– Давным-давно, – начинает Сэм, и Люси понимает, что ей придется слушать.





Давным-давно эти холмы были голыми. И они еще не были холмами. Они были равнинами. Тогда не было солнца, только лед. Ничто не росло, пока сюда не пришли бизоны. Некоторые говорят, что они перешли через Западный океан по природному мосту, и этот мост разрушился под их весом.

Копыта бизонов вспахали землю, их дыхание растопило ее, в своих ртах они несли семена, а на спинах – птичьи гнезда. Их копыта оставили лощины для ручьев; там, где они падали на землю и перекатывались через спину, появились долины. Они распространились на восток, юг, через горы, равнины и лес. По всем территориям, а потому настало время, когда они прошли каждый дюйм этой земли, они становились крупнее с каждым поколением, вытягивались ввысь, заполняя открытое небо.

А потом, много времени спустя после индейцев, появились новые люди, они пришли с другой стороны. Эти люди вместо семян сеяли пули. Пули были маленькие, но они оттесняли бизонов все дальше и дальше, пока не согнали последнее стадо в долину неподалеку отсюда. В прелестную долину с глубокой рекой. Люди собирались огородить место, куда согнали бизонов, а не убивать их. Они хотели их приручить, смешать их со своей скотиной. Уменьшить в размерах.

Но, когда встало солнце, люди увидели, что холмы за ночь поднялись.

Эти холмы были телами тысяч бизонов, которые вошли в реку и утонули.

От этих холмов исходила такая вонь, что люди были вынуждены уйти. Даже после того, как птицы выклевали у бизонов все внутренности, река так и не возобновила своего тока, и то, что проросло между костей, не было прежней зеленой травой. Трава стала желтой, проклятой, сухой. Она не годилась для рассады. Никто не может правильно обосноваться на этих холмах, пока бизоны не решат вернуться.





Люси десятки раз слышала эту историю. Это была любимая история ба. Но учитель Ли смеялся и показывал в книге правду о последнем стаде бизонов, которые содержались на ранчо одного богача на востоке. Существа на рисунке не доставали до небес, как эти древние кости. Пленение уменьшило их до размеров кротких коров. «Выдумка чистой воды, – ворчал учитель. – Красивенькая маленькая легенда».

После этого, когда ба рассказывал какую-либо историю, Люси уже не видела ни бизонов, рассекающих траву широкими плечами, ни тигриных полос, крадущихся в ночи. Она видела только щербину в лживом рту ба в том месте, где прежде был зуб.

– Как ты и говорила, – напоминает Люси, обращаясь к Сэм. – Это прóклятая земля.

– А что, если мы не прóклятые? Бизоны пересекли океан, как и мы. И тигр пометил ба как особенного.

– Ты не должна верить всему, что говорил ба. И кроме того, территория изменилась, цивилизовалась. Мы можем пойти тем же путем.

Тигриный рык сидит в горле Сэм. На сей раз Сэм этим звуком предупреждает Люси.

Мясо

Сэм перестает говорить о голоде, о холоде. О низких серых тучах, которые бродят у горизонта. Сэм словно хочет переупрямить истину о доме, который не устоит, о тигрином черепе, который, невзирая на весь его рык, не может защитить от голода теперь, когда овес кончился, как и патроны. Люси пытается поговорить об их будущем. У Сэм есть слова только о давно ушедшем прошлом.

Несмотря на затянутое тучами небо, Сэм в следующие дни сияет еще сильнее. Ярче. Каждое утро Сэм восхищается своим отражением в ручье, как любая девчонка… только со своими тараканами. Сэм не укладывает волосы и не расчесывает их. Сэм подрезает свои волосы все короче, пока на голове не остается одна голая кожа. Она радуется потерянным фунтам, заострившимся локтям и впавшим щекам.

И все же в этом тщеславии Люси видит подобие ма.

Когда-то Сэм изучала ма, как теперь изучает себя. Ма преображалась каждое утро, прежде чем отправиться с ба на рудник. Она прятала волосы под шапочку, белые руки – в рукава. Когда ма нагибалась, чтобы завязать шнурки на ботинках, ее лицо почти касалось золы. Как в истории о бедной девочке, которая сидела на ящике с золой, только наоборот. Прежде это был такой костюм, говорила ма. Пока они не накопили достаточно. Когда Сэм заявила, что тоже хочет иметь костюм, ма открыла свой сундук со сладковато-горьким запахом и разорвала красное платье на бандану.

Сэм так ослепительно сияла радостью в тот день, что Люси пришлось отвернуться.

Из всей выцветшей, изношенной в пути одежды одна только эта бандана и сохранила свой цвет. Иногда Сэм напевает мелодию себе под нос, повязывая бандану. Песня, слова которой они обе забыли. Эту мелодию напевала когда-то ма.

* * *

Люси, уставшая, с возражениями, усмиренными голодом, дремлет и днем, и ночью. Ей снятся зеленые деревья с тяжелыми плодами, фонтаны, из которых проливается куриный бульон. Белый пушок появляется у нее на ногах[16]. Она мучается от зубной боли. Ее трясет, она трет подбородок, мечтая о запеченном мясе, о плоти, пережаренной, пересоленной, высушенной, как джерки…[17]

Когда она, моргнув, просыпается в тот день, запах мяса не проходит. Перо дыма рассекает небо, оно поднимается из рощицы у подножия гор.

Слюна наполняет рот Люси. Поначалу сладковатая, потом сгорченная страхом. Приготовленное мясо означает убитое мясо, означает людей с ружьями и ножами. Она будит Сэм. Люси одними губами произносит: «Бежим», она показывает на дымок, на Нелли, на тропинку, по которой у них еще хватит сил дойти до места, откуда вьется дымок. Сэм неторопливо зевает, поводит плечами под рубашкой, такой обтрепавшейся, что, кажется, она рассыплется от этого движения.

Сэм тянется к сковородке. Словно начался еще один день легкой жизни, словно у них есть картошка или бекон для жарки, словно Сэм все еще не понимает, что ее идея жить вдвоем в этих горах – несбыточные детские фантазии.

– Кидай со всей силы – говорит Сэм, передавая сковородку Люси. Сэм берет заточенную острогу и бросает ее в сторону дыма, крича вслед: – Это наша земля, мы будем ее защищать!

* * *

И вот что они находят в сумерках посреди рощи.

Умирающий костер.

Привязанную лошадь.

Мертвеца, полузасыпанного листьями.

Запаха тления еще нет, но мухи уже жужжат в его бороде. Он завернут в шубу из множества шкурок, словно какое-то сказочное существо. Настал час шакала, когда границы исчезают, черта между реальным и нереальным смягчается.

– Посмотри-ка, – шепотом говорит Сэм, а потом пробирается через густые ветки, не сводя глаз с мешков мертвеца и лежащей на них жирной птицы.

Мертвец, таким образом, остается Люси. Во второй раз уже легче – она опускается на колени рядом с покойником. По крайней мере, глаза его закрыты, а не прищурены, шуба чистая, хотя борода и ногти грязные. Люси не может сдержаться – гладит меховые лоскуты: вниз-вверх, вниз-вверх…

Мертвец хватает ее запястье и говорит:

– Не кричи, девочка.

Люси шарахается назад, а человек садится, шурша листьями. Вместе с ним поднимается ружье. Час шакала. Листья, которые укрывали его, чернеют в тени. Но его рука на ее запястье, и это реальность. Его дыхание, блеск оружия, капелька слюны в уголке рта – все это настоящее. Как и его глаза. Странные круглые глаза, где белок гораздо больше зрачка. Они обшаривают Люси.

– Эй, ты, там, не приближайся больше ни на шаг.

Сэм останавливается, в руке она держит один из ножей для свежевания, принадлежащих этому человеку. За ее спиной его мешки – намерения двух девочек яснее ясного.

– Ты провел нас, – воет Сэм, топая ногами. – Ты хотел, чтобы мы решили, что ты мертвый, ты хуньдань[18], ты мерзкий врун.

– Прошу вас, сэр, – шепчет Люси. – Не обижайте нас. Мы не хотели вам никакого вреда.

Человек отводит глаза от Сэм. Смотрит на Люси. Он неторопливо осматривает ее, его взгляд задерживается на ее губах, потом спускается на ее грудь, живот, ноги. Его глаза щиплют ее кожу. Она отирает губы, открывает их, собираясь заговорить. Но никакого звука не получается.

Он подмигивает ей.

– Не делай ничего такого, о чем можешь пожалеть, – говорит человек, обращаясь к Сэм. Это неправильные слова. – Слушай меня внимательно.

Сэм щетинится, ее недавно подстриженные волосы встают дыбом.

А потом человек говорит:

– Мальчик.

Глаза Сэм в сумерках вспыхивают ярче ножа. Люси снова вспоминает ма в золе и восторженный взгляд Сэм. Этот взгляд преображения.

Сэм роняет нож.

– И это тоже, – говорит человек, показывая подбородком на револьвер.

Сэм отпускает пустой револьвер ба. Люси помнит, что револьвер – штука тяжелая, но он, падая, не производит ни звука.

– Я не хочу вреда никому, разве что этим проклятым мухам, – говорит человек. – Ты это знаешь, да? – обращается он к Люси, которая пытается вырвать руку из его хватки. Он отпускает ее так неожиданно, что она падает. – Легко. – Его глаза устремляются на ее ноги, обнажающиеся по-новому из-под подола платья. – Легко.

– Мы тоже не хотели сделать вам ничего плохого, – лукавит Сэм.

– Конечно, нет. Разве мы все не путники? Эта земля не принадлежит никому из нас.

Сэм напрягается. Люси опасается, что Сэм ответит: «Она принадлежит нам». Но Сэм вместо этого говорит:

– Верно. Она принадлежит бизонам.

– Я рад, что они ею делятся, – торжественно говорит человек. – И кстати, у меня есть пара куропаток, если вы можете обойтись без соли.

– Мне не нужна соль, – говорит Сэм, а Люси говорит: – У нас много соли.

Они взяли из солончака кусок соли для еды.

– Вот что нужно человеку, и вот что он любит. – Человек гладит себя по животу и широко открывает глаза. – А еще ему нужна компания, например. Тут становится одиноко. Я возьму немного вашей соли и поблагодарю вас за это. А еще я мог бы воспользоваться девочкой.

Его глаза поедают Люси, как лакомство.

Она предлагает постирать его одежду. Приготовить ему обед. Его глаза увеличиваются в размерах, пока наконец он не начинает гоготать. Он утирает слюну с уголков рта двумя грязными пальцами.

– Я мог бы воспользоваться девочкой, ты ведь девочка, верно?

Люси не знает, что он имеет в виду, но кивает.

– Ты рослая для своих лет. Я сначала не разобрался. Тебе сколько? Одиннадцать? Десять?

– Десять, – лжет Люси. Сэм ее не поправляет.

* * *

Позднее Люси поймет. Его взгляд говорит: ты еще слишком юна, чтобы возражать. Она нервничает во время еды, хотя куропатки такие упитанные, что Сэм присвистывает. Люси наклоняется вплотную к шкворчащему мясу и греет руки.

– Вы из углекопов, – говорит человек, показывая собственные ладони. Под его кожей синие пятнышки, похожие на стайки крошечных рыбок. У Люси лишь одно такое пятнышко – там, где угольная пыль попала в ранку. – Как вам удалось уйти такими чистыми и хорошенькими?

– Я работала только по дому, – говорит Люси, отворачиваясь.

Она стыдится своих рук. Руки Сэм все в синих метках, как и у ба, как и у ма под перчатками. Люси так мало проработала, перед тем как поступить в школу, а потом умерла ма, и ба больше не хотел ее помощи.

– Мы не углекопы, – говорит Сэм.

Как-то вечером пьяный ба приложил ладонь к кухонной плите, чтобы выжечь эти отметины. Пузыри от ожога не заживали у него несколько недель, еще несколько недель ушло на то, чтобы отслоилась мертвая кожа. А отметины остались и на новой коже. Глубоко проникает уголь. «Мы золотоискатели, – настаивал ба. – А уголь – это только временное, чтобы перебиться. Тин во».

– Мы искатели приключений, – продолжает Сэм монотонным голосом. – Мы ни на кого не похожи. – Сэм подается вперед, щурит свои темные глаза. – Мы разбойники.

– Конечно, – говорит человек своим приятным голосом. – Разбойники – самые интересные люди.

Он начинает рассказывать об этих интересных людях. Ветер дует Люси в спину, а потом, прихватив с собой жар костра, несет его на Сэм, лицо которой пылает. Человек дает Сэм кусочек куропатки и мрачно кивает, выслушав ее оценку. Он позволяет Сэм нарезать мясо. И только когда они заканчивают есть, человек спрашивает.

– Так откуда вы родом? Вы что-то вроде дворняг, помеси?

Сэм напрягается. Люси пододвигается ближе к сестре, она готова усмирить Сэм, положив руку на ее плечо. Хотя этот человек задал свой вопрос позднее, чем задавало его большинство, его суть та же, что и у всех. Люси никогда не знает, как на него отвечать. Ба и ма не дали ясных ответов. Они все ходили вокруг да около в путанице мифов и полуправд, которых не найдешь в книгах учителя Ли, которые смешаны с тоской, заставлявшей слова ма воспарять ввысь и рассыпаться на части. Таких, как мы, здесь больше нет, говорила ма с печалью, а ба с гордостью. Мы пришли из-за океана, говорила она. Мы самые первые, говорил он. Особенные, говорил он.

К удивлению Люси, Сэм дает единственный правильный ответ.

– Я – Сэм. – Ее подбородок взлетает вверх. – Она – Люси.

Это явная дерзость, но она, кажется, удовлетворяет человека.

– Слушайте, – говорит он, подняв руки. – Дворняги – мои любимые люди. Я сам помесь. Я не имел в виду ничего плохого. Я только очень хотел узнать, откуда вы пришли сейчас. Вы, по вашему виду, давно странствуете. И кажется, бежали в страхе.

Люси и Сэм переглядываются. Люси отрицательно качает головой.

– Мы родились на этих холмах, – говорит Сэм.

– И никогда их не покидали?

– Мы жили в разных местах. Мы прошли многие-многие мили.

– Тогда вы, конечно, знаете, что есть в этих горах, – говорит человек, и на его лице появляется улыбка. – Мне не нужно говорить вам о существах, которые прячутся там наверху, спасаясь от шахтеров. И вы наверняка должны знать все о том, что находится за этими горами, на равнинах и дальше. Вы, конечно, знаете, что есть звери покрупнее бизонов, железный дракон, например.

Сэм в восторге.

– Животы, набитые железом и огнем, – шепчет человек. Он хороший рассказчик, как ба. А может, лучше. – Поезда.

Люси ничем не выдает, что этот человек и ее заинтриговал. О поездах говорил учитель Ли. Судя по словам этого человека с гор, за последние несколько лет поезда еще больше продвинулись на запад.

– В городке прямо за горами есть станция. Ходят разговоры о том, что и через горы проложат пути, но в это я поверю, когда собственными глазами увижу. Ни одному человеку на этом континенте такое не под силу. Помяните мои слова.

Костер догорает. От двух куропаток остались одни кости, но голод не оставляет Сэм. Человек любезно выкладывает одну историю за другой прямо в ее открытый рот. О поездах и других металлических штуковинах, о трубах, которые изрыгают дым, как громадные животные. О диких лесах, тянущихся далеко на восток, о льдах на севере. Он рассказывает о пустынях, и в какой-то момент Люси зевает. Зевок получается большой, во весь рот. Когда она снова открывает слезящиеся глаза, человек смотрит на нее недовольным взглядом.

– Я тебе наскучил, девочка?

– Я…

– Я-то думал, вам двоим будет интересно послушать истории старика. Господь свидетель – на западе мало развлечений. В этих местах? – Голос его становится жестче. – Что может привлечь сюда человека? Углекопы опустошили эти холмы. Шагу не ступишь, чтобы не провалиться в какую-нибудь дыру, вырытую этими извечными дураками.

Сэм молчит.

– На востоке чудес куда как больше. И больше пространства, чем на этой треклятой территории. На запад в поисках золота пришли наихудшие люди.

– Какие? – говорит Сэм.

– Убийцы. Насильники. Опозоренные. Люди слишком мелкие или глупые, чтобы заработать на жизнь у себя дома.

– Мой ба говорил… – голос Сэм звучит пискляво. – Ба говорил, что западные территории когда-то были самым прекрасным местом на земле.

– Я ни за какие деньги ни шага больше не сделаю в сторону запада. – Человек бросает в том направлении косточку куропатки. – Это мертвое место, они там все засунули головы в шахты и рассказывают друг другу, что солнце – тоже слухи.

Рябь, похожая на смех, пробегает по его словам. Но он не жил на этой земле и не работал на ней, не видел, как утро золотит эти холмы, иначе он бы не ходил по ним, не замечая их красоты.

– Мой ба… – говорит Сэм.

– Может быть, твой ба был одним из этих дураков.

Некоторые люди пьянеют от виски. Этот человек с гор пьянел от собственного красноречия. Расслабившийся и беспечный. Он оставил свой нож для свежевания у костра, воткнул его в землю между собой и Сэм.

Люси видит, что Сэм видит нож.

Она думала, что жаждет избавиться от призрака ба. Но в этот момент ей хочется снова увидеть мстительный прищур Сэм.

Человек с гор хлопает Сэм по спине, смеется, говорит, что пошутил, когда назвал Сэм мальчиком, уподобляет Сэм маленькому индейцу, которого он держал у себя целую зиму и который помогал ему расставлять ловушки, спрашивает у Сэм, не хочет ли она услышать об этом. Сэм отводит взгляд от ножа. Да, говорит Сэм. Да, да.

* * *

Сэм ненавидит женскую работу. Испытывает извращенную гордость при виде расходящихся швов, сожженной еды. И тем не менее Сэм стоит утром, размешивая варево в кастрюле, а лучи солнца только начинают проникать через кроны деревьев. Зрелище такое умильное, будто оно приснилось Люси, правда, иллюзию сна нарушает человек с гор – громко дает советы.

Варево, которое размешивает Сэм, похоже на землю, но имеет вкус мяса. Пеммикан – так называет это блюдо их новый знакомый. Вяленая оленина и растертые ягоды. Люси ест быстро, она чуть давится, жалея, что ей не хватает смелости выплюнуть эту еду.

Этим утром они меняются местами: теперь рассказывает Сэм, а он поедает деликатесы слов круглыми, как обеденные тарелки, глазами. Сэм рассказывает про револьвер и банкира, про двух мальчиков и их мешок с припасами. Человек смеется, ерошит волосы на голове Сэм и провожает Сэм и Люси на их стоянку.

Какое есть у Люси право подозревать человека, который проверяет распухшее колено Нелли, который дает им овес и мешок с пеммиканом? Который рисует карту на куске шкуры и обводит кружком город сразу за горами?

– Тебе это точно понравится, мальчик. Скоро откроется ярмарка, самая большая на сто миль вокруг. Город довольно большой, вы там увидите изысканных леди, а еще индейцев, бакеро и преступников – всяких людей, еще покруче меня.

Сэм не говорит ему «мы остаемся здесь». Сэм говорит:

– А вы куда направляетесь?

– А как называется этот город? – вмешивается Люси.

– Суитуотер[19], – говорит человек.

Ого.

У Люси течет слюна. Даже в трудные годы у них было немного сахара и соли. Но в стране искателей золота и добытчиков угля ни за какие деньги нельзя было купить глотка свежей воды. «Суитуотер» сверкает в голове Люси, как тигриный череп, и она почти не обращает внимания на то, что человек кладет руку на холку Нелли, чтобы задержать их еще на минуту.

– Вы помните, я рассказывал про моего мальчишку-индейца? И вот я подумал. Может быть, я могу взять еще одного мальчика. Мои пальцы, – он вытягивает руку, – уже не такие ловкие, как прежде. Мне нужны руки поменьше, чтобы помогать мне и чтобы я мог поделиться тем, что знаю.

Молчание такое же тяжелое, как грозовая туча. И не такое уж категорическое.

– Это любезно с вашей стороны, – говорит Люси, чувствуя, как узлом завязывается у нее желудок. – Но у нас планы. Семейные дела.

Человек оглядывает ее с головы до ног в последний раз.

– Лучше поспешите, пока дождь не начался.

Вода

Грозовые дни. Хляби небесные разверзаются, когда они говорят «до свидания» человеку с гор. Ливень хлещет с такой силой, что капли, ударяясь о землю, взрываются, образуя белый туман, смешанный с взрыхленными частицами почвы и похожий на разорванный послед. Два раза Нелли проваливается в, казалось бы, обыкновенную лужу и погружается по грудь, а потом выпрыгивает. Не столь быстрая лошадь уже несколько раз утопила бы их.

Единственную твердую опору дают кости бизонов. Сестры останавливаются на ночь рядом с особенно крупным скелетом. Сэм сначала прикасается к черепу, словно спрашивая разрешения. Потом они отделяют хрупкие ребра от позвоночника. Сложенные вместе дугообразные кости образуют устойчивые ложа.

Дождь прекращается ненадолго на четвертый день. Они достигли конца гор. Нелли поднимается на невысокое каменистое подножие горы – последнее подножие, – и они оттуда смотрят на долины.

Трава здесь невысокая, ровная и зеленая, словно мягкий бархат, развернутый для их гудящих ног. Вдали они видят полосу реки и пятно – вероятно, Суитуотер. Люси делает глубокий вдох при виде этого нового мира. Его запах такой влажный и такой тяжелый на языке.

Она двигается вперед…

Ветер ударяет ее по плечам. Не такой сильный и неистовый, каким он был в дни грозы, а жалобный. Мягкий. В этом ветре печаль, которая заставляет Люси оглянуться.

Издалека холмы ее детства кажутся вымытыми дочиста. Она прожила немало дождливых сезонов, но прожила их в слякоти. В местах, где тонкий слой почвы превращается в бульон, каждый день раскисая под приливами и отливами жизни. Издалека она не может видеть, насколько опасен запад, насколько грязен. Издалека мокрые холмы отливают ровным и ярким светом, они напоминают слитки и тянутся – сокровище за сокровищем – до самого западного горизонта. У нее сжимается горло. Щиплет в глубине носа, за глазами.

Потом это проходит. Она решает, что это воспоминание о старой жажде.

* * *

Встреча с рекой…

Всю жизнь Люси вода означала для нее тонкие, полузадушенные ручейки, текущие вниз от шахт. Река широкая, река живая. Она колотится в берега и бушует. Ма говорила, что ба тоже вода, а Люси никогда до этого дня не понимала, как такое может быть.

* * *

Лагерь в этот день они разбивают на берегу. А утром – в Суитуотер. Люси кутается в одеяло, потом вскакивает. От него пахнет пылью фургонных троп и старым пóтом, месяцами страданий на жаре. Чистота реки несет в себе укор.

– Я оставляю тебя, – говорит она одеялу.

Сэм поворачивает голову.

– Что?

Люси пинает одеяло, отбрасывая его в сторону, встает. Она сразу же чувствует себя чище. Ночь прохладная и влажная.

«Вода для очищения», – говорила ма.

– Когда мы придем туда, – говорит Люси, кивая на огни Суитуотера, – ни одна душа не должна знать, кто мы или что сделали. И мы никому не обязаны ничего говорить. Если кто спросит, откуда мы, – мы можем говорить что угодно. Я тут думала. Мы вообще можем обойтись без всякой истории.

Сэм запрокидывает лицо.

– Шанс начать все заново. Неужели ты не понимаешь? Нам не обязательно быть шахтерами.

Или неудачливыми золотоискателями. Или разбойниками, или ворами, или отчисленными учениками, или животными, или жертвами.

Сэм поднимается на локоть и говорит с легкостью:

– Если они не захотят нас, то нам ни к чему и оставаться. Мы их тоже не хотим.

Люси смотрит на нее сверху вниз. Как это ни нелепо, Сэм усмехается.

Три месяца они скитались, боясь и скрываясь, и Сэм воспринимала это как игру. Сэм, которая в любом месте чувствует себя как дома, не страшат и самые тяжелые испытания. Карта, которую нарисовала Сэм, тропинка, которую хотела выбрать Сэм, – это все не про месяцы или годы, понимает Люси. Это было началом жизни.

– Я не могу, – говорит Люси. – Я должна остановиться.

– Ты меня бросаешь? – Лицо Сэм искривляется, словно это не Сэм говорила об уходе, словно это не Сэм не сидится на одном месте. – Ты меня бросаешь.

Сэм гневается – не увидеть это невозможно. На этот раз Люси не сдается. Она напрягает спину. Сэм всегда считала, что право на гнев она получила от рождения. Кто дал Сэм это право?

– Ты такая эгоистка, – говорит Люси; сердце у нее колотится, чуть не выпрыгивает из горла. В ритм с сердцем ломается и ее голос. – Ты знаешь одно: хочу, хочу. Ты когда-нибудь спросила, чего хочу я? Ты не можешь ждать от меня, что я буду вечно потакать твоим капризам.

Сэм тоже встает. Прежде Люси смотрела сверху вниз, всегда вниз, на лицо младшей сестры. Теперь оно вровень с ее лицом. Лицо чужого человека. Лицо, которому она не может сказать, что…

Что она безусловно хочет чистой воды и хороших комнат, платьев и ванн… но все это только вещи. А что еще, кроме этого, – она не знает. В пустоте внутри ее больше нет всего того, что было там прежде, точно так же и могила, которую они выкопали, не смогла вместить всей выброшенной из нее земли. Углекопы знают: выкопаешь слишком глубоко, выберешь слишком много того, что ценно, и вероятность обрушения будет высока. Тело ба, сундук ма, хибара, ручьи и холмы – она с радостью оставила все это, предполагая, что Сэм останется с ней по крайней мере до того времени, пока они не перейдут в будущее.

Но Люси не может просить. Не может говорить. Вонь ее собственного грязного тела душит ее. Она снимает платье через голову, отгораживается им от лица Сэм. Потом она снимает и сорочку и прыгает в реку.

Вода разом вышибает из нее все мысли. Холодная пощечина. Благодатное притупление чувств. Она набирает горсть песка и трет свои плечи и шею, трет под мышками, запястье, которое держал траппер, пальцы, которые прикасались к пальцам ба. Она сдирает с себя шесть лишних слоев. Скребет медленнее на груди, где кожа чувствительная и мягкая. Ей не дотянуться до спины. Она зовет на помощь Сэм.

Сэм отворачивается. Щеки ее над выцветшей рубашкой горят красным пламенем. Нет, это невозможно – Сэм никогда не краснеет. Люси плывет назад к берегу, снова просит у Сэм помощи. И опять Сэм отказывается.

– Эгоистка, – говорит Люси, пересиливая волны.

Она хватает Сэм за ботинок.

Тащит ее в воду во всей одежде. Люси дергает Сэм за воротник и начинает стирать корку грязи с ее кожи, не обращая внимания на идущие изо рта сестры пузыри. Все упрямство Сэм здесь превращается в пену.

– А теперь спину, – говорит Люси, обращаясь с Сэм так, как обращалась с ней ма, купая ее в тазу. – Твердая рука – вот, что тебе нужно, – говорит Люси и только потом вспоминает, кто сказал эти слова – ба – и по какому поводу.

Что-то рвется. Рука Люси натыкается на чужеродную твердость. Она остается с обрывком трусиков Сэм в руке, а сама Сэм ныряет на дно. Вода – стихия Люси. Она легко перегоняет Сэм, хватает удлиненный серый камень, существование которого хранилось в тайне. Но Сэм продолжает плыть, будто этот камень не имеет никакого значения.

И в этот момент Люси видит, что еще роняет Сэм. Оно падает быстро, в конечном счете серебро тяжелее обычного камня. Пара монет сверкает на дне реки. Не похороненных, не утопленных в грязи, не оставленных с телом.

Два серебряных доллара ба.

Люси выныривает на поверхность, проплывает мимо Сэм. В какой-то момент она оказывается так близко, что они могут коснуться друг друга. Одна из них может протянуть руку и остановить движение другой, задержать обеих между поверхностью воды и дном. Но ни одна из них не делает этого. Сэм продолжает нырять, а Люси выбирается на противоположный берег и лежит, тяжело дыша, в зеленой траве новой земли.

«Прежде всего семья», – говорили ма и ба. Невзирая на побои и дурной нрав, Люси до конца уважала веру ба. Эта вера – ее единственное наследство.

Но теперь?

Сэм наконец-то появляется. Вода придает блеск ее волосам, пропитывает ее одежду так, что видны кости, выпирающие из-под кожи. В темноте Люси видит неизвестное ей существо с руками, полными серебра, похищенного у мертвеца.

Кровь

Утром Сэм в торжественной позе, с прямыми плечами сидит подле Люси. Сэм начинает говорить, словно речь – это монетка, припрятанная до этого дня на три месяца.

– Если бы мы их закопали вместе с ба, никому не было бы пользы, – говорит Сэм, пока Люси складывает одеяло.

– Глупое суеверие, – говорит Сэм, пока Люси снимает траву со своего платья.

– Это не будет иметь никакого значения, – говорит Сэм, пока Люси расчесывает волосы пальцами, а потом, как может, сплетает косички. – Знаешь, что сталось с твоей мертвой змеей? Ба забрал тот наперсток. Я сама видела. И ведь ничего не случилось, да? Да?

Неделю назад Люси с радостью выслушала бы эти откровения. Но сейчас ее воротит от них.

– Он мне сказал, что живым серебро нужнее, чем мертвецам, – говорит Сэм, пока Люси собирается в город. – Он мне давно сказал, что его не нужно хоронить, как хоронят всех. – Более тихим голосом Сэм добавляет: – Он сказал, что не заслуживает этого. Клянусь тебе, я собиралась оставить монетки при нем, но в ту ночь он словно сам мне об этом сказал. Из могилы. Ты его не слышала?

Люси разглядывает Сэм с одной стороны, с другой. Как бы она ни прищуривалась, ей не разглядеть, где у Сэм заканчивается правда и начинается ложь. И есть ли для Сэм какая-нибудь разница.

– Постой, – говорит Сэм, хватая Люси за локоть. – И ма. Он сказал, что ма…

Люси отталкивает Сэм.

– Нет. Не говори со мной про ма.

Сэм не возвращается на прежнее место. Люси делает шаг назад. Они смотрят друг на друга. Люси делает еще один шаг назад. И еще, и еще шаг, и часть ее радуется, часть ее уже в Суитуотере, уже репетирует историю про сиротку – ее малая, запутавшаяся часть испытывает облегчение оттого, что Сэм там не будет, что ей не придется объяснять людям странности Сэм.

Люси поворачивается.

Сэм окликает ее в последний раз. Страх в ее голосе узнается безошибочно.

– Люси – у тебя кровь.

Люси прикасается рукой к своему платью сзади. Рука ощущает влагу. Она поднимает юбку и обнаруживает, что ее нижнее белье тоже в крови. Но кожа внизу повсюду целая. Она не чувствует никакой боли, несмотря на влагу между ног. Она нюхает свои пальцы и под медным привкусом ощущает другой запах, еще противнее.

Ма говорила, что этот день они отпразднуют с пирогом, солеными сливами и новым платьем для Люси. Ма говорила, что Люси в этот день станет женщиной. Кровь течет свободно, оставляя после себя томление пустоты. Люси расстается с этим почти без боли. Хотя ни пирогов, ни праздника не будет, она с уверенностью, заявляющей о себе тяжестью в ее теле, чувствует истинность слов ма: она больше не маленькая девочка.

Лицо Сэм от ужаса становится совсем детским, словно Люси на ее глазах обретает новую и пугающую силу. Люси впервые, глядя на младшую сестру, чувствует, как по ее жилам вместе с кровью струится жалость. Она не думала, что должна будет оставить позади и это.

– Я скоро вернусь, – говорит Люси, сдаваясь. – Принесу какую-нибудь еду. После того как найду работу.

Люси принимается отмывать пятна, а Сэм отходит в сторону. Очистив, насколько это возможно, ткань, выжав ее до влажности, чуть превышающей влажность воздуха, набив траву в трусики и глотнув холодной воды, чтобы облегчить тяжесть в желудке, Люси, прищурившись, смотрит в сторону берега и замечает фигуру среди деревьев.

– Я сейчас ухожу в город, – кричит Люси.

Человек поднимает голову.

– Вы будете здесь? – говорит Люси.

Она хотела, чтобы эти слова прозвучали как приказ. Но расстояние между ними и рев реки не позволяют ей сделать это. То, что она произносит, звучит как вопрос.

Часть вторая

ХХ59

Череп

Ма – их солнце, она же – их луна. Ее бледное лицо над порогом нового дома, изнутри наружу, в сторону света из тени. Она готовит место для тигра.

Снаружи ждет семья.

Дом на самом деле – лачуга, стоящая в одиночестве на краю долины в отдалении от ручья внизу. Щербатые стены, жестяной потолок. Чего внутри с избытком, так это сумерек – в хибарке всего одно окно. Стекла нет – на окно натянута клеенка, желтая и грязная, она едва пропускает свет, а разглядеть через нее можно лишь смазанные очертания. Сердце Люси упало при виде всего этого после двух недель пути. Но приведший их сюда хозяин шахты почти не оставил им выбора. «Либо здесь, либо ваша стоянка на мусорной свалке за чертой города», – сказал он. Он добавил бы и еще что-нибудь, но ма упреждающе прижала руку к груди ба и сказала: «Нас устраивает».

Голос ма звучит низко, хрипловато, как потрескивание костра, в который подбросили новую порцию веток. Его грубое звучание входит в противоречие с ее изящными движениями, ее гладким лицом. В этом несовпадении обескураживающая красота. Хозяин шахты покраснел и пошел по своим делам. «Ингай[20] не все равно, что в тебе видят другие люди», – говорила ма, выпрямляя Люси спину, приводя в порядок косички Сэм, выговаривая ба за его любовь к игровым притонам и индейским лагерям на городских окраинах. «То, что люди видят, определяет их отношение к тебе, дун бу дун?[21]»

Но, когда хозяин ушел, ма сникла. Тени потянулись к ней внутри хибарки. Ее красота поизносилась за время пути, потому что ма подхватила какую-то болезнь и ее мучила рвота. Теперь ее красота едва прикрывает кости. Ма двигается по дому, и Люси видит форму ее черепа.

– Девочки, – зовет их ма, подметя часть земляного пола. Дыхание у нее рваное, горло пульсирует, кожа, кажется, вот-вот порвется. – Принесите мне какую-нибудь палку.

Люси огибает хибарку с одной стороны, Сэм – с другой.

Сторона Люси наполовину лежит в тени плато, которое нависает над краем долины. Люси пинает гору мусора: мертвая трава, обожженный провод, обгоревшие прутья. На дне она находит подходящий кусок дерева. Она тащит его, и из мусора появляется табличка.

Она протирает ее от сажи и читает: КУРЯТНИК.

Это не обгоревшие прутья – это перья. И хибарка – не дом для жилья. Ма снова зовет их в тот момент, когда Люси запихивает табличку назад.

– Хао дэ[22], – говорит ма, когда Люси возвращается. – Вот мы все и вместе.

Ма, несмотря на болезнь, улыбается. Она, словно драгоценность, держит палку, которую принесла Сэм. Несмотря на все заботы, которые выгнали их сюда, в воздухе висит гул надежды, как и всегда в начале этого ритуала. «Правильный дом, – сказал ба, прежде чем они отправились в путь. – На сей раз место, где можно обосноваться надолго».

Ма начинает рисовать своего тигра.

Тигр ма не похож ни на одного другого тигра. Всегда восемь линий: некоторые искривленные, некоторые прямые, некоторые похожи на хвосты. Всегда в одном неизменном порядке. И только когда Люси косит взгляд, отворачивается, смотрит под углом, тигр, нарисованный ма, оживает на миг, становится настоящим.





Но последний штришок ма делает через боль, череп снова просматривается через кожу. Защита установлена.

Ба стремглав, забыв о больной ноге, бросается к ма, подхватывает ее под локоть, удерживает от падения. Он просит подать кресло-качалку. Сэм перетаскивает кресло через порог, тарелки, лежащие на сиденье, начинают соскальзывать. Люси бросается, успевает подхватить одну, но ее нога при этом стирает последнюю черточку тигра.

Она думает, не сказать ли об этом родителям. Но тогда ма захочет повторить ритуал с самого начала, а ба нахмурится и назовет Люси да цзуй[23], скажет, что она должна сечь, когда и где открывать свой большой рот. Люси ничего не говорит, как не говорит и о едком запахе в доме, остатки старого куриного помета перепутать с чем-то трудно. Она учится хранить свои секреты.

Земля

Шесть дней в неделю Люси просыпается первой. Это час крота: когда она проскальзывает мимо семьи, стоит абсолютная темнота.

Сэм рядом с ней на кровати-чердаке, ма и ба на матрасе на полу у лестницы, ведущей к Сэм, – Люси обходит их по памяти в той же мере, что и по виду, как она обходит набросанную одежду, мешки с мукой, простыни, рукоятки метелок, чемоданы. В доме стоит застоялое, спертое зловоние звериной норы. На прошлой неделе здесь перевернулась ванночка с водой из ручья, и запах от этого ничуть не улучшился.

Со временем ма могла бы сделать этот дом уютным. Пучок ароматных трав, коврики, расположенные в точно выбранных местах. Но теперь ее единственное занятие – сон. Ее щеки кажутся еще более впалыми или покусанными, словно что-то грызет ее по ночам. Она около месяца не ела нормальной пищи. Говорит, что может переваривать только мясо, но на мясо у них нет денег.

Ба обещал мясо, когда они переедут на эту новую крупную шахту. Еще он обещал сад, хорошую одежду, изрядных лошадей, школу. Сюда понаехало слишком много народу, опередив их. Жалованье ниже обещанного. Теперь, когда ма болеет, Люси приходится пропускать занятия в школе, чтобы ходить с ба на шахту, – Люси, которая просыпается первой, готовит завтрак.

Она ставит сковороду на плиту. Слишком громко – ма начинает шевелиться от лязга. Ма, когда не спит, без конца спорит с ба. «Девочки ходят голодные. – Я бы зарабатывал больше, приедь мы сюда пораньше. – Но мы не приехали пораньше. – Не по моей вине. – Скажи напрямую, что ты имеешь в виду. – Я имею в виду только то, что заболеть было ужасно некстати. – Ты думаешь, я сделала это специально? – Иногда, цинь ай дэ[24], ты бываешь ужасно упрямой».

Тихо, тихо Люси прижимает картошку к сковородке. Масло пузырится, обжигает ей руку, но по крайней мере шипение приглушенное. Две картофелины, завернутые в кусок ткани, для нее и ба, одна на столе для Сэм. Еще одна в надежде, что у ма проснется аппетит, остается на плите.

* * *

Две мили до следующей долины. Ба прощается с Люси, когда они доходят до шахты, он идет в главный ствол с остальными работягами. Он оставляет Люси одну, и ей самой приходится добираться до ее туннеля.

Она смотрит на восток. У неба все еще цвет кровоподтека – темно-синий, но все же она медлит, словно может позволить себе дождаться восхода. Она ползет вниз. Цвет исчезает, потом исчезает и звук. Когда она добирается до своей двери, темнота стоит полная. Долгое время ничего, до первого стука.

Шахтеры появляются, когда Люси открывает тяжелую дверь и рукой придерживает ее. Стены снова возникают из тьмы в тонких лучах фонарей. Она почти не чувствует ожог на предплечье. Это ничто в сравнении с болью от ухода шахтеров и возвращения тьмы.

В течение долгого времени безделья она трется спиной о стену шахтного ствола или кричит для пробы. Пять раз, распахивая рот во всю ширь, вгрызается она в картофелину в предположительно полуденное время. Картошка тоже пахнет землей.

– Не навсегда, – обещает ба в конце дня, хотя отличить конец от начала довольно нелегко. Снова темно. Привычная печаль парит над Люси, как солнечный луч над далекими холмами. Если остальные шахтеры расходятся группками по четыре или пять человек, обмениваются приветствиями и сетованиями, то ба и Люси идут вдвоем. Он приглаживает ее жесткие волосы.

– Тин во. У меня есть план. Если у тебя все еще будет желание, пойдешь в свою школу, нюй эр.

Она верит ему. Верит. Но от веры боль становится только сильнее. Точно как и в туннеле – боль в глазах от долгожданных фонарей.

* * *

Хибарка – еще одно обиталище темноты, пока ба не поднесет спичку к лампе. Ма дремлет, Сэм носится где-то как сумасшедшая, играет. Люси готовит обед, а ба тем временем переодевается за занавеской. Он проглотит свою еду и поспешит за ручей на вторую работу – валить лес на дрова для вдов. Семье нужно больше денежки. Ночь за ночью. День за днем. Медленный ручеек накоплений, который так быстро опустошается потребностями их желудков.

Этим вечером происходит что-то новое.

Четвертая картофелина с плиты исчезла. В засохшем на дне сковородки жирке – отпечатки пальцев. Радость переполняет Люси, такая же сильная, как тоска по свету: вероятно, у ма проснулся аппетит.

Но щеки у ма такие же впалые, как всегда, а пальцы – чистые. Единственный запах из ее рта – запах рвоты.

– Ты не видела? – спрашивает Люси у Сэм, как только та появляется в дверях. – Она ела?

Сэм, бронзовокожая, несется по дому, как клубок пойманного дневного света. За прошедший день Сэм потеряла ленточки, берет, из подола у нее вырван кусок ткани. А приобрела этот запах солнца и травы.

– Опять картошка? – спрашивает Сэм, принюхиваясь к обеденной кастрюльке.

– Ты приглядывала за ма, как я тебя просила? – Люси отводит руку Сэм от кастрюли. – Не готово, еще минут десять. Ты присматривала за ней? Мы с тобой говорили об этом. У тебя никаких других занятий сегодня не было.

– Прекрати нудить!

Сэм отталкивает Люси и хватает крышку кастрюли, но та выскальзывает из ее руки, вытянутые пальцы Сэм лоснятся и сияют. Сэм, отмеченная солнцем, травой… и жиром.

– Эта картофелина была не для тебя, – шипит Люси. – Она была для ма.

– Я проголодалась, – говорит Сэм, глядя ясным взором, даже не пытаясь ничего отрицать. – Ма все равно ничего не ела.

Сэм не лгунья, не воришка. Просто она живет по своему кодексу чести и отказывается подчиняться другим правилам. Упреки переходят в смех, потому что Сэм умеет даже упрямство сделать очаровательным. В худшие дни Люси спрашивает себя: не в этом ли истинная причина того, что Сэм не отправили на шахты, причина, более основательная, чем возраст – Сэм слишком хорошенькая, чтобы подвергать ее опасности.

Люси прикрывает синяк на предплечье; если бы она посмотрела в жестяное зеркало, то увидела бы другие синяки – на плечах и спине.

– Я скажу про тебя ба. – Но ба только ущипнет Сэм за пухлую детскую щечку. – Я ему пожалуюсь, – добавляет она с внезапным вдохновением, – и тогда посмотрим, не считает ли он, что ты уже достаточно выросла для работы.

– Нет!

Люси складывает руки на груди.

Сэм сквозь сжатые зубы говорит:

– Пожалуй, я прошу прощения.

Ма уподобляет извинения Сэм воде, выжатой из сухой деревяшки. Люси наслаждается победой так, что у нее в животе начинает урчать.

– И все равно скажу.

– Не говори. Если не скажешь… я тебе покажу, что ела ма.

Люси в нерешительности.

– Сегодня вечером, – добавляет Сэм с усмешкой. И тогда Сэм бросается прочь, но натыкается на ба, который появляется в чистой одежде, с топором, на поясе у него висит револьвер. Сэм, как обычно, просит, чтобы он взял ее с собой.

* * *

Некоторое время спустя из дверей походкой сомнамбулы выходит ма.

Люси думает, что ма направляется по малой нужде, но Сэм машет сестре, чтобы она шла следом. Люси оставляет свою книгу, не вложив закладку. В любом случае она столько раз перечитала три семейные книги сказок, что все картинки выцвели, лицо принцессы превратилось в пятно, поверх которого она может воображать собственное лицо.

Внизу в долине – точки далеких огоньков. Ма отворачивается от них. Она направляется на клочок земли за их хибарой, где разглядеть что-либо довольно сложно. Там она роется в земле голыми руками, словно надеясь найти овощи в огороде, пока так и не засаженном ба. Низкое неженское кряхтение – потом она вытаскивает что-то.

Невидимые ей, спрятавшиеся Люси и Сэм тоже присели. Вечер теплый, спина у Люси потеет. Она видит белую полоску на шее ма, лопатки, выпирающие под одеждой. Потом она слышит, как ма что-то жует. Ма становится вполоборота, в руке у нее что-то длинное. Морковка? Батат? Из-за налипшей земли не разобрать.

– Что это? – шепчет Люси.

– Земля, – говорит Сэм.

Этого не может быть. Ма корит Сэм за то, что та подбирает еду с пола, ма два раза протирает каждую тарелку – один раз для сухости, другой – для блеска. И все же темные земляные пятна отчетливо видны на щеках ма. Но Сэм не вполне права. Ма лижет, пока не обнажается поверхность того, что она держит в руке, потом появляется круглый сустав, отливает белым светом. Она держит кусок кости.