— В сумку сунь.
Федор Ильич приобнял жену, и та уткнулась ему в плечо, с трудом сдерживая рыдания.
— Ты ей негритянку оттуда привези,—улыбнулся Федор Ильич.— Заместо прислуги.
— Ага. А тебе надсмотрщика,— парировала теща.
Вася натянуто улыбнулся, обнял на прощанье родственников, взвалил на плечо тяжелую сумку и покинул родной дом. С женой он попрощался еще утром — сегодня она трудилась в вечернюю смену.
Возле лифта его нагнал Федор Ильич,
— Вася,— оглядываясь на дверь квартиры, прошептал он,— чуть не забыл. Тут видел по телику, что там, в Африке, есть такое растение, которое спирт вырабатывает. Если получится у тебя, ну, оказия случится,— ты семян мне обязательно привези.
— Хорошо, папа,— улыбнулся Рогов.- Если будет возможность, привезу.
— Ну, тогда все, Васек, с Богом.
Они крепко обнялись, и Вася зашел в разъехавшиеся двери обшарпанного лифта.
Африка ждала...
Глава 2
БРЕМЯ БЕЛОГО ЧЕЛОВЕКА
Твой жребий — Бремя Белых! Как в изгнанье, пошли Своих сыновей на службу Темным сынам земли.
Р. Киплинг. Бремя Белых
Злоключения оперативников начались с того, что по погодным условиям рейс Петербург-Лондон опоздал в пункт прибытия, и, когда Рогов и Плахов оказались в аэропорту Хитроу, самолет на Кейптаун уже улетел. Кляня на чем свет стоит британских авиаторов, молодые люди расположились на жестких скамейках в зале ожидания и попытались заснуть, но ничего не получилось — сказывались разница часовых поясов и суетная атмосфера огромного аэровокзала.
Поэтому, как только они оказались в салоне самолета, на них навалилась тяжелая дрема. Вася успел пристегнуть ремень, выглянул в иллюминатор, за которым тянулось бесконечное бетонное поле, поливаемое мелким дождиком, вздохнул и провалился в сон без сновидений. Плахов держался чуть дольше, но в конце концов, выпив халявного вина, не выдержал и он.
Стюардесса разбудила их, когда лайнер уже заходил на посадку в аэропорту Кейптауна. В иллюминатор светило яркое солнце, и открывалась захватывающая дух панорама большого города, раскинувшегося на самом краю безбрежного океана.
— Смотри-ка ты, а здесь и правда лето,— заметил Рогов, расстегивая молнию на куртке.— А мы вырядились, как на Северный полюс...
— Ничего, жара — не холод.— Плахов смачно зевнул, продирая глаза.
Мягко плюхнувшись на посадочную полосу, лайнер британской авиакомпании «Бритиш эр-вейс» «припарковался» у одной из восьми причальных галерей кейптаунского аэропорта. Стройная смуглая стюардесса в голубой форме поздравила пассажиров с прибытием, и вскоре салон самолета опустел.
Минут сорок «убойщики» торчали у ленты багажного транспортера, но их сумки все никак не желали появляться. Пассажиров вокруг становилось все меньше, и Игоря вновь посетило нехорошее предчувствие.
— Похоже, ушел наш багаж,— сказал он, глядя на ленту.
— Чего ты каркаешь, Игорюха, куда он мог деться, здесь же заграница...
— Угу... Говорил я тебе — не надо было вчера их так сильно материть. Вот и возвращаются теперь наши слова.
— Ага, теперь я во всем виноват,— нервно парировал Рогов, почесывая затылок.— Ничего, сейчас приедут наши сумочки, подождем еще.
Но через несколько минут самые худшие предположения подтвердились. Кое-как объяснившись на ломаном английском с представителем авиакомпании, Плахов вернулся к Рогову, скучавшему возле ленты.
— Посеяли наши шмотки, Вася,— объявил Игорь.— Но уверяют, все будет «вери велл»— найдут в ближайшие два дня.
— Сволочи капиталистические,— прокомментировал Василий Иванович.
— Спасибо, что воспользовались услугами нашей компании.— Плахов устало потрепал приятеля по плечу— Пойдем, нас, наверное, уже заждались.
В центре залитой ярким солнечным светом просторной бетонной площадки стоял белый микроавтобус, возле которого покуривал долговязый белобрысый водитель. Рядом с ним беспокойно ходила стройная молодая женщина в легком платье, сжимая в руках транспарант с тщательно выведенной надписью: «Мг. РОГОВ И ПЛАХОВ».
Женщина то и дело поправляла густые рыжеватые волосы и тревожно оглядывалась вокруг. Наконец она заметила оперативников, сразу опознала в них путешественников из России и с широкой улыбкой пошла им навстречу, подняв свой транспарант высоко вверх, словно на митинге.
— Здравствуйте, я Даша- ваш гид,— представилась она.
После непродолжительной церемонии знакомства туристы посетовали на судьбу, а точнее, на частные ее проявления — задержавшийся рейс и пропавший багаж.
Даша постаралась придать своему милому липу ответственное выражение, внимательно выкушала их, кивнула и быстро скрылась в здании аэропорта. Вернулась она минут через пять.
— Игорь Сергеевич, Василий Иванович, не волнуйтесь,— обрадовала она оперативников.— Ваш багаж разыщут в течение суток и доставят в отель. Что поделать, такое иногда случается...
— А если нет? — После всех неурядиц Вася был склонен смотреть на вещи сквозь черные очки.
(Когда много лет спустя Стаху приходилось наблюдать биологические структуры под микроскопом, первым делом в его памяти всплывали кружева на горловинах, лифах и обшлагах маминых платьев.)
Многое мама сама перешивала-дошивала на свой вкус. Но когда купленные кружева казались особо ценными, особо невесомыми и прекрасными и она боялась напортачить, тогда и ехали в город к Вадиму Вадимычу: заказывать новое платье.
Лысоватый, седоватый, с легкой косиной в левом глазу, Вадим Вадимыч был, говорила мама, первым встреченным ею в жизни мужчиной, у которого стрелки на брюках отглажены лучше, чем это делала она для бати. Он и на рабочем месте бывал неизменно одет в белоснежную рубашку с бабочкой, в жилетку; на голове – черная круглая тюбетейка. Все заказчики обращались к нему «Вадим Вадимыч», хотя Сташек несколько раз слышал, как старенькая мать звала его «Вэлвеле» – поди разберись. В семье у Сташека мастер проходил под кличкой «Косой крой» – это батя навесил. Батя считал, что портной в маму влюблен (а иначе зачем столько примерок?), и постоянно поддевал ее, выдумывая какие-то дурацкие портновские термины, в которых ничего не понимал: как там, спрашивал, поживает твой «Косой крой»?
Может, Вадим Вадимыч и правда был в маму влюблен? Стах вспомнил, как, сдвинув занавеску на кольцах, тот на вытянутых руках подавал ей скроенное и «прихваченное» платье внутрь примерочной, где мама стояла в белой, как сметана, комбинации на тонких бретельках, поеживаясь от холода (ателье отапливалось скудновато). «Осторожненько! – говорил Вадим Вадимыч. – Булавочки!» Он-то никогда не называл мамину фигуру «стандартной»; он говорил: «Софья Яковлевна, шить на вашу безупречную фигурку – профессиональное наслаждение».
Настоящий спектакль начинался, когда мама выходила из-за шторки в «прихваченном» платье. Вадим Вадимыч отбегал, пятясь спиной, на два-три шага, замирал, склонял голову, оценивая картину взглядом художника. Затем принимался медленно кружить вокруг мамы, иногда припадая перед ней на одно колено, чтобы прихватить где-нибудь подол, переколоть булавку… Вскакивал, вновь отбегал, осторожно приближался… восхищенно что-то бормоча. Был необычайно куртуазен. Сташеку все это почему-то напоминало танец. Он видел такой на новогоднем концерте в Клубе железнодорожников, назывался «танго». Было что-то неприличное в том, как танцор отшвыривал от себя даму, продолжая удерживать ее на вытянутой руке; как она опрокидывалась, высоко задирая прямую ногу, как потом, на последних аккордах, перебросила свою ногу через колено партнера. И хотя на примерках мама стояла неподвижная и послушная, как овечка, в предвкушении обновки, и была в высшей степени сдержанна, даже чопорна, оба они – и мама, и Вадим Вадимыч – напоминали партнеров в том странном манерном танце, танго.
Сташек обожал мамины платья! Особенно синее, сшитое Вадим Вадимычем по случаю свадьбы старшей сестры Светланы. Лиф гладкий, с деликатной стоечкой, украшенной легкими и таинственными, как древние письмена, кружевами; юбка – плиссированная, с узким пояском на талии…
Господи!!! – возопил кто-то внутри его, отбивая милое видение, швыряя его в сегодня, в палату, к железной койке, на которой лежала умирающая старуха. – Как, как такое могло случиться?!
Нервное напряжение почему-то вытеснялось у него в переполненный мочевой пузырь. Он просто не мог сидеть у ее кровати, то и дело выскакивая в туалет на этаже. Странно, думал, я ж не пил ни черта, откуда столько берется… Будто жидкость, переливаемая по капельнице в вены матери, истекала ручьем из него. Он чувствовал себя странно соединенным с нею – так страшно соединенным, что, пожалуй, мог поверить, что и его сейчас хватит не то инфаркт, не то инсульт. Его колотила какая-то смертная дрожь, кисловатая слабость струилась по телу, и он снова и снова выскакивал из палаты – отлить… Весь мир был выключен, вместе с родным городом, вместе с далеким, канувшим куда-то Питером и очень далекой, сейчас недостижимой Дылдой, – хотя добежать к ней отсюда можно было минут за двадцать. Можно было спуститься и позвонить ей из вестибюля больницы… Но то, что сейчас происходило с ним… и уже произошло с мамой, было так неподъемно и так необъяснимо, не-вы-го-ва-ри-ва-е-мо… что никаким иным чувствам и людям, даже самым любимым, – просто не находилось места ни в мыслях, ни в душе.
Много лет спустя, в других совсем краях, в гостях у друзей, Стах, не большой ценитель и знаток кинематографа, однажды увидит кадры из культового фильма «Криминальное чтиво». Скептически посматривая на экран, где лихие мордовороты отстреливали друг друга почем зря, он, в те годы уже навидавшийся в тюрьме настоящих мордоворотов, в одном из следующих эпизодов увидит вдруг… маму! И – рухнет в кресло, впиваясь глазами в экран.
Там, на небольшом танцполе какого-то ресторана, гениально отжигали твист мужчина и девушка. И это была молодая мама: ее лицо, с таким родным, таким знакомым ему выражением лукавства и отваги, прямой бесшабашный взгляд ее синих глаз: гори оно огнем!
Потом много раз наедине с собой прокручивал на ютьюбе легендарный танец Умы Турман с Джоном Траволтой. Наглядеться не мог. Не мог насмотреться на маму своего детства. На ее тонкую фигуру, насмешливую пластику, юмор жестикуляции. И говорил себе, что мамин твист на их кухне в Нововязниках был еще лучше, еще талантливей!
Каким очаровательным согласованным зигзагом двигались ее ноги, руки, все тело. Как она учила: «ступни параллельно и скользят вправо-влево: раз-раз-раз-раз! Сначала ввинчиваешься пятками в пол… так… так, а локти ходят поршнями вокруг тела… Попу отклячить – не бойся быть смешным, люди обожают клоунов! А теперь на носочках, колени согнуты-и-и-и… па-а-шел: ти-ра-рам-та-рам, туру-ру-рум-ту-рум… ти-ра-ра-ра-ра-пум-тира-тира-ра-ра-а-а!»
Какой она была молодой в свои пятьдесят, как хотела жить и быть на виду! А это ее хрипловатое-шальное: «Мурка, ты мой Муреначек! Мурка, ты мой катеначек!» – и «Окрестись, мамаша, маленьким кресточком…» – от которого мурашки по телу, мурашки… И самое дорогое воспоминание: как танцевально-грациозно она раскатывала по ноге тонкие чулки, вытягивая носок ступни, как, пройдясь по деревянным половицам, склонялась, доставая из нижнего ящика шифоньера туфли-лодочки, тщательно их надевала и – непременно! – отчебучивала несколько залихватских выступок!
А как, работая на станции кассиром, она вечерами изображала разных типов в окошке: меняла голоса, придумывала уморительные до колик реплики! – тут сказывались три курса театрального училища в Горьком, которое она так и не успела закончить.
А ведь она совсем, совсем из другого мира была, подумал он вдруг. Ей бы не на станции Вязники, ей бы в Москве жить, играть в каком-нибудь театре Моссовета, или где там еще… Да она бы звездой была, примой – с ее-то слухом, с ее голосом… с ее пританцовывающей грацией, скользящей танцевальной пластикой и ежеминутной шальной готовностью «сбацать»! Вспомнил, как в детстве на пляже они усаживались спинами друг к другу, тесно прижимались и она говорила: «Хочешь послушать, что я говорю тебе в сердце?» Он сидел и слушал спиной, как хрипловато и глухо звучал в сердце ее голос…
Впервые подумал: погубленная жизнь; погубленная мама!
В это самое мгновение, когда судьбе как будто надоело томить его в туманной горечи безнадежных мыслей, мама вдруг открыла глаза, вернее – глаз. Правое веко почти не поднималось, но левый глаз глядел вроде бы разумно, и казалось, мама наблюдает за сыном: как он, примет ли ее такой или брезгливо отвернется?.. С минуту смотрела на него, затем чуть вытянула подбородок, силясь что-то сказать. Он склонился к ее лицу, взял в свои ладони сухие горячие руки:
– Мама, ты меня слышишь? – спросил нежно. – Ты узнаешь меня?
– Грав… – медленно прошелестела она уголком рта. – Грав…
– Граф? – нервно переспросил он. – Что за граф?
– Гра… ев…
Он наклонился еще ниже, совсем близко к ее неузнаваемому, как-то смещенному на сторону одутловатому бедному лицу:
– Граев? Это фамилия – Граев? Чья?
Она пыталась облизнуть губы разбухшим посинелым языком, проскрипела чужим кожаным голосом:
– Гра… евс… ка…
– Граев-ска? В смысле – Граевская?.. Не знаю. Я не помню, не знаю… Кто это, мама?
– Я, – сказала она.
Он смотрел на мать, еще ничего не понимая, неуверенный, что правильно расслышал нечто, к чему стоит прислушаться, что стоит понять. Но мама неотрывно смотрела разумным левым глазом прямо в лицо сыну, и он неотрывно смотрел в этот глаз, который единственный связывал сейчас его с прежней мамой, растерянным шепотом повторяя: «Граевская?.. Граевская… Граевская?» – ничего не понимая, но всем сердцем веря ей, потому что…
…нечто неуловимо детское-летнее-давнее, что бежало любого слова, но исподволь, оказывается, брезжило в душе, тихо тронуло сердце и взметнулось, и зажило-задрожало… Вдруг словно ослепило его: неприязнь гороховецкой родни – «чернявый, в мать!», и ее (и его) смоляные кудри кольцами, столь отличные от пшеничной масти всей южской двоюродной ребятни… И голос бабы Вали: «Эт что у нас тут за красавчики ходют! Эт что у нас тут за кино-ален-делон!»
– Ты… ты? – пульсирующим шепотом вытолкнул он. – Ты-и-и?!
Она шевельнула нижней губой, прикрыла глаз, мучительно пытаясь выговорить:
– Удо… удо… че…
– Удочерили?!
Он судорожно перевел дыхание, выпустил ее руки, выпрямился на стуле. Воздуху… здесь не хватало воздуху! Духота, как и мертвенный искусственный свет, заливала палату. Хотелось вышибить раму окна, хватануть ртом огромный глоток обжигающего зимнего ветра.
– Мама… – выдохнул он с горечью. – Почему? Почему я должен узнать это сейчас, когда ты… Почему ты оставила это на… – хотел сказать «на смертный час, на последний разговор…» – и запнулся, не сказал, пожалел ее. – Так кто же твои родители? – спросил он. – Кого искать, по каким следам?!. – хрипло закашлялся, ударил кулаком по колену: – Черт, черт, черт!!!
Она закрыла глаза и уже их не открывала. Он сидел, наклонясь над мамой, сторожа следующий миг просветления, время от времени вскакивая и покидая ее на минуту-две, ибо изнутри его распирало отравными потоками…
Так прошло еще часа два… Заглянула Алевтина Борисовна, сказала:
– Ты бы хоть кофе выпил. Поди в мой кабинет… Я скажу Фросе, она сварит. Эта история может долго продлиться.
– А может, и недолго, – отозвался он, не отрывая глаз от мамы. Алевтина Борисовна согласно кивнула.
– Ты же все понимаешь, – мягко проговорила она. – Ты же… без пяти минут медик.
– Я хочу быть рядом с ней, когда… – он прокашлялся, прочищая спазм в горле.
Однако не усидел, не уследил – что-то происходило с ним странное, физически необъяснимое. Он убегал от нее… будто не хотел, чтобы мама подтвердила, чтобы еще раз назвала постороннее имя, превратив его, своего сына, в… чужого самому себе человека. Когда через полчаса в очередной раз он вернулся из туалета, проклиная себя за малодушие, за подлость, за все, что вспомнил, смертные грехи… – мама уже тихо хрипела, угасая, уплывая в неизвестную даль вместе с нерассказанной своей историей…
Он стоял и смотрел, до конца смотрел – в ее внезапно открывшийся и застывший глаз, не в силах отвести взгляда.
Это была не мама. Это настолько ужасающе была не мама, что внутри у него только перекатывался колючий сухой репей. Это не Сонечка Устинова лежала на больничной койке. Это лежала мертвая, высохшая и скособоченная старая женщина, какая-то Софья Граевская, и он еще не совсем понимал, как к ней относиться.
Получалось, что его вечно молодая мама куда-то исчезла, и при наличии некоторого воображения можно было представить, как, кружась и ввинчивая в облака узкие босые пятки, озорно крылышкуя локтями, она уносится в кружевную снежинчатую круговерть, оставляя вместо себя незнакомую старуху, которую ему почему-то надо хоронить и, видимо, оплакать…
Сестра не успевала добраться до завтрашнего утра, так что хоронить договорились на четвертый день. И как только каталку с мамой, отключенной от приборов, повезли по коридору куда-то прочь, он поднял рюкзак, так и валявшийся все эти часы возле ножки кровати, схватил полушубок и сбежал вниз, на ходу продевая руки в рукава. Ему необходимо было добраться сегодня в Южу.
Сейчас в его памяти зазвучали голоса, вспыхнули бликами, ожили речными запахами долгие путешествия с мамой по Клязьме; воскрес во всем своем великолепии пароход «Зинаида Робеспьер», маневрирующий в устье Тезы; веселыми ребячьими воплями и гоготом взрослых зашумел милый сердцу клан южской родни. Засмеялась, по-цыгански передернула загорелыми плечами в сарафане поразительно молодая – над возрастом своим – мама. Как она отличалась от всей родни, вспомнил он, и будто плыла надо всеми: смуглая, черноволосая, гибкая… Какой всегда начинался тарарам с ее появлением в Юже – помнишь все эти застолья, перебивающих друг дружку сестер, братьев, с обожанием смотревших на старшую сестру? Так к кому же бросаться со своими вопросами и что выяснять? Дед с бабкой уже умерли. Тетя Наташа?.. Он лишь недавно выяснил, что на самом деле Наталья не теткой приходилась ему, а двоюродной бабушкой: она была младшей – и сильно младшей, с разницей в девятнадцать лет, – сестрой бабы Вали. Вот разве Наталья что-то знает. Но захочет ли рассказать?
Дорога до Южи проста, но утомительна, особенно зимой: электричка до Коврова, оттуда автобус Ковров – Холуй – Южа. Он сидел в электричке, смотрел – и не видел – в залепленном снегом окне – фрагменты забеленных полей, мутные острова черного леса, сизые ростки дымов над трубами, бурые горбыли заборов. И столбы, столбы… вечно убегающие за спину столбы. Он так и не дошел, так и не позвонил Дылде – боялся, голос подведет. Надеялся, кто-то из знакомых, из соседей или школьных подруг донесет до нее весть, у нас эти вести разлетаются быстро. Если бы два дня назад кто-то сказал ему, что, оказавшись в родном городе, в двух шагах от любимой, он не примчится к ней сразу же очертя голову, он бы только усмехнулся: придет же такая мысль! Но оказывается, все, что терзало его последние месяцы разлуки, в одну минуту может скукожиться, отплыть на дальний план, может вообще исчезнуть из мыслей. (Значит, наше так называемое либидо, наши гормоны, подумал он, и все эти подземные толчки неуемного вулкана молодых наших тел не так уж и главенствуют над гибельными событиями жизни?) Сейчас он думать не мог ни о чем, кроме мамы, ее внезапной смерти, ее запоздалого – на краю последнего вздоха – признания; он мог лишь глядеть, не отводя взгляда, в ту пропасть, что перед ним разверзлась, и пропасть сумрачно глядела в него, пялясь чужими глазами. Не мог ни о чем думать, кроме этого… предательства.
Предательства?! – и ужаснулся слову, пришедшему в голову. Кто же тебя предал – родная мать? Да, сказал себе, да! Она предала меня, она скрывала… скрывалась! Она была не той, кем всю жизнь представлялась. У нее, как у шпиона, была легенда. Она и батю предала, с ожесточением думал он. Батя много лет прожил с женщиной, которая… И оборвал себя: «Постой! С чего ты взял, что батя не знал маминой тайны? Что вообще ты знаешь о своих родителях – ты, случайно возникший на излете их затухающей супружеской жизни?»
Трясся в автобусе, колченого преодолевавшем снежную дорогу, и опять – не видел, не видел ничего…
Южа встретила его мерзлой отчужденностью, теми же горбылями вдоль серых домов, теми же кучами грязно-серых облаков над кучами грязного снега. Впрочем, новый снег с утра уже полоскал в воздухе марлевый подол, а к обеду повалил гуще и настойчивей. Черное овальное озеро Вазаль, зимой не замерзавшее из-за теплой воды от фабричной ТЭЦ, сквозь снежную кисею напоминало завешенное зеркало в доме покойника. Он подумал: нет ничего тоскливей зимних пейзажей российской провинции, – и тотчас усмехнулся: ишь, ленинградский житель!
Дорожка от калитки к дому была недавно чищена, хотя уже вновь неудержимо покрывалась слоем невесомого снега. Стах не был здесь года три, с похорон деда Якова, тоже случившихся зимой. Дорожка и тогда была чищена, чтобы не споткнулись, не поскользнулись мужчины, выносившие из дому гроб. Стах как раз и выносил, с дядьями и братьями. Дед Яков умер хорошо: во сне, после баньки, «выбритый и чистенький такой – обмывать не пришлось!» – умильно говорила Наталья и добавляла: «Потому что святым был, настоящим святым!»
Ну-ну… Посмотрим, что скажут мне в доме святого.
Дверь открыл мальчишка, один из младших племянников, – Стах не помнил имени. В последние годы две сестры и двоюродный брат как-то дружно женились и так же дружно понарожали, одна из сестер даже двойню, и Стах, новоиспеченный дядя, как-то мысленно отпустил эту длинную и махристую родственную нить: после смерти стариков оказалось невозможным жить такой же бурной родственной ватагой. Расстояние, заботы… Новая, как сейчас пишут в газетах, реальность.
– Привет, – сказал он, рассматривая вихор на круглой пацаньей голове. – Ты сегодня за старшого?
И тут же из комнат в прихожую прихромала тетка Наталья – в валенках, в шерстяной юбке и толстой вязаной кофте, а поверх – меховая кацавейка; седые волосы распушились – видно, платок только сняла. Значит, выходила, может, дорожку и чистила, хотя возраст-то, ноги-то…
Он повторил:
– Привет, привет вам, деревенские люди…
– Господи! – выкрикнула Наталья. – Сташек!
Подалась встретить-обнять и – застыла, всматриваясь в него с тревогой: Наталья, она всегда приметливой была.
– Какими судь… ты не…
– Мама умерла, – сказал он, не переступая порога. Стоял в открытой двери, за спиной уже густо валил снег, перебеливая двор. У тетки беспомощно открылся рот, она выдавила короткий стон и ладонью закрыла глаза. Стах продолжал стоять, не двигаясь, по-прежнему не переступая порога, внимательно тетку рассматривая. Та тихо плакала, привалившись к стене и мелко вздрагивая седой головой. Прошла длинная минута… Пацан убежал в глубину дома, и там заспорили, зачастили, взвизгнули… Девчачий голос выкрикнул: «Жадина-говядина – соленый огурец!!!»
Он проговорил, из последних сил стараясь держать себя в руках:
– Скончалась некая Софья Граевская. Ты ее, случайно, не знала?
Тетка отняла мокрую ладонь, взглянула прямо в глаза его:
– Это она тебе рассказала? В дом войди. Не стой как чужой.
Он бросил на пол в прихожей рюкзак, стянул полушубок – в доме было натоплено, – повесил его на вешалку, вошел в залу и огляделся. Здесь все оставалось на своих местах. Старый буфет пятидесятых годов, всегда натертый с таким тщанием, что все выпуклости и грани маслянисто поблескивали, соперничая с хрусталем за стеклянными дверцами. Вязаные салфетки лежали на всех поверхностях, даже под телевизором и на телевизоре – кстати, новом, ему неизвестном, – даже под хрустальной пепельницей, хотя в доме, боже упаси, не курили. Стулья, диваны, глубокое кресло деда Якова – все было укрыто, застелено, объято заботой. Все как всегда: ковер влажноват – только со снегу, недавно чистила, ай молодец старуха! На хрустальной люстре уже лет десять не хватает одной подвески – это они с братом Севкой перебрасывались ботинками, за что славно получили от деда по загривкам. Все здесь было родным – и вещи, и запахи. Все пахло детством…
Он присел к столу боком, как незваный гость, и молча ждал, когда тетка вернется из кухни. Да, все здесь оставалось верным укладу: она вернулась минут через пять с чашкой чая и глубокой тарелкой, в которой лежали три пирожка. Вспомнилось бабы-Валино: «Съешь кусочек… с коровий носочек».
– С капустой? – спросил, вдруг ощутив, что страшно голоден – не ел со вчерашнего дня.
– Круглые с яйцом и луком, длинный с кислой капустой, – сказала она. – Расскажи по-человечески, по порядку: что стряслось?.. Как Сонечка умерла?
– Нет, Наташа, – он замотал головой, проглотил кусок и опустил пирожок обратно на тарелку. – Порядка такого не будет. Ты поняла, зачем я приехал?
– Сташек, – ровно проговорила она. – Остынь. Здесь все тебя любят. – И вздохнула. – Ладно. Поскольку Сонечки больше нет… – Голос ее осекся. Она поднялась. – Сиди, я все принесу. – Уже выходя из столовой в соседнюю комнату, с силой произнесла: – И не дури, поешь, чаю выпей – с холода ведь!
Минуты через три вернулась с коричневым конвертом, какие сто лет назад выдавали в сберкассах, положила его на стол и придвинула к племяннику – словно все годы ждала инспекции и держала все наготове: объясняться. Может, и держала – после бабы-Валиной-то смерти; ведь Наталья оказалась старшей над всем этим многолюдным кланом.
– Не думала, что она помнит… – проговорила убитым голосом. – Она была совсем ребенком. Шесть лет, маленькая, запуганная, вся в чирьях… На голове – вшивый домик. Она даже выглядела… недоразвитой.
Он усмехнулся, молча открыл конверт, вытащил оттуда ветхую коричневатую бумажную створу – свидетельство о рождении еще довоенного типа. Граевская София Аркадьевна. Отец – Аркадий Израилевич Граевский. Мать – Дора Ефимовна Граевская. Национальность – та самая.
– Ясненько… Что там еще?
Еще был сложенный вчетверо линованный лист из школьной тетради, где на строчке безукоризненным, каким-то педантичным почерком было вписано: «Ленинград, Жуковского, 15, квартира 8. Умоляю после моей смерти разыскать мою дочь Дору и передать Сонечку матери».
Подпись была размашистая, с тремя упругими завитками – «профессорская», почему-то подумал он, который уже навидался профессорских росчерков.
– Кто это умоляет? – сухо уточнил он, и тетя Наташа, глубоко вздохнув (инспекция: надо отвечать!), торопливо объяснила:
– Бабушка ее… Не помню уж, как звали. Безумная, бесстрашная старуха: Сониного отца до войны арестовали и сразу расстреляли – вроде был он генерал не генерал, но… какая-то военная шишка. Потом и мать, вот эту самую Дору, тоже увели. Тогда старуха, бабушка Сонина… – это что я помню, Сташек, мне ведь тогда тоже было не много лет, двенадцать или тринадцать, – в общем, старуха в ту же ночь, как забрали Дору, собрала узел, схватила внучку и – бежать.
– Куда?
– Да куда-нибудь… Метались с девочкой на поездах и прочих перекладных. По всей стране их несло. Сначала по знакомым, потом она и вовсе стала следы заметать – наверное, спятила… Бежали из города в город, из деревни в деревню… С одного полустанка на другой. Где только не останавливались, – она перед смертью все рассказала. Валя эту историю отлично помнила, а я уж… прости…
Она закусила губу, покачала головой.
– Страшно представить, как зимовали они, где спали, на что жили. Сначала прожили какое-то семейное золотце: пару колечек, цепочку. Потом бабка нанималась на случайные работы – что кому помыть или ребенка посмотреть… А Сонечка всегда с ней, старуха боялась ее куда-то определять – боялась, что отнимут, сдадут в интернат для детей врагов народа; все повторяла: «Замучают! Замучают!..» Старуха явно была уже не в своем уме, знаешь… Волосы как воронье гнездо, глаза шныряют, очки разбиты, ниткой перевязаны – прямо бомж как есть. Всех подозревала, требовала, чтобы дверь всегда была заперта на ключ. Одно время в Курске подрабатывала на предприятии, ей платили сковородками, и она ездила на поездах – продавать их по деревням. Упала на вокзале, сломала руку, но в больницу – отказалась. Из-за Сони. Так и ездила со сломанной рукой, ветку ей кто-то сердобольный к руке привязал… И девчонку за собой всюду волокла… А к нам как попала – в медпункт на вокзале, Валя же там – медсестрой до самой пенсии. Поезд пришел в Южу, и старуха поняла, что заболела не на шутку, дальше ехать не может. У нее, знаешь, руки примерзли к железным поручням. Сели в переполненный поезд, она висела на ступенях, закрывая Соню… ну и когда оторвала руки – кожа осталась на поручнях… Ее привезли к нам, руки – сплошное мясо… Валя ей – ванночки из марганцовки. Ты же знаешь свою бабу Валю…
Да, подумал он, я знаю свою бабу Валю.
– Вот… а девчоночку мы забрали домой – помыть там, вычесать вши… Первый вечер она даже не разговаривала. Сидела в тазике, я ее намыливала, мочалкой терла… и она плакала – от тепла. От блаженства… Валя прямо там, пока она в тазике сидела, клала ей в рот по кусочку хлеба с вареньем, и она жевала, жевала… Не глотала, жаль было глотать. Жевала и плакала… наша Сонечка…
Наталья уже не сдерживалась, сама плакала чуть не в голос. А он сидел, прямой как жердь, смотрел на недоеденный пирожок и тупо чувствовал все то же: колючий сухой репей где-то за грудиной.
Тетка высморкалась, вздохнула.
– Ну, и вот. А бабушку ее – жаль, имени не помню – не удалось вытянуть. Воспаление легких, плюс недоедание, бродячая жизнь, старость. И эти руки страшные…
– А как же она – записку – этими руками? «умоляю»… «моей дочери Доре»… И точный адрес указан… И такой ррросчерк роскошный.
– Записка раньше была! – торопливо объяснила Наталья. – Она ее, видать, с самого начала написала на случай своей смерти. Верила, что дочь вернется. Тогда, знаешь, многие думали, что после войны людей из лагерей станут отпускать, особенно ленинградцев… Такие страдания город прошел в блокаду!
– Но Дору – не отпустили, – утвердительно проговорил Стах, исподлобья внимательно глядя на тетку, изучая, казалось, каждую морщину на ее искреннем, виноватом почему-то лице. – Вы ведь наводили справки.
Она потупилась, глубоко вздохнула, будто решаясь, готовясь рассказать все как есть.
– Ты… должен понять: время было такое, что… – Она решительно тряхнула головой и проговорила с вызовом: – Да. Да! Валентина – бог ее будет судить, – ослушалась! Она привязалась к девочке. Мы все привязались. Девчоночка такая умница оказалась, и покладистая, и помощница… И личико такое, знаешь: «Люби меня!» Ну, и… потом мы через знакомую в ЗАГСе переписали ее на свою фамилию. Стала она Софья Яковлевна Устинова. И все.
Cтах будто не слушал тетку. Слушал что-то внутри себя – тяжело, неприятно обдумывая.
– Вот почему она так умильно крестила меня… – вдруг пробормотал он. – Баба-то Валя, сердечная… Втайне от мамы. И просила меня не говорить никому, а крестик у себя держала, вон там – в верхнем ящике комода, в носовом платочке. – Он вскинул голову, пристально посмотрел на тетку: – Помнишь? Надевала его благоговейно на мою тощую шейку, только мама уедет из Южи.
– Она просто… она боялась Семену навредить! – запальчиво возразила Наташа. – Семен же на такой должности был – начальник станции! В те годы…
– Нет. Она еврейского ребенка крестила, вот в чем заслуга, – задумчиво продолжал он. – Спасение души, так оно, кажется? – и криво усмехнулся одними губами. – Так радовалась, что плакала от счастья. И курица… Помнишь, как ты рубила ей голову, той несчастной курице?
– Она тебя больше всех внуков любила! – крикнула Наташа и сникла, робко пробормотав: – Как ты запомнил все это, боже мой! Ты был таким маленьким.
– Память хорошая, – сухо проговорил он и вновь дернул уголком рта. – Еврейская.
Тетка отмахнулась, будто он чепуху городит, вновь торопливо заговорила, стараясь держать тон – душевный и извиняющийся; Наталья, бедная, подумал он, извиняется не за свою вину.
– …Она так пригрелась в семье, бедняжка, – Наталья всхлипнула. – Представь ее детство: поезда, вши, экзема по всему телу – мы выводили ее полгода! бог знает, где они с бабушкой ночевали-зимовали… в каких сараях, ангарах… Когда и куда их добрые люди пускали помыться? А тут она оказалась в семье, в душевности, в сытости… в чистоте! И не одна, а среди детишек – сестренок и братьев. Она всей душой своей заледенелой к нам подалась… она… Ты просто не понимаешь! – выкрикнула Наталья. – Ты того времени не знал! Может, баба Валя сердцем чуяла, что внутри себя Сонечка и не хотела помнить правды, боялась опять куда-то угодить, где холод и бродяжничество. Боялась – назад, в темноту, в грязь, в поезда! А если б старуха померла на каком-то вокзале – ты можешь представить, что случилось бы с девочкой?! С твоей мамой?!
– Понятно! – оборвал Стах. – Вы определили ей правильные детские воспоминания. Позаботились… – Он забрал коричневый конверт, прошел в прихожую, поднял с пола и закинул рюкзак на плечо: – А ты понимаешь, Наталья, что вы ее просто… украли?
– Мы ее спасли! – выкрикнула она.
– Спасли и украли. Прикарманили девчонку. Спрятали в семье, за чужой фамилией. При живой-то матери…
– Ее мать сидела в лагере, никто не знал – жива она или нет!
– И никто так и не узнал…
– Ты… жестокий! – отозвалась тетка. Она плакала, уже не таясь, отирая слезы обеими ладонями. Он стоял у двери как чужой – рюкзак на плече; смотрел на тетку, на свое оставленное здесь счастливое летнее детство.
– Нет, – ответил устало. – Я – обобранный. Со всех сторон обобранный.
Повернулся и молча вышел в снежную морочь.
Эта ночь в родном доме, где впервые в жизни он остался один, бесконечная эта ночь тянулась, как запряженная в тяжелый воз памяти.
Он всюду включил свет и ходил из комнаты в комнату, застревая в каких-то уголках, задумываясь перед знакомыми предметами… Прилег на неубранную мамину кровать, полежал, мысленно пытаясь представить последние ее перед ударом минуты. Здесь. Вот здесь лежала… почувствовала приближение чего-то страшного, может, еще не понимая… Поднялась, прошла несколько шагов… даже дверь успела открыть. Зашаталась и сползла на пол… А ведь он даже не знал, принимала ли она таблетки от давления. Будущий врач! Ни разу не поинтересовался – как ты, мама, себя чувствуешь. Просто она всегда была молода, всегда далека от… всех этих физических немощей. Он знать не знал, что мама состарилась. Ему никто не доложил. Он и не желал этого знать.
– Ма-а-ама… – позвал шепотом в тишине комнаты. – Ма-а-ам!
Не в силах заснуть, часа два разбирал барахло в кладовке, в холодной прихожей, надеясь найти еще какие-то бумаги, следы, незнакомые вещи в пошарпанной шкатулке, – что-нибудь, что могло содержать подробности маминого происхождения, ее семьи… Да он и сам не знал, что ищет. Зато обнаружил множество разных предметов, в которых память мгновенно воскресила его детство и даже то время, родительское и Светланино, которое уже пребывало только в вещах: детскую серебряную ложку с эмалированным коричневым медведем на витой рукоятке; сахарницу с надбитой ручкой и бархатно-бордовой розой на боку – понятно, что мама не могла с ней расстаться: она обожала насыщенные цвета. Половник с вылезающим на потертостях сквозь тонкий слой посеребрения желтым металлом (вспомнилось: мама называла это «фраже»); железную коробочку с иголками для патефона, множество аптечных пузырьков темного стекла с рецептом, прикрепленным резинкой… В глубине широкой полки еще батиной рукой была выстроена пирамида из кусков старого хозяйственного мыла, бог знает сколько лет невостребованного.
Еще обнаружилась цветастая тряпичная «баба на чайник» с торчащими ушками платка надо лбом, в очках и с вязаньем, – в детстве это казалось очень остроумным. Бог с ним, это старье занимало не так уж много места; вот пусть и лежит, пока железнодорожное начальство не велит освободить дом. А там посмотрим.
У него рука не поднималась выкинуть старые пожелтелые бумаги: кушать не просит, говорила его южская баба Валя… счастливо избежавшая сегодня разборки с любимым внуком.
Баба Валя, укравшая у него его настоящую мать.
«Господи, что ты городишь?! Какая тебе разница, как ее звали – женщину, которая тебя родила, которая выплетала на твоей детской спине считалочку «рельсы-шпалы», которая учила тебя на кухне «грамотно» танцевать твист, вкручивая в пол пятки, отклячивая попу и шуруя локтями, как поршнями?!»
А ночь, невероятной протяженности морозная ночь, все длилась. Судя по мягкому шороху за окнами, с которым валились на землю снежные пласты с деревьев, снег зарядил надолго… Утром Стах должен снять с поезда сестру Светлану, и тогда уже не посидишь в чуткой тишине, перебирая памятливыми пальцами любимые с детства предметы. Закрутится похоронная тягота, оформление бумаг, поиски транспорта, гроб, венки и прочее, прочее – тошнотворное… Мама все это ненавидела. Главное, надо пережить все эти поминальные речи, приметы-обряды и соседские слезы.
(Поселковое кладбище находилось недалеко от станции, за ткацкой фабрикой. Поминки можно было устроить и в станционной столовой. Вот так, мама. Не Новодевичье уж, прости; даже не Востряковское. Где жизнь прожила… Где прожила ты не свою жизнь под не своим именем, там и будешь лежать – неподалеку от дому… На краю елового леса.)
Меж тем освещенные комнаты дома были такими уютными, такими привычно родными, привычно – мамиными… Он не стал занавешивать зеркал, знал, что мама терпеть не может этого слепого обряда, и сейчас ее трюмо с овальным зеркалом трогало его до слез: на ребристой раме рядком, как птички на ветке, сидели три ее любимые заколки: черепаховая, подарок бати; резная деревянная с синими стеклышками (привез из туристической поездки в Прагу мамин младший брат) и серебряная длиннозубая, что так победно, на испанский манер сидела в ее густых волосах, в последние годы перекликаясь с яркой сединой.
Здесь все было насыщено маминым запахом, легкой ландышевой отдушкой ее любимых простеньких духов. И – классика подсознания! – чудилось, что мама отлучилась на репетицию в Народный театр фабрики Паркоммуны (она годами играла там «характерные» роли в пьесах Островского и Горького) и сейчас вернется, откроет ключом входную дверь или постучит. Зная, что Сташек засел за уроки или валяется-читает, она оставляла тяжелую связку ключей дома и тогда, вернувшись, отбивала костяшками пальцев такой виртуозный степ, что сын порой даже медлил в прихожей, не торопился открывать, с улыбкой слушая, чем она завершит дробный пассаж.
Жуковского, пятнадцать
И все же по возвращении в Питер недели три еще, мысленно твердя «Жуковского, пятнадцать», Стах не решался туда нагрянуть. Его родная бабушка Дора вполне могла жить себе поживать; говорят же, что у людей, прошедших лагеря, крепкая закваска. Ей – так он прикинул – могло быть за восемьдесят. И вполне вероятно, что мозги у нее на месте. Он по «скорой» навидался такого старичья: с высоким давлением, чуть ли не в диабетической коме, одной ногой в могиле… они командовали с носилок – как ловчее вдвигать их в машину.
В общем, думал, крутил так и сяк… выстраивал диалог: что он скажет, что, предположительно, ответит она. Интересно, думал, обнимут ли они друг друга? Пожалуй, трусил. Да что там: сильно бздел, ощущая внутреннюю дрожь при одной лишь мысли о встрече: с одной стороны – жгучее желание обрести настоящее-кровное, родная бабушка все же, не хухры-мухры. С другой стороны…
Другая сторона всяко-разно торчала из всех его доводов. С чего ты взял, бесстыжая твоя рожа, спрашивала эта другая сторона, что баба Валя, сотни раз подтиравшая твою детскую жопку, – тебе не родная? Или яснее ясного вдруг представлял: если Дора жива и в своем уме, если она еще человек… то, как ни крути, он несет ей весть о смерти дочери, и никуда от этого не деться, и для старухи это – не новогодний подарок.
Но желание узнать, ощутить… заглянуть в другую пьесу… Выцыганить из жизни второй шанс…
Да чем тебе первый-то не годится? – тут же спрашивал себя с издевкой и не знал, что на это сказать. А чувствовал вот что: стрелка его внутреннего компаса сбилась и мечется-дрожит. Не проходило дня… да что там – часа не проходило! – чтобы его мысли снова и снова не возвращались к трагедии погибших, посаженных, измордованных и загубленных неизвестных родственников; кровных, понимаешь ли, родственников!.. Вообще, это новое, обрушившееся на него чувство буквально сводило с ума. Ночами он лежал, прислушиваясь к току собственной крови, и ему казалось, что это уже другая кровь, что он превращается в какого-нибудь Вадим Вадимыча или даже в Вэлвеле и отныне судьба его – приметывать пальто и платья, и отбегать, и пританцовывать… А даже если и не приметывать! Все равно: пританцовывать.
Хотел ли он этого? Готов ли был преобразиться в иное существо – а он точно знал: хочешь не хочешь, придется преобразиться. Так кто он – Бугров? Бугеро-Бугерини? Граевский? Е-мое, кто еще свалится на единственную привычно личную его голову?!
Наконец в воскресенье отговорился от дежурства на «скорой», отложил конспекты, с утра побрился, натянул нарядный свитер, брюки, самолично отглаженные на общежитской кухне… За последние месяцы он прикупил кой-чего из шмоток, а Дылде купил настоящую дамскую сумочку из красного кожзаменителя с псевдозолотым замочком. (Когда выбирал, подумал: опять – цыганское золото.)
Короче, собрался и пошел.
Дом оказался старопетербургским, облезло-монументальным, желто-песочного цвета… – наш славный старый дом. В парадную вели несколько ступеней вниз, истертых до такого состояния, словно пару веков назад они были сотворены из остывающей и не вполне застывшей лавы, впоследствии волнисто закаменевшей и в непогоду – скользкой. Стах вошел и чуть не растянулся…
Зачаточный лифт – ласточкино гнездо – натруженно сновал вверх-вниз. Складные хлипкие двери-шторки стягивались руками, как полы старенького пальто.
Он ошибся и вышел на третьем этаже. Бегом взмыл по ступеням до нужной двери, пробежал глазами по фамилиям-звонкам, и как толкнули его: «Д. Граевская». Нажал… опять нажал… Выждал пару секунд, притоптывая на коврике, и вновь погрузил палец в серую кнопку. Звонок, мать его за ногу!!! – не работал. Он стал нажимать все кнопки подряд, матерясь сквозь зубы.
Наконец – шагов не расслышал – замки стали крякать, цепочки шевелиться, дверь приотворилась. Выглянула бледная остроносая старуха в буреньком фланелевом халате, ноги в теплых тапках, на голове пучок волос заколот частоколом шпилек. Он жадно обежал взглядом это лицо – неприязненно-равнодушное, успел ужаснуться: неужели – моя? – отбросить это, понестись в мыслях дальше…
– Кого вам? – спросила она.
– Мне… я… я хотел бы увидеть Дору… – выдохнул Стах.
– Дору? – подозрительно щурясь, переспросила старуха и обернулась в глубь квартиры, глядя почему-то на пол.
– Где-то она тут ползала… Подождите… – И пошла вдаль, мимо дверей, под каждой из которых лежал свой коврик или тряпка, тягуче выкрикивая: – Муса-а! Здесь пришли Дору смотреть.
Жива, слава богу, – мелькнуло, – пусть инвалид, пусть на коляске, пусть ползает…
– Из кружка? – послышался устрашающий, какой-то вулканический рык: «иссс крррушшшка?!»
– Вроде нет, – отвечала старуха. – Посторонний какой-то парень.
Третья справа дверь отворилась, оттуда выскочил краб: полусогнутый, сутулый, на кривых ногах, с длинной шеей – мощный (даже в слабом желтом свете коридорной лампочки видно – мощный!) старик. Когда он приблизился, Стах увидел нечто поразительное: кожа его дубленого, иссеченного морщинами лица была как шкура слона – такого же темно-серого цвета. Но голые руки (краб был в майке) пузырились незаурядными мышцами, сплошь покрытыми татуировкой. Стах, уже насмотревшийся в «скорой» самых разных персонажей и живописнейших алкашей, все-таки был изумлен столь штучным типом. В груди у старика перекатывалась, дребезжала и рокотала мокрота: старый курильщик.
– Ну?! – спросил он, умудрившись и это коротенькое гладкое междометие пророкотать.
– Здравствуйте, Муса… э-э-э… – вежливо проговорил Стах (сразу просек, что расписной старичина уважает воспитанных). – Мне бы Дору повидать.
В отличие от соседки, старик не удивился и, видимо, не заподозрил в желании «постороннего парня» ничего крамольного.
– Пойдем, – он мотнул головой в сторону двери. Стах двинулся за ним, с невероятной скоростью перебирая варианты и картины предстоящей ему встречи с бабушкой. С родной бабушкой. Родной. Что это значит?
Самой родной была покойная баба Валя: он всегда помнил тепло ее пухлой ладони на своей макушке, и как она купала его, маленького, осторожно перекрывая ладонью его ноги, когда подливала в тазик из чайника горячую струю, и как потом, голого, нежно промокала чистой простыней, увещевая:
– Не рыпайся! Красиво стой… А вот, жопка еще мокрая… а крантик наш маленький просушить?..
Насчет крови там, наследственности-генов… он все понимал – умом; а кожа, тело, сердце тосковало по мягким рукам бабы Вали. Так что же сейчас?..
За те несколько мгновений, пока шел по коридору, упершись взглядом в застиранную, колыхавшуюся на спине старика дырчатую майку, он вспомнил разговор с сестрой Светланой наутро после маминых похорон, – когда, сильно волнуясь, вывалил ей все про нашу семейную тайну. Про вот что, оказывается… мама наша, выходит… Вспомнил непроницаемое лицо сестры и то, как на его вопрос – что, мол, со всем этим делать? – она ответила:
– Забыть, и как можно скорее.
– Почему? – спросил он озадаченно.
– Потому, – дернулась она, – что именно Виталику, с его допуском, эти торжественные преображения совершенно ни к чему. И Ксанке с Антоном это на фиг не сдалось, они в Израиль не собираются. Так что ты не фанфарь с этим, ага? Тоже мне – аристократические предки!
Он помолчал, выжидая, что еще скажет единоутробная сестрица, какую весть донесет к нему эта на редкость удаленная родственная связь. Задумчиво наблюдал, как она складывает посуду в раковину – высокая, сутуловатая, слегка лопоухая, когда закладывает за уши тощие пряди, и в общем некрасивая – в батю. Почти не слушал, как она рассуждает, упирая на секретность допуска мужа, на интересы детей: пятнадцатилетняя дочь наметила поступать в МГИМО, двенадцатилетний сын мечтал о военно-морской карьере.
Он подумал вдруг: как неразумно все же распорядилась природа в их случае: отчего бы не выдать девочке мамины васильковые глаза, мамины изобильные кудри… На черта ему, парню, идиотская роскошь этих зарослей на башке – все равно всю жизнь стричься под машинку.
Он вздохнул и сказал:
– Ну… у меня-то секретов поменьше. Так что извини. Мне бы хотелось разобраться: откуда, собственно, я взялся и частью чего являюсь.
…Перед дверью старик посторонился, пропуская его вперед. Стах хватанул губами затхлого коридорного воздуху и вошел.
Комната оказалась большой, свободной, в два окна, с тремя или четырьмя предметами мебели: кровать у стенки, стол, нечто вроде комода и пара стульев – и потому просматривалась насквозь и по всем углам. Она была пустой. В смысле – без единого живого существа.
Стах недоуменно обернулся:
– А… где?
– Да вон же, – кивнул ворсистым седым подбородком Муса куда-то в угол, где под стулом стоял небольшой перевернутый тазик.
– До-ора… До-рочка, лапонька моя! – ласково прорычал он. – К тебе пришли, мое солнце…
Из бурого тазика выдвинулись четыре чешуйчатых подставки, высунулась змеиная башка, покрытая седоватой коркой, и все сооружение медленно двинулось из-под стула с жестяным цокотом когтистых лап.
Ну что, пронеслось в уме, рожу ему раскроить? Отзвездить так, чтоб неповадно было над людьми подшучивать?.. За месяцы работы в «скорой» ему пришлось научиться усмирять разных алкашей и окровавленных хулиганов, которые, несмотря на увечья, не давались в руки врачей. (Собственно, его обязанностью на «скорой» было таскать за врачом сумку с лекарствами, делать уколы и ругаться с родственниками больных, бывало, что и морды бить – родственникам, – смотря по тому, в каком состоянии они вызывали бригаду и в каком состоянии оказался пострадавший.)
– Это Дора? – спросил Стах необычайно кротко, как начинал обычно разбег к дальнейшему мордобою.
– До-ора, Доронька… – ласково пел-рокотал старикан, склоняясь к огромной черепашине и указательным пальцем поглаживая омерзительную древнюю змеиную голову с полузакрытыми пленчатыми глазами. Черепаху, кажется, действительно звали Дорой. Но не ее же, черт побери, имя было прописано под дверным звонком!
– Я, к сожалению, ищу другую Дору, – сдержанно произнес Стах. – Женщину. Старую женщину. Дору Граевскую.
Старик резко выпрямился.
– А на что она тебе? – сухо поинтересовался он.
Вновь захотелось измордовать этого типа, заставить говорить по-человечески, отвечать на вопросы, предъявить настоящую Дору Граевскую, которую, судя по реакции, он отлично знает. Из последних сил сдерживаясь, Стах проговорил:
– Послушайте, Муса… э-э-э… уважаемый. Если вы знаете, как мне найти Дору Граевскую, то скажите, пожалуйста, пока я такой вежливый. Я не всегда вежливый. Но вы пожилой человек, и мне не хотелось бы… э-э-э… конфликта. Дело в том, что я ее внук.
Вместо ответа старик довольно жестко взял Стаха за плечо, потянул к окну и молча всмотрелся в его лицо. Помолчал…
— Такого не может быть, ваши вещи никому не нужны,— заверила его Даша и добавила, улыбаясь: — Я так рада, что вы приехали...
— Мы тоже,— устало ответил ей Плахов, который с трудом сдерживался, чтоб не зевнуть. Несмотря на двенадцатичасовой сон в самолете, путешественникам очень хотелось спать: африканское тепло и океанский воздух сделали свое дело.
— Я когда вчера вас не встретила,— продолжала щебетать Даша,— думала, меня удар хватит. Ведь вы моя первая группа.
— С почином,— поздравил ее Плахов.
— Спасибо. А потом в руки себя взяла и стала в Лондон звонить. Там сказали: самолет из Питера опоздал, и вы пересесть не успели.
— Да, пришлось сутки в Хитроу... валандаться,—согласился Игорь.
— Все бока отлежали, там лавки жесткие,— поддержал друга Вася,— и духота. Пришлось пивом спасаться.
— Бедные! Но это уже позади.— Даша повернулась к микроавтобусу и сделала приглашающий жест: — Садитесь, у нас обширная программа. Надо все успеть.
— Как-то неуютно без сумок.— Вася щурился от яркого света.— У нас там таблетки от малярии, спрей от комаров...
— Кейптаун — не малярийная зона,— немного обиженно заявила Даша, открывая дверь машины, —Ладно, Вась, поехали;— Плахов подтолкнул приятеля, и сыщики, держа под мышками свернутые куртки, залезли в салон автобуса, где вовсю работал кондиционер.
Водитель по имени Клаус оценил мрачные небритые физиономии русских туристов и приветственно улыбнулся: милости просим.
Даша напористо взялась за свое дело. Опера, выпучив слипающиеся глаза, некоторое время слушали ее щебетание, но потом оно растворилось в мерном покачивании автомобиля, ласковом холоде кондиционера и легком гудении двигателя.
Вася рухнул на плечо Игоря и закрыл глаза. Сквозь сон он слышал слова Даши, смысл которых до него не доходил.
— ...Так было положено начало Капской колонии, а из поселения, созданного голландцами у подножия Столовой горы, вырос впоследствии один из крупнейших городов и портов Африки — Кейптаун. Голландские переселенцы — буры, или африканеры. Бур —в переводе значит «крестьянин».— Даша повернулась к своим подопечным и увидела, что они подремывают. Она понизила голос и обиженно спросила: — Вам неинтересно?
— Очень! — встрепенулся Игорь, локтем отодвинул от себя напарника, привел тело в вертикальное положение и стал с напускным интересом озираться по сторонам.
Рогов тоже открыл глаза и посмотрел в окно. Микроавтобус проезжал мимо обширного грязного района, застроенного непрезентабельными деревянными домиками-коробками.
— Жилища первых переселенцев? — кивнул на коробки Вася.
— Нет, это негритянские сквоты. Современные. Но есть и более цивильные. Правда, не так много.
— Могли бы и новые построить,— заметил Рогов.— Наши «хрущевки» и то лучше.
— К сожалению, бедности и преступности еще хватает,— вздохнула девушка.— Последствия бархатной революции.
— У нас тоже хватает,— сквозь зевок пожаловался Вася,— и без революции.
— Зато флора и фауна здесь просто замечательные.— Лицо Даши снова озарилось радостной улыбкой.— Вы сами увидите...
— А это что? — Игорь показал на огромные разлапистые деревья, растущие вдоль дороги.
— Эвкалипты. Здесь их много.
Вася полюбовался экзотической растительностью, что-то прикинул в уме и наклонился к уху Игоря:
— Надо будет веников наломать. Для мужиков. Жора заценит, он большой любитель попариться...
Плахов согласно кивнул напарнику и задал экскурсоводу очередной вопрос. В конце концов, они приехали сюда по делу, а дело, как известно, в долгий ящик откладывать не следует. Игорь решил начать «сбор информации» прямо сейчас.
— Даша, а вы давно здесь живете?
— Уже четвертый год. У меня тут муж в командировке, вертолетчик из омского авиаотряда.
— Военный советник?
— Нет, что вы,— улыбнулась Даша.— Они здесь пожары тушат, строительные грузы перевозят... В зависимости от того, кто наймет. А вы чем занимаетесь?
Вася уже было открыл рот, но Плахов вовремя остановил его резким тычком локтя под ребра.
— Мы бизнесмены,— соврал на всякий случай Игорь.— Из Питера. Вот решили приехать, посмотреть ваши места...
— Чудесно. Я была в Ленинграде два раза — прекрасный город. А в Омске я модельером работала и вот теперь сюда гидом устроилась. Знали бы вы, чего мне это... — Девушка вдруг спохватилась и, сделав серьезное лицо, заговорила менторским тоном: — Итак, буры, в переводе с африкаанса — крестьяне...
Сладкая дремота снова подкралась к «бизнесменам из Питера».
Автобус мягко затормозил, опера открыли глаза и осмотрелись. Машина остановилась у центрального входа в отель «Парк Инн», знакомый операм по фотографии.
— Площадь Грин Маркетт Инн — одна из самых красивых в Кейптауне,— пояснила Даша, повернувшись к своим подопечным,— А это ваш отель.
— И что теперь? — сонно поинтересовался Плахов.
— Я думаю, двух часов на отдых и размещение вам будет вполне достаточно,— Даша посмотрела на часы,— иначе можем не успеть.
— Куда не успеть? — встрепенулся Вася.
— На Столовую гору, а после — в Ватерфрант — туристическую зону...
— Зачем в столовую? — не понял Вася.— Мы и в гостинице перекусим. И на зону нам не надо. Зоны мы видели.