И ничего ей не понятно. Жене хочется развернуть ее лицом к себе и объяснить, что она – лучшая на курсе. Что отец нашел ей этот институт, потому что там работает его знакомый. «А в иняз все равно не поступишь, только год потеряешь», – так он сказал, а Женя, дура, послушалась и теперь жалеет. Что она хочет переводиться на журфак. Что вечернее потому, что она работает днем секретарем и снимает вдвоем с Дианкой однушку на «Рижской». Что к ним в эту однушку все время без предупреждения заявляется бабка-хозяйка, проверяет, не привели ли мужиков. Но откуда Юлечке знать, разумеется, ей-то не нужно работать.
Вот Илья бы Женю понял, но он занят.
– Видишь дуб? – говорит он. Они с Юлей идут к дубу у калитки, Женя ступает позади. – Я лазил на него, когда был маленьким. Мне нравилось на нем сидеть.
Юлечка ахает с восхищением мхатовского уровня.
– Еще с пацанами катались на байках, ночью гоняли по полям.
Слово «байк» Юлю заворожило. А Женя каталась на мотоцикле? Как, Илья тебя катал? Юлечка хохочет, пихает Илью в бок: младшую сестру плохому учил? Вот негодяй!
Она даже не представляет себе насколько.
Устав от этого всего, Женя возвращается в дом. Ее исчезновения никто не замечает: ни Илья, ни Юлечка; в доме вовсю обсуждают Юлину богатую семью (как же повезло Илюхе-то, и правильно, видный же парень вырос). Потом Юлечка уезжает на трехчасовой электричке, Илья и тетя Мила с Дашей остаются. Все прощаются бесконечно. «Да вы задержитесь, Юля, у нас будут шашлыки, переночуете и утром…» – «Ах нет, извините, я бы с радостью, но обещала маме быть дома, она завтра улетает в Брюссель». – «В Брюссель?!» – «Да, по работе…» – «Юлечка, ну вы заезжайте к нам еще, с Ильей, мы будем очень рады». – «Конечно же заедем, да, медвежонок?»
Она так и говорит – медвежонок. Мерзость.
Спустя два года Юлечка тоже улетит в Брюссель, потом переберется в Париж, на стажировку в офисе LVMH, все по большому блату. В две тысячи пятнадцатом Юлечка созвонится с подружками, договорится о встрече на улице Шаронн. Они сядут на открытой террасе кафе «Ла Белль Экип» за маленький круглый столик, на котором едва уместятся четыре чашки кофе. Мимо будут прогуливаться туристы и футбольные болельщики, по тротуару ветер будет гнать сухие листья. Потом раздадутся глухие щелчки, в окне соседнего суши-бара провалятся ровные небольшие дырки, как если бы стекло проткнули пальцем в нескольких местах. Мужчина, сидящий рядом с Юлечкой, завалится на столик, заливая чашки кровью. Сама Юлечка упадет под стол. Последним, что она увидит, будет смуглый парень, его широко раскрытые, уже остекленевшие глаза.
Но Женя не узнает этого.
Наглая и тупая, набирает она Дианке. Эсэмэс не отправляется – деньги кончились.
Ехать на карьер предложил папа. Жара, духота, ему хотелось купаться. Везти всех предстояло Илье, в два захода: сперва папу с мамой и тетей Милой, потом бабушку, Женю и Дашу. Папа влезает на переднее сиденье, комментирует все, что делает Илья, – ты выкручивай, давай левее, а теперь правее, мягче, резче, но не торопись, – и Жене вспоминается, как она делала домашку к школе. Ей до сих пор, даже в занюханной съемной однушке кажется, что сейчас кто-нибудь ворвется в комнату и скажет: а что это ты делаешь, чем занята?
Илья молчит, крутит руль, куда ему велят, белая «девятка» уезжает. Каменная пыль оседает на дорогу.
Женя закрывает ворота, влезает в купальник, проводит ладонью по животу, втайне радуясь, что не поела. Теперь ее тело – это карта тренировок, нерегулярных, но тем не менее давших свои плоды. Иногда, если съедает слишком много, она уходит в туалет, сует два пальца в рот и отправляет еду рыбам. Поэтому даже срывы в диете ей не страшны, есть универсальное решение.
Поверх купальника Женя набрасывает платье, ждет Илью у калитки – в тени, отмахиваясь от редких, утомленных жарой комаров. Садится за водительским креслом. В салоне душно, несмотря на полностью опущенные стекла. Даша пристраивается рядом, сложила худые руки на коленях. Бабушка садится вперед.
– Дашенька, ты искупнешься? – спрашивает она.
– Ба, я говорила же, что нет.
– А погода-то какая хорошая, неужели не хочется ополоснуться?.. Если нужен купальник, у Женечки есть…
– Там грязь одна, ба, – огрызается Даша и отворачивается к окну.
Женя ловит взгляд Ильи в зеркале заднего вида, и в животе что-то делает кульбит.
– А ты, Жень? – спрашивает Илья.
– Я буду.
Дашка фыркает, и Жене хочется ущипнуть ее за бок как следует, до синяка. Ей кажется, что она сама в семнадцать не была такой противной и ершистой.
Женя разглядывает пальцы Ильи, сжимающие руль. Они длинные, а ладони узкие, красивые. Совсем не похожи на широкие ладони Семенова с короткими, сероватыми, будто вспухшими пальцами.
Семенов был первым Жениным мужчиной. Он любил «Спартак» и пиво, от которого живот уже собирался над поясом его джинсов кожаным валиком. Семенов называл женщин телочками, много писал Жене в аське, присылал смешные фотки, каждое утро спрашивал, как у нее дела. Секс у них случился торопливый, когда его родители уехали в «Ашан». Он затащил Женю минут на двадцать «попить чай», они трахнулись на диване в большой комнате, под картиной с лесом и оленем. Женя половины даже не запомнила, просто было больно и стеснительно, и еще диван скрипел.
Потом, когда она переехала с Дианкой на съемную квартиру и Семенов стал оставаться у нее, она узнала, что он храпит. Что бесится, если будишь его пораньше и просишь закрыть входную дверь. Что у него много друзей в аське, особенно подруг. Все старые знакомые, он так сказал, да ничего и не было, даже по дружбе, и Женя верила, хотя писал он им примерно то же, что и ей.
Они недавно поругались и расстались. Когда Женя заходила к Семенову в последний раз, он почему-то суетился, поглядывал на телефон, рявкнул на Женю за какую-то мелочь, после чего она собралась и ушла.
Илья ставит машину в тени разлапистой сосны, растущей на берегу. Папа уже разложил мангал, тот вовсю дымит. Тетя Мила лежит на покрывале, лицо ее под панамой. Мама стоит в воде по пояс и смотрит куда-то на другой берег, где верещат и плещутся дети.
Илья раздевается, одежду кладет на заднее сиденье. Женя смотрит на изгиб его спины, на гребень позвоночника и мышцы. На длинные, покрытые волосами ноги, на крепкий зад. Ей очень интересно, как любит трахаться Илья. При свете или только в темноте? Как он стонет, как дышит? В какие позы ставит Юлечку? Какой у него член: мясистый и короткий? Длинный и худой? Почему-то кажется, что у Ильи там в самый раз, красиво и гармонично, как и остальное тело.
Папа вручает Жене пакет, и она выкладывает на походный стол овощи и фрукты, хлеб, колбасу, термосы, ставит бутылки пива охлаждаться – у берега, в том же полиэтиленовом пакете, ручки привязала к торчащей ветке. Затем раздевается, бросает платье на джинсы и футболку Ильи, идет к воде, заходит, медленно привыкая к холоду, и плывет на другой берег – не туда, где дети, а левее, за камыши, откуда ее будет не видно. Лезет наверх и садится; песок, белый и горячий, обжигает после холода воды. Что-то прыскает в камышах, ныряет, распуская круги. Слышно папу, включается радио в машине, играет русская попса. Солнце садится, окрашивает Женю горьким желтым. Пахнет смолой и дымом.
За камышами плеск, из-за них выплывает Илья, рубит руками воду. Женя ликует, и ей одновременно страшно. О чем с ним говорить сейчас?
Увидев ее, Илья сплевывает, улыбается. Он выбирается, тяжело ступая, истекая водой, ложится животом на песок, у самых ног Жени, кладет подбородок на ладони. Разглядывает ее, щурясь. Педи-кюр у Жени облупленный, и она зарывает ступни в песок.
– Вода хорошая, прогрелась, – говорит Илья. – Помнишь, мы ездили сюда?
Женя молча кивает. Она отлично это помнит, до покалывания в пальцах. Она тогда все ждала чего-то, цепенела в этом ожидании, как будто от нее совсем ничего не зависело. Как будто она была лишь объектом, который можно подхватить или пройти мимо. Сейчас ей неприятно это вспоминать. Она ждала, а кто-то просто взял, что ей хотелось.
– Поздравляю с поступлением, – говорит Илья.
– Ты тоже молодец. Столько всего сделал. Как и мечтал, да? – Женя склоняет голову набок. С мокрых волос капает на поясницу и песок, вдавливает лунки. – Но почему «девятка», а не мотик?
Улыбка исчезает с его лица. Он смотрит на Женю снизу вверх, и от этого в животе медленно затягивается горячий узел. С другого берега кричит папа, зовет Илью, наверное, что-то с машиной – музыка затихла. Но Илья лежит и не торопится вставать.
– А ты изменилась, – говорит он.
– Тебя зовут, – отвечает Женя.
Запах шашлыков слышен еще с дороги – с озера остался таз свинины, которую нужно приготовить, так сказал папа. Он сам в готовке не участвует и говорит с кем-то по мобильному, расхаживая перед домом взад-вперед, точек на рынке теперь три, бизнес растет, сжирая время. Мама насаживает скользкие куски на шампуры, бабушка выплескивает оставшийся маринад в темноту за кустами, на сверчков, и уносит опустевший таз. Даша куда-то делась, до сих пор не вернулась, да ее никто и не ищет, впрочем.
Илья сидит на лавочке, ворошит угли палкой. Женя садится рядом, и он тут же встает, будто подброшенный пружиной. Он начинает хлопотать вокруг мангала, творить языческий обряд: ворошить, обмахивать, потом опрыскивать водой, ломать мелкие веточки, затыкать их под толстые бревна. Наверное, Женя ему противна, раз он не хочет рядом с ней сидеть. Кажется странной, до сих пор влюбленной по уши.
Илья ловит ее взгляд.
– У тебя хорошо получается. – Женя кивает на костер.
И правда хорошо: влажные ветки шипят, но огонь разгорается. Дым валит плотными клубами, упрямо лезет Илье в лицо, куда бы он ни отошел. Потеки света на его щеках и подбородке, на пластыре на указательном пальце – неудачно открыл консерву. Сама Женя сидит в сумраке под веткой липы, она и есть часть дышащей многоглазой тьмы, по́росли сныти и крапивы, влажной зелени, беззвучной и невидимой.
После шашлыков спать не хочется. Столько всего жужжит в голове, не унимается, и телу тоже беспокойно – на простыне все время будто что-то перекатывается, колет бедра и бока. Поворочавшись, Женя одевается, выходит на веранду.
На веранде пахнет табачным дымом. У выхода на ступенях курит Илья, сидит, широко расставив ноги в тренировочных штанах и сланцах.
– Ты куришь? – удивляется Женя. – Как же спорт?
– Да я давно бросил, – отмахивается он.
– Понятно.
Молчание. Женя явно лишняя в прокуренном сумраке рядом с Ильей, ей необходимо выйти, чтобы не смущать его и не нащупывать каких-то безопасных тем для разговора. Она пробирается мимо, осторожно, стараясь не задеть его колени, идет по тропинке к дубу, забирается наверх. Родные выступы и впадины сами ложатся под пальцы и мыски кроссовок, и дуб будто помогает ей.
В прошлом году одну из ветвей спилили, и теперь вид открывается не только на дорогу, но и на сонный тихий дом, похожий на коробок с треугольной крышей, доверху наполненный мебелью, тряпками и людьми. От него отделяется тень, идет к калитке, сворачивает к дубу. Шорох травы все ближе.
– Можно? – Илья спрашивает снизу.
Женя пожимает плечом, потом, сообразив, что он не видит, тихо отвечает: «Да».
Он забирается, садится рядом, прижавшись боком, – места на развилке мало, Илья с Женей слишком большие для нее.
– Я думала, ты уедешь с Юлей. Вам же через три дня вылетать?
Илья говорит, что да, он завтра вернется в Москву, нужно еще собрать вещи. Они с Юлей забронировали домик недалеко от берега, Юля сама выбирала, две комнаты: кухня и спальня. Их будут кормить три раза в день – хозяева готовят. Еще Юля планирует бегать по утрам.
«Как хомячок», – думает Женя, может быть, даже вслух.
Был у Жени Тёма, милейший Тёма-хомяк, которого подарила бабушка на день рождения. Сперва совсем кроха, одни глаза и белый мех, потом подрос, ночами бегал в колесе, вкусно ел, его любили и даже иногда чесали, меняли опилки в клетке, а после он стал старым и вонючим, на руки его уже никто не брал, он пошуршал под лесенкой и помер. Зачем он был? Зачем прошел весь этот цикл, каждый день одно и то же? И люди так же: рождение, школа, институт, хорошая работа, брак, дети, отпуска раз в год, внуки, смерть.
Женя считает себя немного Тёмой. Иногда к маме в гости приходят подруги, в обязательном порядке зовут Женю посидеть и с пристрастием расспрашивают, чего и как она добилась за те полгода, что ее не видели. Как учеба? И работаешь еще? Хорошо, что на вечернем, хорошо, что повысили, а парень-то есть? Ну пора бы завести уже, вот у меня Марина… И дальше разговоры про Марину или Альбину, которые уже невесты, видные девки, на свадьбу собирать уж надо, дружный смех.
Когда отец возвращается с работы не в духе, мать и ее подруги притихают. Мать суетится, накладывает ему поесть, обходит острые углы и острые слова, которые отец бросает в ее адрес, а подруги, слыша это, шепчут Жене: твоя мама – мудрая женщина, смотри, как она себя ведет. С мужчиной не надо спорить, к нему нужно с пониманием и лаской, с терпением, нужно быть хорошей, хорошей, ХОРОШЕЙ, и тогда все сложится как надо.
Илья теперь говорит об успехе – успешном успехе, к которому он мчится на всех парах, он горит им, нет, он просто сияет, разгоняя Женин тухлый сумрак. Затем молчит, глядит через листву на пустую дорогу и сонную деревню. У поля заходятся лаем собаки: сперва одна, за ней вторая, уже с другого края, где-то вдали еще одна. Зудит комар, но в темноте не видно где, никак не достать его и не прихлопнуть.
– Мне кажется, что я все время делаю слишком мало, – говорит Илья. – Недостаточно. И не вписываюсь, что ли…
Женя вспоминает о Юлечке и белой свадебной «девятке», совсем Илье не подходящей.
– Девушка много просит?
– Нет. Не только. Это… – Он качает головой, подыскивая слова. – Вот я купил машину. Но какую бы я ни взял, в моем институте есть круче, всегда будут. Я не могу повести Юлю в дорогой ресторан. Или взять и поехать…
– В Париж, – подсказывает Женя.
– Ну например. По крайней мере, не сейчас. Я заработаю потом, я это знаю. Но сейчас я как будто не на своем месте. Меня как будто вот-вот выгонят, скажут: иди отсюда, мальчик.
Илья поворачивается к Жене, его дыхание пахнет сладкой мятой, жвачкой. Еще он пахнет табаком и почему-то мхом.
– У тебя было такое? – спрашивает он.
Женя качает головой.
– Знаешь, а я всегда хотела быть как ты, – говорит она.
– Да ладно?
Глаза Ильи очень близко, и сам он слишком близко, Жене хочется скорее спуститься с дерева.
– Мне нравилось, как легко ты находишь друзей, как к тебе все относятся. И вообще ты очень многого добился, я так никогда бы не смогла.
– А я завидовал тебе, – говорит Илья.
Женя ему не верит, он просто хочет ей польстить.
– Это чему же?
– Ну, мама, папа, бабушка – семья короче. Английский этот мне никак не давался, а ты схватывала в момент.
Мобильный в кармане Ильи пищит два раза: новое эсэмэс от Юли, она спрашивает, где Илья и как он. Снова называет его медвежонком, и у Жени ощущение, будто она подсмотрела что-то чересчур интимное. Она ненавидит эти буквы на экране, они звучат Юлиным голосом, пахнут ее свежими духами.
Я все еще на даче, набирает Илья, утром буду в Мск.
Класс, Юля пишет в ответ. Передавай привет маме и Даше.
О Жене, ее родителях и бабушке, салаты и пирог которой она так нахваливала, она и не вспоминает. Такие, как она, вообще редко помнят о людях, им не выгодных.
14
2004
август
Бабушка у себя в комнате шуршит пакетами в пакетах, которые еще в одном пакете, что-то ищет на дне. Когда Даша окликает ее, бабушка оборачивается, и свет из коридора проскальзывает по толстым мутноватым линзам ее очков.
– Бабуль, – шепчет Даша. – Тебе ничего не надо в магазине взять? Я схожу, куплю.
Бабушка расплывается в улыбке – конечно, она все понимает, – лезет в сумку и вытаскивает из кошелька купюры.
– Макарон каких-нибудь, да и все, – говорит она. – Сдачу себе оставь, на шоколадку.
Денег она дает в три раза больше, чем стоят макароны.
Даша идет не в ближний магазин, а мимо кладбища и пруда к четырем палаткам: «Мясо», «Напитки», «Сладости» и «Бакалея». В «Бакалее» Даша берет макароны и мятное драже, в «Напитках» – «Балтику» семерку, кладет деньги на телефон. На обратном пути, после кладбища, она сворачивает в лес, идет за сосны и кусты, чтобы ее не было видно со стороны дороги, садится на пенек посуше и повыше и открывает об него бутылку. Из лифчика достает мятую пачку сигарет, закуривает.
Свет уходит. Мимо гудит шмель, заглядывает в устьица цветков, что-то ищет под травой – может, вход в собственную норку. Трава и листья темные, налившиеся августовским соком. Комары кусают ноги под платьем, тоже мучаются жаждой, совсем озверели к ночи. Даша задумчиво шлепает их ладонью, размазывая кровь.
Днем она так и не купалась – стеснялась открывать взглядам худые бедра и бока без намека на талию, с тенью от ребер. Доска же. Она ненавидит эти бока и бедра и в школе бассейн прогуливала – говорила, что у нее критические дни. На озере Даша забилась под единственную сосну, невысокую и кривую, будто изувеченную, и наблюдала, как Илья выпутывается из джинсов, прыгая на одной ноге, посматривая на Женю. Как Женя стягивает сарафан, обнажая золотой живот, оборачивается на Илью.
Даше захотелось провести по ее животу ладонью. Наверняка он покрыт нежным, едва заметным пушком. Или оказаться между ее ног, чтобы Женя кончила ей прямо на язык, чувствовать пульсацию ее оргазма губами. Или стать ею – успешной и хорошей девочкой, работящей спелой умницей, которая всегда знает, что делать. В отличие от Даши, которая так и не знает, куда будет поступать – и надо ли, – а впереди одиннадцатый класс. Высшее образование ей в принципе не нужно: у матери же нет, живет нормально без него. А лезть из кожи вон ради поступления на бюджет, как Илья, она не хочет. Да и не сможет. Но вот поцеловать Женю она могла бы.
С девочкой Даша целовалась лишь раз – с подругой, на спор. Они сидели компанией на лестнице в подъезде, подруга хотела покрасоваться перед парнями, а Даша согласилась лишь для того, чтобы сравнить. Женский рот оказался меньше и нежнее, Даша бы продолжила, но подруга отстранилась и бросила быстрый взгляд на парня, который ей нравился. Тот наблюдал завороженно. Даша выполнила свое назначение и больше не была нужна, как тренажер для обучения искусственному дыханию, как сексуальное белье.
Ей нравилось, как Надя, соседка по парте, кусает колпачок от ручки, оставляя на нем мазки дешевого блеска. Как Игнат, сидящий впереди, потирает обнаженную шею – хотелось привстать и лизнуть ее, прямо под ровной линией волос. Ей интересно, а как это было бы втроем? Например, она, Надя и Игнат. Кто был бы сверху, они с Надей? Даша думает об этом часто, перебирает позы, как будто крутит кубик Рубика. Даша на члене, Надя у Игната на лице. Игнат сзади, Даша раком, у Нади между ног. Игнат сверху, Надя снизу, Даша у Нади на лице.
Мама говорит, Даше нужен мужик. Работящий, чтоб знал свое место, Дашиного уровня. Не красавец, эти гуляют все время, а тебе, Дарья, зачем такое, надо простого. Чтоб не хватал звезд с неба, но любил и не отсвечивал.
Зачем он тогда вообще сдался, думает Даша, не мужик, а мебель. Но ничего не отвечает – смысл? Только бросает: ага. Это «ага» как подушка безопасности в машине – если врежешься, то будет не так больно. Да, мама, ты, конечно же, права.
Мама потрясающе красива, даже теперь, после всего, что она пережила и выпила. Гибкая, длинноногая, всегда с макияжем и укладкой и почти всегда на каблуках. В то же время Даша никак не может понять: правда ли она хочет быть вот такой? По часу краситься и красить волосы, когда-нибудь сделать грудь третьего размера, натирать ноги туфлями. Ведь Даша совсем другой породы. У нее не дела, а делишки, не фигура, а доска, не лицо, а морда, не учеба, а одно название. Не Эвелина и не Ангелина – Да-а-аша. Дарья. Доярка из деревни, символ масла и любой молочки в принципе.
Походи Даша на мать, не будь она беспросветно унылой доской, Женя обратила бы на нее внимание. Женя стала бы с ней дружить, звать с собой прогуляться к пруду и в магазин. Женя нашептывала бы Даше на ухо свои секреты, и ее дыхание наверняка бы пахло золотистым лесным медом. Даше кажется, что именно таким должно быть Женино дыхание.
Походи Даша на мать, Гарик не писал бы после каждой ссоры «сука», «дура», «тварь».
Так после третьего глотка Даша снова вспоминает Гарика.
Они познакомились в гостях у Олькиного парня. Гарик сидел в углу, расставив длинные крепкие ноги, хрустел сбитыми костяшками и шеей, чесал бритую голову, мало разговаривал, но много пил. Занимался боксом, учился на повара в путяге. У них с Дашей как-то сразу в тот же вечер закрутилось. Гарик не был у Даши первым – до него было несколько раз с разными парнями, но все не очень. А с Гариком совпало, первые три месяца они вообще не разлеплялись. Потом он начал пропадать, что-то плел и отговаривался, не хотел встречаться, в общем.
Один раз сказал, что уезжает в гости. Даша с Олькой решили проверить, уехал он реально или нет. Сели на лавочку у его подъезда, обдирая фольгу с горлышка пивной бутылки. Минут через двадцать мимо прошла девчонка в обтягивающих джинсах и на каблах, набрала на домофоне номер квартиры Гарика и сказала: «Котик, я пришла». Даша с Олькой подождали еще немного, набрали Гарика по громкой связи и хором назвали козлом. Гарик в ответ назвал их шмарами и бросил трубку.
Через месяц Даша с ним опять сошлась. Встретились на дне рождения общего друга, выпили, поговорили по душам в подъезде за сигареткой. Гарик сказал: так и так, ну виноват, ну слишком серьезно все было, типа испугался. Стали встречаться, но там Гарик начал вести себя странно: постоянно спрашивал, куда Даша пошла, кому звонила, телефон проверял. Мог написать, что больше не придет, – без пояснений, и Даша маялась, психовала, пыталась понять, в чем же дело. Хотя раз на пятый она не очень расстроилась и написала Гарику в ответ: Окей, у меня новый парень есть. Потому что достал уходить и возвращаться, слинял бы навсегда уже.
То, что она сказала насчет парня, отчасти было правдой. К тому времени Даша целовалась с кладовщиком продуктового магазина напротив, симпатичным, но тощим, с длинными, вечно нечесаными волосами, прилипшими к вискам и лбу. Даша позволяла ему лазить себе в трусы и лазила в трусы ему, но в них оказалось не очень густо. Она гадала на него, раскладывала Таро Олиной мамы, но выпадал только тринадцатый аркан – Смерть с косой стояла в поле. И сколько Даша ни тасовала колоду, Смерть ложилась на стол среди прочих.
У тебя впереди выбор, объяснила Оля после долгого изучения книги «Таро для продвинутых». Свобода, побег, перемены. Может, вы убежите вместе, а?
Она заговорщически улыбалась Даше, Смерть с косой ей тоже костляво улыбалась с карты, и что-то распускалось в животе. Налей еще, Даша сказала, и Олька подлила пива. Оно шипело, держалось пеной за стенки стакана.
Гарик подкараулил Дашу с новым парнем у подъезда вечером. Вышел из кустов, как маньяк какой-нибудь, выбил кладовщику передние зубы. Потом толкнул Дашу обеими руками так, что она не удержалась на ногах и села в грязь. Навис над ней (Даша думала, сейчас с ноги в живот ударит) и сказал: «Убью суку». Развернулся и ушел.
«Появишься опять – в ментовку заявлю», – крикнула Даша ему вслед.
Теперь Даша ночует по впискам, спит на прокуренных диванах с кем-нибудь вдвоем или втроем. Это даже весело – кто-то приходит в дым и духоту, кто-то уходит, неиссякающий многоголовый поток приносит выпивку и сигареты, ползает по серым от пепла коврам, врубает музыку, тренькает на гитаре, спит где придется. В этих берлогах тесно, но безопасно.
Когда Даша идет по темной улице, она следит, чтобы за ней никто не шел, дергается постоянно. Боится, что Гарик плеснет в лицо кислотой или отмочит что-то подобное – по телику показывали девушку с месивом вместо лица, один поклонник изуродовал. Иногда Гарик пишет ей, спрашивает, как дела. Иногда Даша отвечает, и тогда он рассказывает ей, что у него с учебой и работой, что все заколебали, что всё плохо, что он соскучился. Но сам не объявляется, и слава богу.
Мудак он, вот он кто. А кладовщик – ссыкло, после того случая пропал.
На телефоне всплывает эсэмэс, черные буквы на сером: соскучился. Гарик будто услышал ее мысли, пролез в лесную тишину и ухватил Дашу за руку, чтобы не забывала, чтобы сидела рядом.
Даша глядит на сообщение. Знает, что отвечать не надо, но очень хочется.
Но не надо.
Она вспоминает грязь, размазанную по ладоням, кровь на лице кладовщика. Стирает эсэмэс, блокирует номер. Допив «Балтику», закусывает мятным драже. Пустая бутылка летит в кусты, а Даша идет домой с долгожданной пьяной легкостью в теле и мыслях.
15
2004
август
После того как Илья уехал, случилась гроза. Из-за леса наползла низкая на-электризованная темень, бахнул гром, так что стекла в окнах вздрогнули и тонко зазвенели. Шишки стучали по крыше, потом во всей деревне отключили свет, и бабушка с Женей искали в чердачных дождливых потемках связку свечей.
Женя села на крыльцо, на место, где сидел Илья. Она сняла тапки, вытянула босые ноги под дождь и думала о морском побережье и Юлиных ночах с Ильей. И это недосягаемое было таким прекрасным, что становилось отвратительным. Жене хотелось сломать домик, который они сняли, испортить погоду в Сочи, отменить авиарейс. Чтобы еда была невкусной, во-да – грязной, а в ванной пахло плесенью и тухлым из трубы.
Свет дали. Бабушка, мама, Даша, тетя Мила уже спали. Птицы спали, спали даже мухи, жужжавшие на кухне днем, не спалось только Жене. Она смотрела телик: в Москве взорвали остановку, самодельное взрывное устройство было заложено у столба, сильное шипение, затем хлопок, мощность устройства не превышала ста грамм тротила, пострадали трое, осколочные ранения, баротравма, стеклянная пыль возле остановки, скорые, автобус, кинологи с собакой. Затем Женя переключила на Первый, на летние Олимпийские игры, телеканалы лопались от бегунов и прыгунов, показали повтор сериала «Клон»: заставка с золотым обнаженным мужчиной, Латиффа переживает из-за возможной женитьбы Мохаммеда и падает в обморок, Жади собирается разводиться. Женя понятия не имела, кто все эти люди. Потом унылая мелодрама про российских ведьм, новости – снова с бегунами, прыгунами, остановкой. Женя переключила бы куда-нибудь еще, но с недавних пор с антенной что-то сделалось, осталось только три канала, а другие, угрожающе шурша, еле пробивались сквозь серую рябь. Она погасила свет и телик и ушла наверх, спать, слушать, как лес мечется, плещет на крышу ветками и мокрым вороньем.
…Утром после завтрака Женя греется под пледом. Она не хочет никуда идти – снаружи серо. Она снова смотрит в телевизор, а там все та же скукота.
Кто-то, подслушав ее мысли, выводит ей полуденные новости про Сочи.
Крупные авиакатастрофы в российском небе, говорит ведущая. Накануне поздно вечером разбились два самолета: один следовал из Москвы в Волгоград, другой – из столицы в Сочи. По последним данным погибли девяносто человек…
Услышав слово «Сочи», Женя цепенеет. Смотрит на карту с нарисованными на ней самолетами и красными линиями их маршрутов. Все это выглядит ненастоящим – одни рисунки и слова, но ощущение игры, нелепого прикола исчезает, когда показывают поле, а в нем обломки самолета. Красные буханки пожарных машин, белые милицейские «девятки» с синей полосой, вертолет, трава, туман, снова обломки.
Женя берет в руки телефон, пролистывает номера до одного: ИЛЬЯ, обменялись перед его отъездом. Каким рейсом он летел? Какой авиакомпанией? Он говорил, просто она забыла.
«…из-за темноты и тумана поиски были осложнены, и лишь под утро с вертолета удалось установить место, а точнее, места падения фрагментов пассажирского лайнера…»
Что, если никто ей не ответит? Что, если на том конце только пепел и оплавленный корпус мобильного?
«…место катастрофы оцеплено. Здесь работают следователи прокуратуры, все тела пассажиров обнаружены, специалисты проводят работу по их идентификации…»
Что, если он в Сочи с Юлей? Тогда эта эсэмэс будет жалкой, от безнадежно влюбленной двоюродной сестры. Странной. Прилипчивой. Женя не хочет быть такой.
«…специалисты уверены, что все остальные тела находятся именно здесь, под обломками фюзеляжа…»
Уже Тульская область, снова поле, будто бы то же, мигалки, милиционеры, оцепление, спасатели, деревенский дом и очевидец – «еще потом два удара», говорит он, – крик петуха на фоне, и все это льется и льется из экрана, не давая сделать вдох.
Тряхнув головой, Женя решается и пишет.
привет. ты долетел?
Слова распадаются на сигналы, улетают, прыгают от вышки к вышке. Телефон молчит, он будто затаился. Женя держит его на колене, греет ладонью, пытается смотреть телевизор, но взгляд то и дело возвращается к черно-белому экрану размером со спичечный коробок.
Наконец телефон вспыхивает изнутри, ерзает по колену, затем еще раз.
нет, остался в Мск. ты как?
Будто разжимаются тиски, и Женя снова дышит. Все в порядке. Если он жив, то все в порядке.
нормально, пишет она. ты видел в новостях? самолет летел в Сочи и упал
да. сам в шоке, пишет он.
думаешь теракт? – спрашивает Женя.
скорее всего, одновременно два упали. могу позвонить?
Женя разрешает. Когда телефон звонит и из него звучит знакомый голос, сердце выгорает. Лопается лампочкой.
Илья говорит, что они все равно летели бы не «Сибирью». И все сорвалось, потому что они с Юлечкой поругались и расстались, отменили поездку. Позавчера она собрала вещи и съехала с квартиры, которую они снимали. Когда он говорит о Юле, в его голосе нет сожаления. Просто поссорились, поняли, что не созданы друг для друга, все к этому шло.
– Жаль. – Жене совсем не жаль, конечно. – Я имею в виду, жаль, что вы расстались, а не то, что…
– Я понял, – говорит Илья. – Ты что делаешь двадцать восьмого или, там, девятого? Если в Москве будешь, пойдем в кино?
Вот так вот просто. И Женя совершенно забывает о недавних страхах, о том, что выглядит влюбленной дурой, которая бежит по первому свистку. Это всего лишь кино, ничего такого. Всего лишь встретятся, посмотрят фильм.
Да, отвечает Женя. Да.
Фильм Женя выбирала с помощью Дианки, сказала, что познакомилась с парнем в институте. Мелодрамы и драмы они отбросили сразу – получился бы слишком откровенный намек. «Переполох в общаге» тоже показался неподходящим, голый мужик на афише сразу навевал всякое, оставался только «Евротур». Глупая комедия про студентов и путешествия, почему бы нет?
Илья согласился.
Наверное, он тоже не знал, что по экрану побегут нудисты и будет секс в туалете.
Женя и сама сбежала бы, но стыд-и-срам вдавливает ее в кресло в самом центре предпоследнего ряда, стыд держит ее голову прямо, не дает отвернуться, напоминает, что нельзя его показывать, нельзя. Опять все испортила, только и умеешь, что портить, говорит он папиным голосом.
Дура же, дура, повторяет Женя про себя. Какая дура.
За спиной на последнем ряду хихикают девчонки. Сочно хрустит попкорн, шуршит в ведре. Кто-то бьет ногой Женино кресло. Женя с Ильей соприкасаются плечами, и она чуть отодвигается. Место соприкосновения теперь горит.
А начиналось все не так уж плохо, они даже поболтали минут двадцать в кафе на втором этаже. Женя заказала чай, Илья что-то рассказывал ей об институте, она ему – про свою вечерку и работу секретарем. Все было довольно невинно, и неловкость почти прошла, а потом случились эти жопы на экране.
– Слишком много задниц, не? – Илья шепчет на ухо. Его дыхание согревает шею.
Женя смеется – больше на нервах, боится шевельнуться, ждет, когда Илья отвернется. Ей хочется обратно в безопасность.
Но он не отворачивается, она видит это краем глаза.
Он касается губами ее шеи, и мир растекается, дрожит. Уже нет кинотеатра, нет фильма на экране, нет хихикающих девушек за спиной и щелчков попкорна. Есть только масляный и плотный жар.
Женя находит его губы, целует их в ответ.
«Братислава, – говорят с экрана. – Столица Словакии. Занимательный факт – здесь Джимми поцеловал сестру!»
«Заткнись, заткнись, заткнись!»
16
2005
апрель
Уже на подходе к станции метро, похожей на белую кнопку, Женя всматривается в хмурых мужчин кавказской национальности, в слишком округлых женщин, под куртками которых может таиться гексоген. Последние шаги до вращающихся дверей она пройти не в силах, разворачивается и идет к проспекту Мира ловить машину.
– За двести до «Павелецкой» подвезете?
Водитель морщится, как будто от Жени воняет. Хотя на самом деле воняет из салона: табачный дым, три ароматизированные елочки висят на зеркале заднего вида, от этой смеси Женю подташнивает. На пассажирском сиденье обрезок ковра вместо чехла. Играет «Русское радио».
– Триста пятьдесят, – говорит водитель.
Делать нечего, надо ехать, иначе Женя опоздает. На нее и так уже косится начальство, делали выговор недавно. Женя на работе вкалывает, остается сверхурочно иногда, прогуливая институт, и переводит инструкции и договоры, хотя не обязана совсем, ей за это не доплачивают. Но каждый раз, когда Женя заглядывает в кабинет директора, желая попросить доплату, она теряет всю свою решимость.
Женя садится на обрезок ковра, закрывает дверь, которая издает несерьезный жестяной хлопок. Смотрит на свою руку. Из-под рукава выглядывает шрам на запястье. Он, этот шрам, гладкий, немного морщится, как будто кожу залили воском, а по краям пропустили нитку и присборили.
Водитель включает радио погромче, Свиридова поет о никто и никогда.
2004
август – сентябрь
Тридцать первого августа две тысячи четвертого стыд-и-срам наказал Женю впервые.
Она заехала на «Рижскую» к Алине, Дианкиной сестре, одолжила у нее платье. Хотела в нем встретиться с Ильей – он пригласил ее погулять в центре.
Дианкина сестра жила с родителями в сталинской извилистой трешке, укутанной в старые обои и книжные шкафы: Алина в одной комнате, которую раньше они делили с Дианой, мать в другой, отец ютился в третьей, не разведены лишь формально, все вместе собирались только на унылый вечерний чай. Недавно тетку какую-то приводил, сказала Алинка с пустыми грустными глазами, пока Женя примеряла платье. Скандал был такой, что пришлось валить из дома на ночь.
Жене было Алинку жалко, но сочувствовать по-настоящему она не могла. Потому что платье отлично сидело и обтягивало зад. Потому что Илья должен был заехать на следующий день, все-таки позвонил, сказал: «Давай гулять по Москве, пока не отвалятся ноги, а потом забежим в какую-нибудь кафешку, первую попавшуюся». И Женя уже чувствовала его губы на своих, его горячий локоть пальцами, свет фонарей и московский вечерний шум в лицо, прокуренный ветер на набережной.
Еще нужно было зайти к родителям, мама попросила.
И столько было в ней энергии, что до «Алексеевской» Женя решила идти пешком – зачем тратить поездку ради одной станции? Она вышла из перехода со стороны метро, миновала «мужика в юбке» – позеленевший от времени памятник создателям первого спутника Земли. Вдруг что-то бахнуло, сбило с ног. Раз – и Женя на асфальте, лежит на осколках у перевернутой мусорки. Непрерывно гудели машины, выла сигнализация, не понять, близко или далеко, – звуки еле прорывались через плотную пелену в ушах. Пахло гарью, люди куда-то побежали – прочь от метро, от Жени. Она попыталась встать, но голова кружилась. Кто-то поднял ее за локоть, провел пару шагов и усадил на траву у торгового дома «Крестовский». Тебе скорую надо, сказал, но Женя отмахнулась.
Дымились припаркованные за палатками тачки, от метро тоже шел дым. Там, на асфальте, лежал человек, были видны ноги в разодранных штанах. Женину руку пекло, она была ободрана и кровоточила. Звуки постепенно возвращались, какой-то заунывный кошачий вой ввинчивался Жене в голову, казалось, еще немного – и стошнит. Спустя время Женя поняла: кто-то стонал неподалеку, лежа на траве.
Приехали скорые, пожарные, менты. Женя ждала, что к ней кто-нибудь подойдет, но все бежали мимо, и она просто пошла, забыв пакет с Алинкиным платьем на траве. Все было как в тумане. Через Крестовский мост над поездами, по проспекту, дома не раздеваясь легла спать. Диана звонила на мобильный, а Жене в это время снился вой машин и почему-то танки. Они ползли к ней по проспекту, за ними гигантской спичкой горела Останкинская башня, кружил над ней погибший дядька, выла сигнализация машины, дымил вход в метро, оповещение кричало, что все это – за грехи наши, за прелюбодеяние, за нарушение структуры мира.
С работы Женя отпросилась, в институт тоже не пошла, Илье написала, что заболела. С шести утра рвало, и отец не разговаривал: думал, что она накануне пьяная пришла. Женя сказала ему правду – его злой спине, – новости эту правду повторили, и папа совсем в себе закрылся. Непрерывно курил на балконе, говорил про «этих с Кавказа», которых гнать надо, нахуй они вообще сдались в Москве, нахуй вообще эта Чечня сдалась всем нам.
Смотри, что делается, услышала Женя бабушкин голос. Смотри, смотри, что делается, но Женя была не в силах разлепить глаза, ей хотелось оставаться в темноте. Бабушка сделала телик погромче, и оттуда встревоженный голос сказал: захват заложников в Северной Осетии в городе Беслан, в тридцати километрах от Владикавказа. Сегодня утром группа вооруженных людей ворвалась во двор городской школы номер один. В это время там заканчивалась торжест-венная линейка. Угрожая оружием, террористы загнали учеников, их родителей и преподавателей в здание…
Женя чуяла дым, вонь горелой резины, горелого мяса – въелось в ноздри. Чужой вой вибрировал в пустом измученном желудке, поднимался в горле. И постепенно ей стало ясно, всё вокруг сложилось в странную, одной ей понятную логическую связь, в структуру, в центре которой была она с Ильей. Из темной тесноты воспоминаний вдруг всплыл двухтысячный, когда случился взрыв на Пушкинской. Казалось бы, еще тогда, на похоронах двоюродного дядьки она должна была понять предупреждение, но нет.
2005
апрель
Ветровое стекло полосует дождь, смывает дорожную пыль. Жене хочется опустить стекло, набрать в ладонь дождя и протереть лицо. Но это будет выглядеть странно, поэтому она сидит и терпит.
Их с Ильей наказывают за нарушение порядка, снова думает она. Наказывают Женю, ведь Женя не для счастья, а счастье не для Жени, оно для милых добрых девочек, для тех, кто учится на дневном и стажируется в Париже. Для обыкновенных, совсем не странных, не смешных. Для тех, кого не возбуждают двоюродные братья.
Как жить в этом – вот вопрос. Как жить спокойно, зная, что тебя вот-вот могут взорвать и отравить, избить и расчленить, сжечь в вагоне метро, удушить дымом, размазать по стенам вагона, когда ты будешь ехать на работу? Нельзя быть счастливой, особенно сейчас, когда в обычной школе могут три дня мучить и убивать детей. Нельзя ездить на метро, ведь каждый с рюкзаком или чемоданом может быть шахидом. Нельзя летать на самолетах – порой они не долетают. Вокруг все заминировано, и струн, которых нельзя касаться, становится больше, когда-нибудь Женя точно одну заденет.
При виде милиции Женя съеживается, старается выглядеть как можно безобиднее, ждет: сейчас к ней подойдут, сейчас обыщут. Иногда расстегивает куртку: вот она я, под курткой нет ничего, и сумка небольшая, не надо на меня смотреть вот так. Ее мучит иррациональный страх: вдруг на нее подумают, что она тоже шахидка? Хотя у нее вполне славянская внешность.
Теперь она тратит много денег на такси. Иногда ее довозит Илья, но он не знает про «Рижскую», что Женя там была. Она ему так до сих пор и не сказала, боится, что он поймет предупреждение, и уйдет. А она пока не хочет расставаться. Это закончится, Женя знает, чувствует теменем, как сжимается структура, как звучно потрескивает воздух, и она молит ее: пожалуйста, еще хоть день или неделю, я знаю, я все знаю, но так же хорошо, так не было никогда еще.
Через месяц, два, три, десять им все равно придется разойтись, потому что никто их не одобрит. Между ними тонкий радужный туман, мираж, обманка. Помешательство, которое само исчезнет. Женя обещает, что справится с ним. Потом.
А пока пусть будет.
Она плачет над «Моей прекрасной няней» и прочим мылом – какое милое семейство, у нее-то так не будет никогда, не с Ильей, а без Ильи не надо ничего. У родителей она отвечает на его звонки, прикрыв дверь в комнату, – бабушка недавно поняла, что Женя с кем-то видится, с «женихом», говорит она и улыбается. Выведывает, сколько ему лет да как он выглядит, где учится и где живет.
Я не могу тебе сказать, бабуля, думает Женя. Вот это точно не могу.
Она бы хотела, чтобы Илья мог просто подняться на этаж, позвонить в дверь и спросить: «А Женя дома?»
Она бы хотела пригласить его на чай, показать всем – посмотрите, какой он, и он мой, ничей больше. Но это невозможно. Хотя Дианка в итоге все узнала. Вы ебнулись, сказала с восхищением. Вообще это же законом не запрещено, сказала. «В Средние века все короли на сестрах и родственницах женились, и ничего. Батя твой немного поговнится и перестанет».
Она убеждена, что у Жени с Ильей все серьезно, просто нужно время.
А Женя не знает. Дурное предчувствие покалывает и пузырится газировкой. Илью нужно принимать гомеопатически, постепенно увеличивая дозу, иначе будет отравление. Его нужно пить понемногу, как крепкий напиток, но Женя выпивает залпом.
Когда она ночует у родителей, Илья ждет ее на другой стороне проспекта Мира. Женя набрасывает куртку, влезает в туфли на тонких и красивых каблуках – те больно давят на пятки, через пару часов натрут до мяса, но у Жени в сумке есть пластырь. Я пошла, кричит, сегодня больше не зайду, и быстро ковыляет по лестнице вниз. Белая свадебная «девятка» стоит на парковке у остановки. Увидев Женю, Илья выходит, хочет обнять, но Женя прыгает в машину. Целует Илью там, под прикрытием тонированных стекол, долго, пока желание не становится болезненным.
Когда она ночует на съемной квартире, Илья поднимается наверх, съедает только что нанесенную помаду, сминает укладку и одежду. Женя садится к нему в машину, в бардачке которой уже лежат ее расческа, духи, гигиеничка, начатая упаковка мятных леденцов. Она ничего не ждет, и каждый раз последний. Они едут в Сокольники, или за МКАД гулять, или в кино, или к кому-то на квартиру, или в квартиру к самому Илье. Они пьют вино из горла, передавая друг другу бутылку. Они занимаются английским на столе на кухне, а после любовью – на том же столе, в ванной, в спальне, на ковре и на балконе днем, когда соседка вытрясала пыль, и с каждым разом от Жени остается меньше, так тает во рту леденец.
Когда-нибудь она исчезнет. Когда-нибудь она оступится, и стыд-и-срам ее сожрет.
Когда таксист высаживает Женю на «Павелецкой», звонит мобильный. Мама. Звонок настойчивый, тревожный, брать трубку неохота. Честно говоря, Жене хочется убрать телефон в сумку и забыть, не знать, пойти в офис.
Женя делает глубокий вдох. Женя жмет «Ответить».
– Привет, мам, – отвечает голосом чуть выше своего обычного, специальным голосом взрослого ребенка.
Мама в панике – бабушке вдруг стало плохо, забрали ее в больницу. Опять желчный, воспаленные протоки, камни и песок, сама-то мама еще на работе, до папы не дозвониться, она, конечно, попробует еще, но нужно ехать срочно, срочно, СРОЧНО.
Женя отпрашивается по семейным обстоятельствам. Денег на такси больше нет, зарплата только через два дня, в метро она не сможет спуститься – даже ради бабушки, никак, простите. Она набирает Илье. Он находит ее через полчаса, и они едут обратно через всю Москву на ВДНХ. Рабочий и колхозница неодобрительно следят за ними из-под металлических век. Илья следит за дорогой, сжимает крепко руль. Женя следит за натянутыми над тротуаром струнами неизбежного, которые дрожат опасно. Что если все узнают?
Может быть, и бабушка в больнице тоже из-за них? Горечь подступает, собирается во рту, опять тошнит, и ощущения от своего тела немного иные. Женино нутро как будто перестраивается, смещается, давая место новому. Последние дни ее часто укачивает, наверное, это усталость или плохое питание.
Больница старая, нужный корпус они ищут долго, спрашивая у охранников и гардеробщиц корпусов ненужных. На входе заносят паспортные данные в журнал, пишут, к кому явились.
– Мы к бабушке, – объясняет Женя. – Ее только привезли.
– Ты иди первой, – говорит Илья. – Я поднимусь потом.
Женя понимает, что он прав, – будет подозрительно, если они вдруг придут вдвоем. Все родные думают, что Женя и Илья не общаются друг с другом.
Женя хочет спросить его: зачем тогда все это?
И еще: дальше будет так же? Сколько? Еще месяц? Год?
И: нам нужно прекратить.
Но она молчит, кивает, поднимается в отделение, куда положили бабушку. Там пахнет постным супом, лекарствами, линолеумом, нагретым солнцем. Палата у бабушки светлая, но небольшая, места всего на одну кровать изголовьем к батарее и окну, и два прохода по обе стороны, протискиваться в них можно лишь боком.
Женя протискивается, не решается взять бабушку за руку – от ее предплечья вьется пластиковый червь капельницы. Игла закреплена пластырем, он кажется Жене ненадежным, будто вот-вот отлепится, и игла вывернет вену.
– О, Женька уже здесь, – слышен папин голос. У папы в каждой руке по сумке, из одной виден край рулона туалетной бумаги. Мама вынимает его и ставит на тумбочку, как белый мягкий приз. – Смотри, кого мы привели.
За ними заходит Илья, прячет взгляд, встает рядом с мамой, у выхода. Ни дотянуться, ни обнять.
– Илья тоже приехал бабушку проведать, – говорит папа. – Мы встретились внизу. Тебе мать передала? – спрашивает он. – Я ей звонил.
Помедлив, Илья кивает.
«Привет», – говорит ему Женя третий раз за день. Первое привет было еще в постели, пришло в сообщении.
«Привет», – эхом отвечает ей Илья. Он касается своих ребер, слева, чуть выше сердца, и, кажется, прислушивается к чему-то, что Жене не услышать.
Женя касается того же места у себя. Нет, ничего не отзывается, просто горечь снова растекается под языком. Она пробует эту горечь, утешающе знакомый вкус.
Струна касается ее плеча.
17
2005
апрель
Илья ждет Женю у Павелецкого вокзала, еле отыскав место и пободавшись с местными таксистами. Они договорились встретиться после работы и поехать сперва в стрелковый клуб, куда он время от времени заглядывает, потом в Царицыно. Женя садится в машину, смотрится в зеркало, поправляет волосы. Илья глядит на шрам на ее руке, нежно-розовое пятно тонкой кожи.
Каждый раз, когда он видит этот шрам, он вспоминает второе сентября. Он позвонил на домашний бабушке – хотел тайком узнать, как Женя, действительно ли она болеет. Она перенесла встречу, голос у нее был странный, и у Ильи возникло ощущение, что происходит нечто большее, чем просто сопли и простуда. Что он не замечает что-то важное, никак не может ухватить. Еще был страх, что Женя морочит ему голову, не хочет больше видеться после кино. Что он зашел слишком далеко. Он сам не хочет видеться, наверное, но его нестерпимо тянет к ней, как будто они связаны. Всегда были, он понял это еще на даче.
Дело и правда оказалось не в простуде. И то, как бабушка это сказала: сиповато, слабо, будто сама вот-вот сломается от новостей, – Илью изрядно напугало. И он с ума сходил от того, что не мог приехать.
В две тысячи втором к Илье в общагу – тогда он жил в общаге – завалился Макс, он бухал на «Электрозаводской» в компании еще трех люберецких. Они расселись, заняв обе кровати, надышали до запотевших стекол, сунули Илье баклажку пива. «Слышал про “Норд-Ост”?» – спросил Макс. Илья не слышал и охренел от новостей.
Допив, собрались, поехали на Мельникова. Илья до сих пор не знает зачем. Шел дождь, было темно, ничего не видно, везде люди, вспышки света, к театру не подойти – менты. Журналисты носились с камерами, Макс даже пытался дать им интервью. Он был на взводе, дурачился и нарывался, а Илье просто было страшно. Он думал: а если бы Дашка туда пошла с классом? Им предлагали «мюзикл с настоящим самолетом» на Новый год. Если бы Дашка вот там сейчас лежала в проходе между рядами? Москва стала неверной, как отражение, трясина, готовая вывернуть из каждого проулка, как из кармана, вооруженную группу чеченцев, выплюнуть любым вокзалом сумку с гексогеном, мужика, который эту сумку пропустит, тетку, которая ее взорвет в метро.
От Мельникова пошли пешком. Чесали бритые головы, Генка повторял все время про войну, что мужику без войны никуда, что скины – солдаты, заколебали эти черные, заколебали. Набрели на запертую сетку, полную поддонов с фруктами. С криком «хачи уроды!» Макс с Генкой стали ломать замок, отогнули прутья, раскидали по проезжей части хурму, хурма разбилась, вывалила в лужи нежное нутро.
Купили водки.
Ближе к набережной им повстречался хач. Кто первый налетел, Илья уже не помнил, в памяти осталось только «мочи эту блядь!», прерывистый вой и то, как хач прикрывал голову руками, пальцы в крови, башка в крови, потом перестал кричать и двигаться. Руки Ильи тоже были в крови – чужой, но удовлетворения он не почувствовал. Внутри разверзлась пустота. Осталось только хачевское жалобное «ребята, хватит», его вой и хруст зубов, противно было вспоминать.
Илья заряжает пистолет.
– Точно не устала? – спрашивает.
Женя мотает головой.
– Давай еще раз. Левой нужно держать вот так. – Илья встает у Жени за спиной. – Правую расслабь, левой держи крепче. Плавно продави крючок до упора и потом стреляй. Плавно. На первом выстреле крючок тяжело продавится, но потом очень легко пойдет.
Илья водил в стрелковый клуб и Юлю, а до нее Надю. Но они боялись брать оружие, держали его осторожно, как опасную тварюгу. Пистолет же нужно подчинять себе, делать продолжением своей руки. У Жени это получается. Она отстреливает магазин, пробоины на 6, 8 и 9. Когда думает, что Илья не видит, сжимает-разжимает пальцы правой руки – ну точно болит.
На этом Илья все быстро закругляет и везет Женю в Царицыно. В парке полно народа, две свадебные отары гуляют по дорожкам, фотографируются там и здесь, хотя уже темнеет и вроде будний день. Купив мороженое, Илья и Женя карабкаются по петлям дорожки, Илья держит руку на Женином бедре, чувствуя под пальцами и тканью юбки тонкий контур стрингов. Хочется ухватить их и потянуть наверх. Много чего хочется.
Будущее с фирмой и тачками все еще ждет Илью, но отдалилось, мнется на пороге, готовясь уходить. Женя и его Будущее несовместимы, и Илья мечется между ними. Думал много раз объяснить все Жене, что ей без него будет лучше (вранье), а ему – без нее (вдвойне вранье: когда он рядом с Женей, он дышит ей, он пьет ее, он связан с ней незримо, он задыхается, когда не видит ее долго, а долго – это два-три дня). Если она уйдет, то заберет воздух с собой.
Догуляв совсем далеко, туда, где нет людей, а на дорожке нет асфальта, они находят лавочку под разбитым фонарем, погруженную в кустовую тень. Женя садится, Илья встает над ней, пытается доесть хвостик рожка. Но все растаяло, и белая сладкая капля падает на голое Женино колено.
– Вытирай теперь, – говорит Женя со смехом.
Она перестает смеяться, когда Илья приседает, опершись на лавку, и слизывает каплю. Она приоткрывает рот, и это ему нравится. Нравится, как она разводит ноги, когда он ведет губами, языком по ее бедру, под юбку. Стринги здесь лишние, лучше без них. Он их сдвигает в сторону.
В отдалении слышны голоса и смех, кто-то гуляет за кустами, в освещенной части парка.
Женя кладет руки Илье на затылок, подается ближе.
18
2005
май
Вдеревне у бабушки делать совершенно нечего. Но Даше делать нечего и дома. На работе – она устроилась консультантом в парфюмерный магазин – ей дали неделю отпуска. Пару дней посидев в одной квартире с матерью и почувствовав растущее напряжение, грозившее разлиться кислотой (работает Даша не там, где надо бы, учиться не хочет, съезжать тоже не собирается, бестолочь), Даша умотала к бабушке на дачу. Там обосновалась в комнате Жени. Бабушка ее не беспокоила – целыми днями лежала, отходила после больницы. Сама Женя приехала днем позже и без лишних вопросов перебралась на чердак. Виделись они лишь по утрам, скупое «привет-пока». Женя одобрила Дашину стрижку: не так давно Даша по пьяни и злости отрезала себе каре. Каре вышло кривое, и в парикмахерской потом ее обкорнали покороче. Даша одобрила сарафан, обтягивающий Женин зад. Установился негласный режим прекращения огня.
Даша общается с двумя девчонками, но у них разговоры только о парнях: если конкретно, то о Котове, до омерзения смазливом и уверенном в собственной неотразимости. Котов то, Котов это, сегодня видела его у магазина, он сказал, что едет в Губино, вчера он был в клубе, сегодня тоже будет, как ты думаешь? Даша-то видит Котова насквозь, он любит только свой мотоцикл, на котором гоняет с ночи до утра. Днем он работает в отцовской автомастерской, вымазанный маслом, копается в автомобильном и мотоциклетном нутре.
Зато Дашу замечает друг Котова Вова, которого все называют Борщом. Он сперва подкатывал к одной из Дашиных подруг, предлагал покататься, но подруга его отшила. А Дашка отказываться не стала, ей было смертельно скучно.
Борщ плотный, раскачанный, отчего одежда на нем – явно не его размера – натягивается тугими складками. Он курит и плюет себе под ноги, при этом еле слышно цыкая. Он называет Дашу «кисой», угощает ее пивом, сигаретами и каждый раз приобнимает на прощание, слегка толкая животом, будто отлитым из резины.
Вечером они собираются у пруда, за кладбищем. Еще светло, хоть уже десять, сумрак прозрачен, словно его разбавили водой. От сосен потянулись комары. Пахнет цветами, влагой и травой.
Парни разводят костер, они говорят о мотиках и бабах. Дашины подруги взяли Котова в захват. Одна закинула на него ногу и жалуется, что кто-то укусил ее в колено, вот, смотри, как покраснело, это точно не комар. Вторая перебрасывает длинные волосы через плечо, подставляя Котову голую шею и декольте. Борщ уселся рядом с Дашей, вытянул к костру побитые кроссовки с жесткими от грязи мысками. Даша выпивает вермута, и в алкогольном мареве черты Борща чуть выправляются, приобретают мужественность и сок. Таким он Даше больше нравится, она еще немного выпивает.