцать лет искала Кёнига?! Разве не Нойманн регулярно требовал от него отчета?

Нойманн говорил, как всегда, уверенно, но дело в том, что он сам не знал, как закончит свою речь и какое решение примет… Начальник Тайной стражи не должен допускать ошибок, и обязан все предвидеть. А вдруг опьяненная красивой победой толпа не согласится с его решением? Вдруг встанут на сторону Кёнига? Бунты начинались и с меньшего… Здесь несколько сотен зрителей, не исключено, что и турнирные рыцари вступятся за своего собрата, начнется побоище… А он не готовился к подобному повороту: взял всего десяток своих бойцов да столько же солдат Летучего отряда привел Крайцнер… Будет много крови, трупов, разъяренная толпа выплеснется на улицы Кремса, а там, глядишь, и пойдет на Вену… Императору это не понравится! А ответит за все постаревший начальник Тайной стражи – хорошо, если лишится должности, но может и потерять голову…

– Вопрос об измене – очень серьезный, и мой заместитель, рыцарь Шефер, не из тех, кто задает непродуманные вопросы! – продолжил Нойманн и поощряющее посмотрел на Курта. – Наша служба действительно подозревает Кёнига в государственной измене, но он отрицает умысел на участие в заговоре против императора!

Надо было, наконец, озвучивать свое решение. В конце концов, согласие с просьбой «Безымянного» наверняка не вызовет бунта и связанных с ним неблагоприятных последствий для начальника Тайной стражи. Пусть бьются! Кто бы ни победил, зрители будут довольны и зрелищем, и своим удовлетворенным представлением о правосудии. Если Шефер победит, то земное правосудие свершится! А если победит Кёниг, то справедливость правосудия определит Всевышний! Толпа не разбирается в таких тонкостях… Конечно, жаль потерять хорошего заместителя, да и найти нового на его место – не простая задача, но, может, это и к лучшему?

– Таким образом, с учетом общего мнения пусть состоится Божий суд! – закончил выступление Нойманн, и трибуны вновь взорвались аплодисментами!

Такого оборота Курт не ожидал. Он собирался отправиться в таверну, съесть добрый кусок жареного мяса и выпить кувшин вина. А вместо этого предстоит драться с опасным противником для того, чтобы доказать… Что доказать? И кому? Толпе?!

Нойманн сел, стараясь не встретиться с ним взглядом.

– Осталось выбрать оружие! – объявил церемониймейстер. – В данном случае выбирает обвиненный в преступлении!

– Да, это так! – подтвердил искушенный в подобных делах председатель рыцарского собрания.

Их взгляды обратились на Кёнига.

– Я выбираю копьё и двустороннюю секиру! – объявил тот. – И мне надо сменить лошадь!

Окружавшие его бойцы сняли охрану, растерянно стоящие в стороне оруженосцы и слуги оживились, бросились к хозяину, помогли ему спешиться, усадили на табурет и увели застоявшегося белого коня.

Курт, взяв шлем, спустился с трибуны и подошел к давнему сопернику.

– Странный выбор! Ты что, прошедшие годы тренировался на секирах? Это редкое оружие для поединков…

– Нет, просто на мечах мы с тобой когда-то пробовали, – спокойно ответил Кёниг. – А я все эти годы жил в Италии, там больше в ходу шпаги. И с тремя своими сыновьями я тренировался на шпагах. А у тебя есть сыновья?

– Есть. Я тоже с ними тренируюсь, – ответил Курт.

Они разговаривали спокойно, как старые друзья, встретившиеся после долгой разлуки. Кругом бесновалась толпа в ожидании кровавого зрелища, которое являлось как бы бесплатным довеском к обычному спортивному соревнованию. Возбужденно кружились в небе и зло каркали вороны.

Слуги привели коней, оруженосцы принесли тяжелые, полнотелые дубовые копья с острыми гранеными наконечниками и секиры – каждая с двумя похожими на полумесяцы лезвиями – словно распахнутые крылья адских бабочек…

– И можешь быть уверен, если нашим потомкам придется встретиться в бою, мои не посрамят чести рода! – добавил Кёниг, прикидочно крутя в руке тяжелую секиру.

– Разве остается честь у рода изменника и клятвопреступника? – усмехнулся Курт.

– Сейчас это станет ясно! – бросил Кёниг, направляясь к своему коню.

* * *

Бой на копьях короче, чем подготовка к нему. Одна посадка в седло закованного в железо рыцаря требует специальной деревянной подставки, помощи трех-четырех человек и занимает несколько минут. Шефер быстрее соперника взгромоздился на коня. Может, оттого, что он сам был ловким и сильным, а может, из-за исключительной выучки и спокойствия арабского скакуна.

У Кёнига эта процедура заняла немного больше времени, хотя поданный на замену белому вороной жеребец тоже стоял спокойно, не перебирал ногами и не шарахался от пыхтящих слуг, выполняющих непривычную работу грузчиков.

Кстати, от смелости и дисциплинированности коня победа зависит не меньше, чем от всадника. Между тем для животных турнир лишь развлечение, подобно заурядной скачке с препятствиями: при любом исходе их ждёт поощрительная порция овса и отдых: ведь ранить коня – позор для любого рыцаря! Так что ничего плохого им, в общем-то, не грозит. Хотя тревожность хозяев и кровожадный настрой трибун передавались верным рысакам: они нервно поводили головами и прядали ушами…

Всадники заканчивали последние приготовления. Выглядели они эффектно. На Шефере ловко сидели украшенные гравировкой кираса, наручи и шлем, которые хотя и уступали золоченным, с чернением и синением доспехам Нойманна, но были красивей экипировки обычных бойцов Тайной стражи. С помощью оруженосца он положил длинное копьё на передний, опорный крюк, откинутый на кирасе, а чтобы оно не «клевало» острием вниз, заправил заднюю часть под верхний крюк, после чего его вес принял на себя панцирь, и сохранять прямую посадку стало труднее, ибо тяжесть оружия клонила тело вправо. Но для боевого рыцаря это было привычно. Он получше устроил щит с летящим орлом – когда-то в Тайной страже лазутчик Курт Шефер носил прозвище Орел. Потом опустил забрало и взялся за рукоятку копья под защитной стальной воронкой. Оставалось ждать сигнала.

Правда, он рассчитывал в это время сидеть в таверне за вкусным обедом и ждать добавочной порции вина, а не вступать в смертельный поединок. Но профессиональный солдат, много раз рисковавший жизнью, умеет переключаться, поэтому теперь он точно так же ждал схватки. Через несколько минут все решится, возможно, он еще и попадет в таверну… А интересно – на небесах есть таверны? Впрочем, если и есть, то вина там, скорей всего, не подают…

Кёниг тоже изготовился и застыл в ожидании. В черном доспехе и на вороном коне он смотрелся как всадник Апокалипсиса… Копье у него так же было черным, и щит он поменял: теперь на белом фоне ржал, поднявшись на дыбы, черный конь! Правда, хотя внешне он выглядел весьма эффектно, что творилось у него внутри, никто не знал: в чужую душу не заглянешь, особенно когда и тело прикрыто трехмиллиметровой броней! Но то, что биться с оружием в руках лучше, чем связанным склонять голову на эшафот, было ясно каждому, и ему самому отчетливее, чем другим.

Гулко ударил колокол, всадники пришпорили коней и сорвались с мест. Турниры имеют множество неписаных правил. В частности, хорошим тоном считалось сшибиться посередине ристалища, напротив центральной ложи. И, судя по скорости несущихся галопом коней, так и должно было получиться…

После сигнала для Шефера все вокруг исчезло: и устроенное на ипподроме ристалище, и трибуны с главной ложей, и возбужденная толпа, и кружащиеся в небе вороны… Его мир сузился до тесного пространства внутри доспеха, и в узкую щель забрала видно было лишь несущегося навстречу черного всадника с копьем наперевес, на граненом острие которого зловеще играли отблески солнца. Да еще звук копыт прорывался в его окруженный сталью мир: «каба-дых, каба-дых, каба-дых…»

Пальцы в железной рукавице крепко сжимали рукоять копья, но страха Курт не чувствовал. Сейчас он не ощущал вообще ничего – будто отрешился от всего, что находилось за его железной оболочкой, которую через несколько секунд могло пробить грозное оружие врага… А могло и не пробить! Все зависело от целого ряда обстоятельств – в принципе, бывали случаи, когда суммированные скорости и массы несущихся навстречу друг другу всадников разгоняли энергию копья до такой величины, что закаленный наконечник протыкал сталь нагрудника, словно картонку, и пронзал мягкое тело насквозь, до стальной пластины, защищающей спину от удара сзади… Но так бывало нечасто, можно сказать – редко! Чаще острие скользило по выпуклостям брони и уходило в сторону или попадало в щит, который мог остановить его или увести вбок, к тому же добротные испанские или итальянские доспехи не всегда удавалось пробить даже перпендикулярным поверхности ударом…

И единственным желанием Шефера было попасть своим копьем в уязвимое место черного рыцаря, поэтому целил он Кёнигу прямо в смотровые щели шлема, чуть выше щита, которым тот был прикрыт до уровня шеи. Скорей всего, и всадник Апокалипсиса метил ему в забрало, ибо только что убил таким образом соперника даже легким и тупым копьем… А если один раз успешно перешел реку вброд, то зачем искать другой путь?

Каба-дых, каба-дых, каба-дых… Дыхание обоих, казалось, вошло в резонанс с топотом копыт. Они сближались очень быстро, у зрителей на трибунах время не растягивалось, а текло, как вода сквозь пальцы, и они даже не успевали ни о чем подумать и взвесить шансы противников. Ещё мгновение, и… В последний момент Кёниг, разгадав направление удара, резко поднял щит на уровень глаз.

– Крах! – копьё Шефера, ударившись об изображение вздыбленного скакуна, резко задралось, скользнуло по лобовой части шлема и ушло вверх. Защищая голову, Шефер повторил маневр противника и тоже поднял щит, но он неверно определил цель атаки: Кёниг метил в корпус, ибо опытный воин избегает одних и тех же дорог – они чреваты засадами!

– Дзынь! – в ту же секунду звонко ударился наконечник копья Кёнига в левый наплечник Шефера, оказавшийся неприкрытым щитом. Но удар пришелся вскользь и оставил на миланской стали только глубокую царапину.

Столкновение вышибло обоих из сёдел. Кёнигу, главным образом, досталось от своего же щита, передавшего мощный удар копья, верхним краем ему в забрало. Уперевшись в стремена, он погасил инерцию, но потерял равновесие и упал с коня. Шефера развернуло влево, и он тоже не удержался в седле. Одно копье пролетев несколько метров, воткнулось в землю, второе просто проехалось по пыли, кони налегке ускакали в разные стороны, постепенно сбавляя ход.

Благодаря опытности бойцов, они избежали тяжких последствий таранных ударов и беспорядочных падений. Шефер с трудом сел и интуитивно ощупал руками шлем, словно хотел убедиться, что голова на месте – она сильно гудела: то ли от сотрясения, то ли от громогласного рёва толпы. Знатные гости вскочили с мест, размахивали руками и что-то кричали, ничем не отличаясь в этот момент от простонародья. Кёниг тоже уже сидел на земле и, опираясь на щит, пытался встать. Подбежавшие слуги помогли подняться своим хозяевам, рабочие спешно разбивали разделительный барьер, по обе стороны которого оказались враги, оруженосцы тут же поднесли им тяжелые двусторонние секиры. Веселое представление для толпы продолжалось, как и битва за жизнь между главными участниками происходящей драмы.

Кёниг первым ворвался в брешь разделительного барьера и, оказавшись на стороне врага, нанес удар с дальней дистанции сверху вниз почти вертикально. Но когда держишь топор у самого конца рукоятки, то, выигрывая в расстоянии, проигрываешь в точности, да и управлять оружием гораздо сложнее! Шефер шагнул в сторону с поворотом, острый полукруглый клинок со свистом рассек воздух и, вместо того чтобы рассечь его пополам, вонзился в землю с такой силой, что «отсушил» Кёнигу руку, и тот с трудом удержал секиру. А Шефер, продолжая по инерции движение корпусом, рубанул противника в левый бок. Пробить таким ударом доспехи он, конечно, не надеялся, но рассчитывал на возможность сломать под ними ребро. Однако и это не вышло: крыло смертоносной бабочки лишь со звоном скользнуло по подставленному щиту.

И началась жестокая рубка. Без прямолинейности и несложных уловок мечевого боя, без тонких, филигранных ухищрений, шпажных поединков – только грубая сила против грубой силы! Они осыпали друг друга ударами и парировали их щитами, так что звуки боя напоминали доносящийся из кузницы грохот молотов о наковальню. А когда секира попадала по латам, боец внутри чувствовал себя, как язык колокола во время набата. Но отчаянная схватка не приносила видимых результатов.

Результативность боя затруднялась высоким качеством доспехов обоих рыцарей. Это не дешевые разномастные кирасы, наручи и шлемы, которые были надеты на стражников Маутендорфа одиннадцать лет назад – тогда бойцы Летучего отряда двухсторонними секирами легко разрубали сочленения столь примитивных панцирей и отрубали руку вместе с защитой, а датские топоры сминали шлемы из низкосортного железа вместе с головами…

Доспехи черного рыцаря и Орла были изготовлены лучшими миланскими мастерами из непревзойденных броневых сталей, они закрывали все тело, причем детали тщательно подгонялись, а едва заметные щели между ними дополнительно закрывались наплечниками, жесткими бортиками, останавливающими меч или копье, горловыми пластинами, латными рукавицами с длинными раструбами… Добраться до мягкого, уязвимого человеческого тела было так же трудно, как съесть за победным пиршественным столом морского рака без помощи специальных щипчиков и особых вилок…

Противники продолжали обмениваться ударами.

– Бум! Бум! – с размаху ударялись о щит смертоносные бабочки.

– Бзынь! Бзынь! – звенели лезвия, доставшие до брони. Каждая такая атака гулко отдавался под латами.

Нащупывая уязвимые места, Кёниг рубанул по грудной пластине и наплечнику, и хотя не причинил заметного ущерба доспеху, но ушибы оказались довольно чувствительными, и левая рука Шефера несколько утратила подвижность. В свою очередь и он попробовал на прочность броню противника.

– Бам! – ударилось лезвие прямо в сочленение между шлемом и наплечником Кёнига. Курту показалось, что он даже услышал, как хрустнули шейные позвонки врага. Но нет! То ли утомленное сознание выдавало желаемое за действительное, то ли щелкало в ушах от напряжения и недостатка кислорода. Тот ударил в ответ, и Шефер едва успел уйти с линии атаки, сделав шаг назад и вправо по диагонали с поворотом туловища и встречным косым ударом в голову, но секира в очередной раз наткнулась на щит. Если латы не имели серьезных повреждений, кроме царапин и вмятин, то щитам досталась основная масса ударов – они были изрублены и измяты, краска стерлась, от черного коня и орла остались только плохо различимые штрихи.

Угол обзора через узкие щели забрала был мал, доспехи сковывали движение, воздуха сквозь отверстия в шлеме поступало недостаточно, и дышать становилось всё труднее. Сердце колотилось так, что, казалось, готово вырваться наружу, разгоряченным телам под толстым слоем подлатной одежды было нестерпимо жарко… Сил уже не было, и хотелось одного: чтобы все скорее закончилось!

Вдруг Кёниг отбросил щит и, схватив секиру двумя руками, обрушил на Шефера град ударов. Курту пришлось отбивать их и щитом, и топором, при этом он все время двигался влево, чтобы не дать противнику занять устойчивую позицию. Орел понял, что Кёниг врал – он мастерски владеет секирой: перебрасывает ее из руки в руку, начинает атаку одним лезвием, а промахнувшись, тут же заканчивает другим, вдвое повышая эффективность нападения!

Шефер тоже бросил щит и схватился за топорище двумя руками. Этим он несколько выгадал свободу маневра и тоже принялся рубить перед собой воздух, как дровосек рубит толстенный дуб, не давая возможности противнику подойти поближе. Чувствовалось, что черный рыцарь вымотался: атака захлебнулась, взмахи становились всё реже…

Улучив момент, Шефер нанес удар снизу, лезвие просвистело перед самым забралом Кёнига, заставив его немного отступить. Курт шагнул вперед и, не перехватывая древко, вторым лезвием рубанул сверху вниз. Это мог быть сокрушительный удар, но неустойчивое положение и недостаточная сила привели к тому, что секира только скользнула по шлему, наплечнику и не причинила черному рыцарю заметного вреда. Но, к его удивлению, Кёниг уронил оружие и, как подкошенный, опрокинулся на спину.

Шефер тут же наступил ему на грудь и занес секиру.

– Сдавайся и проси пощады! – приказал он, думая, что говорит грозно и громко, а на самом деле только просипел еле слышно. Поверженный черный рыцарь не шевелился и ничего не отвечал.

Шефер опустился рядом на колено, извлек из ножен кинжал, с трудом просунул в узкую щель между горловой пластиной и забралом, перерезал ремни крепления и снял шлем – Кёниг не подавал признаков жизни. Не понимая, в чем дело, Курт поднял свое забрало и принялся жадно вдыхать такой приятный и живительный свежий воздух, который охлаждал потное горячее лицо, врывался под доспех, остужая раскаленное тело, освежал и бодрил весь организм. Орел постепенно приходил в себя. Как сквозь уменьшающийся слой ваты до него донесся рев трибун:

– Смерть ему! Смерть! Добей!

А ведь совсем недавно Кёниг был кумиром этих же самых людей, они воспевали его и требовали, чтобы его пожелания были выполнены… «Земная слава быстротечна», – вспомнил он латинскую пословицу, которую учил когда-то в школе Тайной стражи.

Курт смотрел, как сходит с лица поверженного рыцаря багровый румянец, вызванный тяжёлой работой боя, как сменяет его мертвенная бледность… Он не знал, сколько длилась схватка, не понимал, как скользящий удар по шлему мог убить соперника, ему были отвратительны беснующиеся зрители, требующие смерти и крови. Они явно возмущались промедлением, и он сам мог превратиться из нового кумира в отверженного изгоя. Но ему было на это наплевать.

Свежий воздух добавил сил, он с трудом встал, повернулся лицом к неистовствующим трибунам, многие вскочили на ноги, чтобы лучше видеть кровавую развязку.

– Смерть! Смерть! Добей!

Он искал того, кто послал его на этот бой, но голова кружилась, перед глазами все плыло, и лица людей сливались с изображениями зверей на флагах особой ложи. Может, потому, что особой разницы между ними не было. Он потерял много сил, но всё-таки сумел встать, отсалютовал кинжалом и воскликнул: «Да здравствует Император!» И хотя этого восклицания никто, кроме него, не услышал, все, кому надо было понять – поняли.

– Он мертв! – сказал Нойманн.

– Я знаю! – кивнул Крайцнер.

И даже ревущая, жаждущая крови толпа смолкла и успокоилась. Составляющие ее индивиды поняли, что все идет так, как надо, а если они чего-то не понимают, то, значит, это не их ума дело. И это тоже понимание, которое ничуть не хуже любого другого.

Подоспевшие оруженосцы принялись снимать с Шефера доспехи. Рядом слуги Кёнига уныло освобождали от лат черного рыцаря. Один из оруженосцев коротко переговорил с ними и с улыбкой сообщил:

– Командир, они приготовили для своего хозяина горячую воду и чистую одежду. Будут рады, если ты этим воспользуешься. Ему теперь ничего не нужно…

– Это правильно! – раздался знакомый гулкий голос. – По обычаю, таково право победителя!

Оказывается, сзади незаметно подошла группа особо важных гостей во главе с Нойманном. Его личный лекарь внимательно осмотрел погибшего.

– Ни одной раны, ни одного серьезного ушиба! – доложил он начальнику Тайной стражи. – Не могу понять, от чего наступила смерть!

Герцог многозначительно указал перстом в небо.

– Божий суд свершился! – пояснил он и обнял Курта. Тот стоял с голыми ногами, в насквозь пропотевшем ватном подлатнике и чувствовал себя очень неловко. В таком виде негоже появляться перед знатными сановниками империи!

– Не смущайся, Курт! – подбодрил своего заместителя начальник Тайной стражи. – Бог принял твою сторону!

– Бог помогает тем, кто хорошо фехтует! – с едва заметной улыбкой сказал барон Крайцнер.

– Это точно! – грубо захохотал председатель рыцарского собрания. Он надел свой легкий шлем с черным плюмажем, положил ладонь на рукоять меча и теперь, очевидно, чувствовал себя на равных с участниками смертельного поединка.

Дородный седой бургомистр в бархатной, богато расшитой золотом и серебром одежде, поджав губы, смотрел в сторону – он всегда избегал щекотливых тем, судья тоже отвернулся, будто наблюдал за толпой на трибунах.

– Это ваш приз, герр Шефер! – церемониймейстер протянул несколько туго набитых кошельков. – Тут и призы рыцаря Кёнига, теперь они ваши!

– Но, – Курт замешкался было, но снова вмешался Нойманн:

– Бери, это тоже право победителя! И вдобавок, я оплачу тебе ремонт доспехов!

– Благодарю, Ваше Сиятельство! – Шефер склонил голову и переступил босыми ногами, будто хотел звякнуть шпорами. А сам подумал: «Если до этого не подвернется другой способ отправить меня на тот свет!»

– А сейчас мы уезжаем! – Нойманн попрощался со всеми, с кем ему по рангу было положено прощаться. Остальные сановные персоны последовали его примеру, причем все без исключения удостоили полуголого Курта объятием или рукопожатием.

– А это мой командир второго эскадрона Никлас Штейнер, – сказал напоследок барон Крайцнер, указывая на стоящего рядом светловолосого мужчину атлетического сложения в обычной скромной одежде для верховой езды, но с мечом «фламберг» на боку, который далеко не каждый мог купить. – Вы, кажется, знакомы, причем, когда вы знакомились, он был примерно в таком же виде, как вы сейчас… Может быть, он сможет быть вам полезным!

Крайцнер побежал догонять остальных, а светловолосый шагнул вперед и с улыбкой протянул руку.

– Здравствуй, Никлас! – Курт ответил на крепкое рукопожатие. – Я бы тебя не узнал – ты сильно изменился: повзрослел и возмужал. Но барон дал хорошую подсказку – только с одним человеком я знакомился, когда он был в нижнем белье и с мечом в руке…

– Да, и ты чуть не пробил мне голову своим! И едва не проткнул этим дьявольским ударом из-за спины!

– Надеюсь, ты уже расхотел еще раз драться со мной?

– Честно говоря, я больше хотел сразиться с Кёнигом, – Никлас кивнул в сторону лежащего черного рыцаря, с головой покрытого белой тканью. – А твое предложение в нашу последнюю встречу мне понравилось гораздо больше, чем драка…

– Напомни, – наморщил лоб Курт.

– Ты предложил вместо махания мечами выпить хорошего вина под жареное мясо! А я знаю уютный трактир «Поросенок и очаг»…

Курт засмеялся.

– Отличная идея! Пойдем, я только приведу себя в порядок…

Они направились к черному шатру, где челядь Кёнига ждала гостя, а возможно, и нового хозяина. Сзади ударил колокол и раздался топот копыт. Турнир продолжался. Вороны снова кружили над ристалищем и нетерпеливо каркали.

Часть вторая

Третий акт корриды

Глава 1

«Глок» обходится без инструкций

2015 год, Венеция



Мы вернулись еще засветло. Когда вошли в «Венецианский двор», я оставил напарницу пару минут посидеть в холле, а сам снял для нее отдельный номер и попросил консьержа через полчаса помочь даме переехать на новое место жительства. Вышколенный служащий, не проявляя никаких эмоций, почтительно кивнул.

Зато, когда я сообщил Эльвире об изменении локации, эмоций было в избытке.

– Что случилось, напарник?! – резко спросила она, зло бросая свои вещи в довольно объемный чемодан. – Вчера ты впервые ночевал в отдельном номере и наплел, что очень устал! А сегодня выкидываешь меня из общего люкса! Но я ведь не жаловалась на усталость! Может, скажешь правду? Ну, например, что ты подцепил дурную болезнь…

– Цинизм не украшает даму, – нравоучительно заметил я. – Пока до болезней, как я легкомысленно надеюсь, дело не дошло – инкубационный период еще не истек. Вопрос в морали. Я ведь консерватор и придерживаюсь старинной мудрости: джентльмен не может спать с женщиной, которая делает то же самое с другими!

– А ты, оказывается, джентльмен?! – Эльвира округлила глаза.

– Даже не сомневайся, – уверенно ответил я, поправляя прическу у зеркала.

– И где же была твоя джентльменская щепетильность, когда ты перетрахал все племя людоедов в Африке?

– Что за глупости?! – искренне возмутился я. – Они вовсе не людоеды! Ну, был несчастный случай с миссионером в голодный год… Так уже сколько воды утекло!

– Брось свои шуточки! Или я не знаю, как ты резвился в Ницце? Или в Вене? Или…

– Я – это другое дело! – несколько напыщенно ответил столп морали и порядочности, джентльмен до мозга костей Дмитрий Полянский. – К тому же я мужчина, а ты знаешь, в чем тут разница!

– Ты опять вспоминаешь этого старого осла Пинто!

– Боюсь, уже нет смысла говорить о его возрасте, – скорбно вздохнул я. – Классиков надо просто читать и почитать! А я действительно немного устал. Хороших тебе снов, дорогая, увидимся за завтраком!

* * *

На другой день, с утра, я поручил Эльвире попытаться идентифицировать вертолет «Eurocopter EC 130» без опознавательных знаков и людей, попавших в кадр рядом с ним. А сам отправился навестить моих друзей из племени нгвама, недавно в очередной раз несправедливо обвиненных в людоедстве…

В Венеции дороги не из асфальта, а из воды. И если главную транспортную магистраль – Гранд-канал – считать Тверской улицей, то отходящие от него каналы, канальчики, канальцы и протоки образуют аналоги радиальных, кривых, запутанных московских улиц, улочек, проулков и переулков, которые не всегда имеют собственное название, но зато утыканы обычными дорожными знаками: «кирпич», «тупик», «поворот запрещен»… В такой безымянный, не очень широкий канал с односторонним движением между Дворцом дожей и тюрьмой Карчери то и дело ныряют гондолы с туристами, чтобы через сто метров проплыть под знаменитым и очень живописным крытым переходом, ведущим из дворца в тюрьму и дающим название этому месту, включенному во все путеводители мира… Его фотографируют со всех сторон, делают селфи на его фоне, особенно, когда есть симпатичная спутница, которой можно навешивать на уши лапшу о том, что тех вздохов, которые накопились под ним за века, отнюдь недостаточно, чтобы в полной мере оценить ее красоту…

У Моста Вздохов всегда много народу. На набережной и на обычном, незнаменитом, горбатом мостике через канал туристы толпятся вокруг гидов, стараясь не потеряться и не пропустить что-либо из информации, которую можно было бы прочитать в интернете заранее и бесплатно, но это пошлая обыденщина, за которой не надо ехать в Венецию, – все равно что вместо изысканного обеда в доброй компании запихиваться тушенкой под кроватью солдатской казармы. Веселый праздник именно здесь, поэтому все не выпускают из поля зрения разноцветные шарики, зонтики, флажки и прочую яркую дребедень, которую экскурсоводы поднимают над головами как навигационный ориентир.

Как всегда, щелкают дорогие фото – и видеокамеры, бюджетные «зеркалки», но уже заметно, что они вытесняются обычными смартфонами, которые сейчас имеются у каждого ду… Нет, просто у каждого! Народ галдит, толкается, смеется, договаривается о планах на завтра и месте ужина, одновременно вполуха слушая гидов. Гондольеры, проплывая внизу, принимают позы богатырей и крутых мачо даже не для увеличения заработков, а по артистической сути своей натуры – доход они имеют немалый: цена получасовой поездки – восемьдесят евро с человека, а ночью и все сто двадцать. А отсутствие конкуренции, ввиду ограниченного количества лицензий, вообще делает их элитой венецианских каналов. Но если вы хотите прокатиться на красивой лодке ручной работы с лакированными бортами, мягкими подушками и золотыми украшениями, то не держитесь за карман – в памяти это останется надолго!

От обилия людей, шума и суеты голова идет кругом – сколько их здесь: сотни, тысячи, десятки тысяч? Как можно найти кого-то в этой кутерьме?! Но, как ни странно, своих друзей из племени нгвама, как они и обещали, я нашёл довольно быстро: четыре крупных африканца выделялись среди остальной публики. Может быть, потому, что они не отдыхали, а работали? Правда, чем эти труженики занимались, собравшись внизу, под горбатым мостиком, было непонятно: один, стоя в видавшем виды катере, курил сигариллу, трое других сидели на корточках на узком бетонном краю канала и оживлённо беседовали между собой.

Статный высокий негр, положивший одну руку на штурвал, а второй, подбоченившийся и гордо осматривающий окрестности, привлекал внимание туристов, его часто фотографировали, но он не обращал на них никакого внимания, хотя мог требовать за снимок по три-пять евро – как повезет. Но, похоже, он романтик и презирает деньги. В расстегнутой белой рубашке, из-под которой треугольником выглядывала тельняшка, синих брюках с серебряными лампасами и в синем берете с красным помпоном, он выглядел весьма живописно и прекрасно бы смотрелся на рекламе голливудского блокбастера, тем более что черный цвет кожи, как символ безграничной толерантности, является обязательной принадлежностью и залогом успеха современного кинематографического продукта.

О каких возвышенных материях думал он, свысока разглядывая суетливо и бесцельно копошащихся вокруг, бледных, как дождевые черви, европейцев? Скорей всего, представлял себя владельцем не этой подержанной посудины, а новенькой белоснежной яхты, и не здесь, а на далёкой родине, плывущим под оглушительные аплодисменты бегущих следом вдоль берега пораженных соплеменников. Хотя в ареале обитания племени нгвама негде плавать на чем-либо, кроме старого оцинкованного корыта, оставшегося от съеденного миссионера, или на местной плоскодонной пироге – там даже крупные крокодилы брюхом цепляются за камни. Но мечтать, как говорится, не вредно, хотя иногда это может вогнать в депрессию…

По узкой железной лестнице для технического обслуживания я спустился под мостик на кромку канала, и направился к своим верным, можно сказать, закадычным друзьям. В отличие от броско наряженного капитана, троица, сидящая на корточках, напоминала обычных бомжей, а разговаривала так громко и жестикулировала так энергично, что, если бы не цвет кожи, их можно было бы принять за коренных итальянцев, правда, не очень преуспевших в жизни…

Я подошёл и остановился, глядя на них с дружеской улыбкой.

– Привет, парни! – сказал я на языке их новой родины.

Они замолчали и не очень любезно уставились на меня. Ни ответных улыбок, ни оживления, ни доброжелательных приветствий, ни даже вежливого, пусть и фальшивого изображения радости … Такой прохладный прием меня чуть было не разочаровал, хотя мне приходилось сталкиваться и с более холодными, и с более теплыми проявлениями чувств, иногда снижая жар излишне горячих контрагентов – бывало, и до температуры льда!

Впрочем, события быстро развивались: авантажный капитан изящно швырнул окурок в канал, сплюнул туда же, выпрыгнул из катера и в два прыжка оказался передо мной. Очевидно, я не вписался в его мечты, и больше того – грубо их нарушил: на черном шрамированном лице была написана такая агрессивная решимость, что её должны были испугаться и леопарды Борсханы, и черные волки австрийских предгорий, а возможно, даже итальянские полицейские. Вблизи я узнал друга – это был заклинатель зверей Адисо: припухлости и сине-черные кровоподтеки на искаженном яростью лице напоминали о нашей с ним встрече, которую он, как показывало его поведение, совершенно запамятовал.

Но я его не осуждал – для этого имелись совершенно объективные причины, надо только учесть их, и все встанет на свои места! Но вначале следовало избежать непосредственного контакта, о котором пожалели бы и он, и я, да и все остальные, кроме разве что нескольких сотен туристов, пришедших полюбоваться Мостом Вздохов, а получивших возможность в виде бонуса посмотреть короткий, но эффектный бой представителей двух рас, одна из которых имеет особое значение…

Однако, как бы то ни было, а поскольку виноват во всем я, мне и следовало исправлять собственные ошибки! Итак, я отпрыгнул назад, – на сорокасантиметровом бортике это почти цирковой номер – я едва удержался, чтобы не упасть в канал, тем более что одновременно пришлось распахнуть куртку и быстро расстегнуть рубашку… Резкие движения имеют обратную сторону: Адисо нервно потянулся к поясу, где под белой рубашкой и сине-белой матросской майкой, на левом боку выступал какой-то предмет: возможно, конечно, это было карманное Евангелие, которые лежат в тумбочках отелей, начиная с уровня четырех звезд, чтобы постояльцы могли в любой момент облегчить душу и обратиться к Всевышнему, но в данном случае это вряд ли было Святое благовествование – ведь развалины дома, в котором, вопреки принципу социальной справедливости, жили мои друзья, явно не дотягивали до четырех звезд, и там вряд ли водятся Писания, но зато в ходу совершенно другие вещи. Я даже догадывался – какие!

И когда остальные нгвама с рычанием разбуженных ягуаров вскочили на ноги, а мой друг, которого я даже вспомнил по имени – Бокари, что свидетельствовало о нашей особой близости, сунул руку за пазуху, я с сожалением понял, что не ошибся, и эти бедные дети джунглей используют для успокоения души вовсе не святые тексты, и именно я должен исправить положение и поставить их на правильный путь!

Ведь вопреки ошибочному впечатлению, которое могло сложиться у поверхностного читателя, эти милые парни, конечно, ничего против меня не имели: просто они не узнали своего друга и покровителя! Ничего странного: ведь они видели меня второй раз в жизни, причем впервые при свете дня, да ещё в шляпе и очках! И я совершенно их за это не осуждал. Просто я расстегнул рубашку до пояса, и строгий лик Макумбы выглянул на свет, вмиг расставив все по своим местам.

Правда, в этот раз на глазах сотен зевак и их средств аудио-видео фиксации обошлось без излишеств вроде падения на колени и попыток целования одежды. Просто мои темнокожие друзья принялись улыбаться, проявляя искреннюю симпатию, и выказывать знаки уважения. Я сердечно перездоровался со всеми, прижимая к груди и тщательно ощупывая каждого. Как я и предполагал, у Адисо за поясом, судя по конфигурации и отдельным деталям, оказался «Кольт» образца 1911 года, а за пазухой у Бокари – с большой долей вероятности «Беретта – 92». У Дуны между лопатками висел нож приличных размеров, а у Лузалы в кармане ждал своего часа кастет. Похоже было, что наивные дети борсханских джунглей в ходе адаптации к европейской жизни довольно быстро миновали несколько промежуточных стадий эволюции и из племени превратились в опасную банду…

Хотя я и предполагал нечто подобное, но умело скрыл свое разочарование, тем более что новоявленные гангстеры демонстративно угождали Большому Бобону и всячески о нем заботились. Из катера Адисо достал раскладное креслице, которое с трудом уместилось на узком бетонном карнизе, но я все же устроился на довольно шатком сиденье; то ли Дуна, то ли Лузала протянул бутылку воды, которая пришлась кстати – день был жаркий, и я, наглядно демонстрируя свое верховенство в стае и оправдывая бремя власти, лежащее на плечах белого сахиба, с удовольствием напился. Мой друг Бокари стал рядом со мной и, то ли от избытка чувств, то ли просто демонстрируя свою расположенность и полезность, принялся гладить меня по голове, как маленького несмышленого мальчика.

Я принимал их идущие от души порывы как должное, хотя понимал, что в другой ситуации, они с таким же искренним простодушием съели бы меня в самом прямом и первобытном смысле этого слова. И портрет Великого Духа бы не помог, потому что хорошо известно: если закрыть глаза и не смотреть на грозное божество, то оно, как бы вовсе отсутствует, а значит, и греха никакого нет, к тому же впоследствии провинность можно искупить, принеся Верховному божеству жертву – например, курицу или кролика. От такого эквивалента опытному разведчику полковнику Полянскому, как курица или кролик, я даже поморщился, словно внезапно заболели зубы.

Правда, мои позиции всё равно были крепче, чем у Макумбы: страшный идол не имел рук ни у меня на груди, ни за её пределами, а следовательно, карать и наказывать мог только опосредованно и в отдаленной перспективе, что несколько снижало страх перед ним. А у меня руки имелись, о чем свидетельствовали гематомы и кровоподтеки на лицах несчастных нгвама, и хотя травмы из-за цвета кожи выглядели непривычно, но были не менее болезненными.

Впрочем, угрызения совести меня не мучили: если бы в нашу первую встречу они были вооружены, то следов побоев на добрых лицах, конечно бы, не осталось, но и меня тоже бы не было на поверхности земли в радиусе трех-пяти километров… Но зачем думать о плохом прошлом, тем более если оно не состоялось и впереди нас ждет хорошее будущее? Я уже хотел поговорить со своими друзьями по душам, но разговор пришлось отложить, ибо у них тоже оказались важные дела: Лузала, деликатно полуотвернувшись от меня, непринужденно справил прямо в канал малую нужду, а Дуна, как более застенчивый, последовал его примеру, но скромнее – сидя на краешке бетонного бортика и свесив ноги к воде. Многочисленные очевидцы на мосту их не смущали, как и проплывающие мимо гондолы, до которых было и вовсе струёй подать…

Некоторые туристы в них отворачивались, некоторые, смеясь, фотографировали, дамы поджимали губы и изображали, что не замечают столь циничного варварства, или варварского цинизма. Гондольеры, правда, ругались, но не из-за ухудшения санитарного состояния каналов, которое и так оставляло желать лучшего, а потому, что катер Адисо сужал проход и затруднял судоходство. Адисо отругивался, к счастью, не доставая свой «Кольт».

Я же отвернулся, закрыл глаза и, по обычаю народа нгвама, сделал вид, что меня тут вообще нет. Наконец, конфликт культур благополучно рассосался сам собой, и мои чернокожие друзья приготовились слушать мудрые речи Большого Бобона, который ведь не просто так при всей своей занятости выкроил для них драгоценное время.

– Я хочу купить у вас пару сувениров, – благожелательно начал Большой Бобон. – Например, макет моста Вздохов, карнавальную маску и что-нибудь еще…

Нгвама недоуменно переглянулись.

– Какого «моста Вздохов»?

– Да вот этого! – я указал пальцем. – Вы что, не знаете?

Недоумение только усилилось.

– Ничего не знаем, Большой Бобон! – ответил за всех Бокари. – Мы же не местные!

– Да про него говорят сто раз в час изо дня в день!

– Мы язык плохо знаем… А от чего они там вздыхают?

– Да от того, что по нему вели осужденных из суда в тюрьму, а они смотрели на водный простор, чаек, облака, – и вздыхали от тоски! – раздраженно сказал я, нарушая правила гильдии экскурсоводов: не рассказывать без лицензии о местных достопримечательностях.

Нгвама насторожились и внимательно слушали. Похоже, их эта тема заинтересовала.

– Так это что, суд? – спросил Бокари. – А это тюрьма?

– Можно считать и так! И когда вас поведут по нему, вы тоже будете тяжело вздыхать!

– А за что нас поведут в тюрьму? – насторожился Адисо.

– За оружие, которым у вас набиты карманы! Или за то, что вы делаете прямо в канал на глазах сотен туристов!

Нгвама переглянулись, не очень искренне изобразили смущение, но тут же наперебой стали объяснять:

– Мы здесь целый день, жидкость требует выхода, а на площади уборные платные – по два евро за один раз! Это нам надо весь заработок туда носить, еще и не хватит! – возмущенно кричали они.

Большому Бобону оставалось только развести руками: действительно, если 30 евро в день тратить на туалет, то сколько надо зарабатывать?

– Ну, а оружие вам зачем?

– Для самозащиты. Это очень выгодное место, а вокруг много шакалов, которые за него и убить могут, – мрачно сказал Адисо. – А после работы мы его прячем и с собой не носим!

– А почему бы не вооружиться луками, копьями, не нанести боевую окраску и изображать самих себя? – задал я тестовый вопрос. – И заработок, и защита!

Нгвама рассмеялись.

– Уже и в Борсхане луков и копий все меньше – в основном пистолеты и автоматы! А тут нас бы с луками сразу в полицию забрали, – сказал Бокари. – Вон, Дуну и без лука задержали. Теперь надо тысячу евро платить!

Четыре пары глаз внимательно и требовательно уставились на меня. Как будто для Дуны у меня была открыта безлимитная кредитная линия. А может, и не только для него.

– А что ж ты такого сделал? – поинтересовался я у виновника. Тот пожал плечами.

– Ничего! Совсем ничего! В пиццерии музыкальный автомат случайно сломал. Бросил монету, а он не играет, ну, стал дергать туда-сюда… А ручка и отломилась, пластинки высыпались…

– А зачем дергал?

– Откуда я знал, что делать? Обычно инструкцию пишут – что можно, чего нельзя, рисунки вешают… А тут ничего не было – что правильно, что неправильно…

У него было лицо несправедливо обиженного человека. А я усмехнулся внезапно пришедшей мысли: гигантские фирмы, снабжающие техникой и электроникой весь мир: «Мерседес», «Сони», «Филипс», «Панасоник», «Самсунг», – обязаны прикладывать к ним инструкции на языке страны-покупателя… А «Беретта», «Кольт», «Глок», «Таурус» – этим не заморачиваются и потребители прекрасно обходятся без подсказок!

– Вам смешно, а где мне деньги взять? – недоброжелательно спросил Дуна. Я молча протянул ему две пятисотевровые купюры, и он мгновенно успокоился. Атмосфера разрядилась, и глаза его сотоварищей утратили требовательность. Но вместо нее в карих зрачках зажегся огонек жадности. Если у Большого Бобона так легко выдоить тысячу евро, значит – он лох! А как обходятся с лохами – и в Африке известно!

Я не хотел их пугать и пошутил еще:

– Слушайте, парни, а у вас на пушки есть наставления в переводе на язык нгвама? – и похлопал по спрятанной за пазухой Бокари «Беретте».

– Нет, на такие штуки они не нужны. С ними и так все ясно! – нгвама рассмеялись. Но огонек жадности в глазах продолжал гореть.

И я сменил мягкий дружественный тон лоха на визгливый голос вождя Твалы, которым он приказывал бросить подлинного или мнимого виновника голодным крокодилам:

– Ну ладно, тогда подведем итоги! Никакими сувенирами вы не торгуете, на катере никого не катаете! За целый час вы не заработали ни евроцента! За целый день вчера – тоже!

Про вчерашний день я, естественно, ничего не знал, но понял, что попал в точку: нгвама опускали головы и отводили взгляды. Цивилизация еще не подняла их до того уровня, на котором человек может бессовестно врать.

– На что вы живете?! Может, добываете деньги тем, что прячете под одеждой?! Но тогда вы знаете, как поступят с вами здесь, да и на родине! Я могу вызвать охотников на колдунов, они приедут сюда за неделю, а вы знаете, как они рубят пальцы и сдирают кожу…

– Но мы не колдуны, – робко вставил Лузала.

– Это никого не интересует! – отрезал я. – Надо начинать работу, которая не бросит тень на честное племя нгвама!

– Понимаешь, Большой Бобон, работы тут нет! – робко объяснил Адисо. – Посмотри вокруг – каждого туриста тянут в свою сторону наши враги! Нам не каждый вечер удается поужинать…

Я снова вынул деньги, но на этот раз дал каждому по сотенной купюре, что тоже вызвало довольное оживление.

– Для тебя у меня есть персональная работа! – сказал я Адисо и протянул сложенную в несколько раз вырезку из газеты. – Для остальных я тоже постараюсь что-нибудь найти. Но имейте в виду, если вздумаете меня обмануть – вам придется плохо! Я здесь не один и за каждым вашим шагом внимательно следят!

В это время с горбатого мостика раздался пронзительный свист. Я и мои чернокожие друзья подняли головы. Дело шло к обеду, и народу на набережной поубавилось, поэтому Рыбака, которого я меньше всего ожидал здесь и сейчас увидеть, можно было рассмотреть во всей красе: в новеньком пиджаке, с синим шейным платком, черной шляпе на благородной седине и темных очках, закрывающих пол-лица, Джузеппе Брандолини был похож на влиятельного мафиози. Он размахивал тростью, и что-то кричал, по доносящимся обрывкам звуков можно было разобрать, что он меня ждет. Что ж, это был удачный экспромт!

– Вот видите? Это только один из моих помощников! – многозначительно, с не очень скрытой угрозой проговорил я.

– Не волнуйся, друг, мы тебя не подведём, – Адисо положил руку на сердце и склонил голову. – Я от всех говорю!

– Я не сомневаюсь в этом! – жестко сказал я. – Пойдем, ты меня проводишь! А остальные должны хорошо запомнить все, что я сказал!

Попрощавшись с каждым за руку, я хотел уходить, но друг Бокари положил руку на моё плечо и взволнованно сказал:

– Белые редко обращаются с нами как с равными. Большой Бобон – исключение. Приходи к нам в любое время, мы всегда будем рады. Хоть сюда, хоть в дом, возле которого мы так неудачно познакомились.

– Спасибо, Бокари, я действительно очень высоко ценю нашу дружбу, – кивнул я, и мы обнялись.

Слова могут ничего не значить, а могут значить очень многое. Тем более что нгвама еще не искушены в изощренных хитростях цивилизованного человека. Во всяком случае к концу нашего разговора жадные огоньки в их глазах погасли, и это обнадеживало.

Адисо поднялся со мной по железной лестнице на набережную. Я дал ему подробный инструктаж и незаметно передал тысячу долларов. Конечно, я превышал смету «оперативные расходы», но спасение мира дорого стоит…

* * *

Рыбак, широко улыбаясь, крепко пожал мне руку и долго тряс.

– А я случайно тут прогуливался и вдруг гляжу – ты или не ты? – громко удивлялся он. – Думал, ошибся: что тебе делать под мостом Вздохов, да еще в целой компании африканцев? Присмотрелся – действительно ты!

– Кто же еще?! Конечно я! – со столь же широкой улыбкой тряс я его руку в ответ.

А сам думал: «Чёрт его знает, этого потомка основателей Свободной Венеции, случайно он здесь гулял или фиксировал мои контакты?» Не то чтобы я подозревал агента, просто в случайности никто из нас не верит…

– А откуда у тебя в Венеции столько знакомых негров? – с обычной бесцеремонностью спросил Брандолини и приобнял меня за плечи.

Я деликатно освободился и отошел на шаг. Не терплю амикашонства, тем более, когда оно исходит от агента, связь с которым лучше не «засвечивать» вообще! Мы пошли в сторону площади Святого Марка как случайные знакомые. В сувенирных лавках вокруг продавали модели гондол, ночники в виде Дворца дожей, футболки с надписью: «Венеция» и сотни всевозможных карнавальных масок разных расцветок и размеров. Возле них еще толпились не потерявшие азарта и жертвующие обедом туристы.

– Господи, Джузеппе, да я известен во всем мире! Не всякий министр иностранных дел побывал в стольких странах, как я… Меня знают и андоррцы, и эскимосы, и даже эти нгвама – чудный африканский народ. Поэтому в любой точке на земле, даже в диких джунглях, я могу встретить знакомых…

– Завидую! – тяжело вздохнул Рыбак. – А у меня с каждым годом знакомых все меньше… Я уж не говорю про друзей… Недавно я понял, что их у меня нет… Совсем нет!

– Есть поговорка: «Не беда, если нет друзей, беда – если они фальшивы и продажны…»

Он безнадежно покрутил головой.

– Это слова, Цицерон, обычные слова, простое сотрясение воздуха! А мы говорим о жизни… Конечно, я провожу время с Лукой Манфреди – выпиваем, играем в карты, болтаем… И хотя до звания друга ему далеко, он скрашивает мое существование, позволяя заполнить часы одиночества… Но Лука намного старше и уйдет в мир иной раньше…

– Никто не знает, когда и кого призовет Господь! – без нажима заметил мудрый Цицерон. Но Рыбак пропустил реплику мимо ушей.

– А меня ждет злая, одинокая старость… Сегодня мне приснилась прекрасная фея со стрекозиными крылышками – она перелетала с цветка на цветок и лакомилась нектаром. И представь себе, это оказалась Кончитина Конте! Да, та самая… Красавица, я сразу в нее влюбился и до сих пор о ней думаю. Иногда мне кажется, что, если бы я тогда на ней женился, мы бы прожили долгую счастливую жизнь…

У меня отпала челюсть: крыша у Рыбака съезжала конкретно! Вербовщица и пойманный ею на крючок агент женятся – надо же такое придумать! Интересно, кого бы они пригласили на свадьбу?! Но виду подавать было нельзя – это нарушит тонкие нити связывающих нас отношений.

– Перестань травить себе душу, Джузеппе! – как можно прочувственней произнес я. – У тебя есть братья, есть бывшие сослуживцы, есть я, наконец, – твой верный и проверенный друг! А все мои знакомцы – это разбросанные по странам и континентам чужие люди, они знают меня по работе – под разными именами, а иногда и под непохожими лицами. Если вдруг они заговорят обо мне, то не как об общем знакомом, а о совершенно разных персонах! Вот эти чернокожие ребята, например, знают меня под именем Большой Бобон!

Я усмехнулся и многозначительно подмигнул. Но, то ли Брандолини не понял намёка, то ли графское воспитание не позволяло ему понимать пошлости – он никак не отреагировал. Кстати, надо будет как-нибудь тактично поинтересоваться – действительно ли он граф? В моём досье об этом не было достоверных данных.

Но своему агенту надо всегда подыгрывать, оказывать знаки внимания и другими способами производить хорошее впечатление. Поэтому я совершенно серьезно добавил:

– Это очень достойные люди, настоящие африканские воины! Я вас при случае представлю друг другу. Можешь обращаться к ним от моего имени по любому поводу и в любое время – не откажут и всегда помогут!

Я поймал себя на том, что слегка преувеличил готовность нгвама помогать Большому Бобону. А может, и не слегка. Но разум моего агента уже прояснился.

– Надеюсь, не придётся, – Рыбак перекрестился быстрым скользящим жестом. То есть он находился в здравом уме и прекрасно оценивал жизненные ситуации! Очевидно, сводила его с ума и лишала трезвости мышления только одна женщина – столь же красивая, сколь и распутная Кончитина Конте. Но она уже затерялась в бурных волнах прошедших десятилетий.

– Так что, не стоит мне завидовать, Джузеппе, – вернулся я к мучившему его вопросу. – Лучше один настоящий друг…

Я выпятил грудь, чтобы до предела прояснить сказанное.

– Чем десятки шапочных знакомых и собутыльников.

– Потому я и ждал тебя на мосту, Цицерон, – сказал он. – Хочу пригласить на обед. Помнишь тратторию, где мы познакомились?

– Конечно! – радостно воскликнул я. – Прекрасная домашняя еда! Я всё никак не могу забыть баклажанную пармеджану и кремовые шарики из протёртой трески, да и вино у них замечательное! А какая радушная хозяйка – тетушка Сюзи, если я не ошибаюсь… Я с удовольствием пообедаю в этом чудесном месте вместе с тобой, моим настоящим другом!

– Спасибо, дорогой! – Брандолини чуть не прослезился. – Ты разбираешься в еде, как настоящий итальянец! А ведь основная масса людей стремится только набить желудок гамбургерами или хот-догами!

– Согласен с тобой, это ужасно!

– Я не понимаю и французов с их лягушачьими лапками, и китайцев с сушеными кузнечиками…

– Фу, какая гадость!

– Все-таки чтобы там ни говорили, а наша кухня – лучшая в мире!

– А кто может с этим спорить?! Итальянская кухня – мать всех кухонь мира! И французы признают, что они учились у итальянцев!

– Ну, это их несколько извиняет…

Болтая о вещах, которые демонстрировали полное совпадение взглядов и сближали нас еще больше, мы пришли туда, куда хотели. Домашняя траттория оказалась недалеко, как, собственно, и все объекты в небольшом центре Венеции. Она находилась не на проторенных туристических маршрутах, поэтому в небольшом чистеньком зале был занят только один столик. Мы быстро сделали заказ, и уже через несколько минут выпили по первой рюмочке граппы под острые зеленые оливки, фаршированные маленьким, но жгучим красным перцем «чили». Огонь во рту требовал еды и выпивки, он получил и то, и другое. На этот раз тетушка Сюзи сначала угостила нас томлеными в молоке мидиями, потом подала знаменитую баклажанную пармеджану.

Во время перемены блюд мы закурили по сигаре, и я показал своему другу скачанные в телефон фотографии из окрестностей замка Маутендорф – точнее, не красивейшие пейзажи и монументальные приметы седой старины, а только обращенные к небу лица неизвестных людей.

– Знаешь кого-нибудь из них?

Брандолини тут же бесцеремонно ткнул пальцем в обладателя «Бриони».

– Вот этого!

– Кто он?

– Батиста Карабчино, до недавнего времени наш Министр финансов, могущественная фигура в Правительстве. В своей второй, тайной жизни, Великий Магистр масонской ложи Италии!

– Откуда ты это знаешь?!

Брандолини обиженно развел руками, уронив сигарный пепел на белоснежную скатерть.

– Я сам член ложи! Только, похоже, теперь Вольным каменщикам приходится потесниться – на свет выходит новый Орден Чёрного волка. Собственно, ему больше четырехсот лет, но он всегда находился в тени… В отличие от масонов, кстати! Какие могут быть тайны, если о них регулярно пишут газеты?

– А чем Карабчино известен и почему покинул министерский пост?

Рыбак ребром ладони счистил пепел на пол, оставив на скатерти серые разводы.

– Он был ярым сторонником криптовалюты, а ты ведь знаешь: для мировой финансовой системы это скрытая бомба! А почему ушел… Не знаю, – Джузеппе вытер ладонь салфеткой. – Но я думаю, что он сам принял такое решение. При его политическом весе было бы очень трудно его отодвинуть… Значит, придумал для себя что-то более выгодное!

– А рядом с ним кто?

– Эти? – палец небрежно вытер остатки пепла об остальные физиономии. – Никто. Шелуха. Вот!