– Так придумай! Приезжайте ко мне в Нью-Йорк, поживите тут хотя бы какое-то время. У меня есть друзья в совете Школы Дальтона, попробуем устроить туда Бейли до конца учебного года.

Я закрываю глаза. Почему я опять разговариваю с Джейком? Почему мне помогает именно он? Когда мы разорвали отношения, Джейк заявил, что я всегда держалась с ним отчужденно. Спорить я не стала – просто не могла. Я и в самом деле держалась отчужденно; с Джейком мне чего-то не хватало. Того самого, что я нашла в Оуэне. Но если Джейк прав насчет Оуэна, то между нами ничего и не было…

– Разумно. Спасибо за предложение.

– Но ты его не примешь?

– Из твоих слов следует, что мы попали в этот переплет из-за побега Оуэна, – говорю я. – Я не могу тоже сбежать, пока не доберусь до сути.

– Ханна, сейчас ты должна думать только о Бейли!

Я открываю дверь и заглядываю в номер. Бейли спит в кровати. Она свернулась в позу эмбриона, лиловые волосы разметались по подушке. Я притворяю дверь, отступаю в коридор.

– Я и думаю лишь о ней, Джейк.

– Вовсе нет, иначе зачем разыскивать единственного человека, от которого ей стоит держаться подальше?!

– Джейк, он ее отец!

– Видимо, он об этом забыл!

Я ничего не отвечаю. Смотрю на стеклянные стены и на атриум внизу. В баре отеля отдыхают участники конференции с бейджиками на груди, из ресторана выходят влюбленные парочки, уставшие родители несут спящих детей и мешок с конструктором «Лего», которого хватит на целый магазин игрушек. Издалека все они выглядят счастливыми, хотя знать наверняка нельзя. На миг мне хочется стать кем-то из них, а не женщиной, которая прячется в коридоре отеля на восьмом этаже и пытается осознать, что ее брак, ее жизнь – сплошная ложь.

Во мне закипает гнев. С тех пор как мама меня бросила, я гордилась своей наблюдательностью, умением подмечать в поведении человека мельчайшие подробности. Если бы у меня спросили три дня назад, я сказала бы, что знаю об Оуэне все. По крайней мере все самое важное. Теперь я не знаю ничего и пытаюсь выяснить хотя бы основные моменты его биографии.

– Послушай, – говорит Джейк, – я пытаюсь сказать, что у тебя есть куда пойти. Я готов принять вас обеих. Тебя это ни к чему не обязывает, но если решишь отказаться, то придумай другой план.

– Откуда мне знать, что делать в такой ситуации, Джейк? Как можно было вообще в нее угодить?

– Спроси у себя сама.

– Не слишком конструктивное замечание, Джейк.

– Ханна, приезжай в Нью-Йорк. Ничего более конструктивного предложить не могу.

Восемь месяцев назад

– На это я не подписывалась! – заявила Бейли.

Мы стояли возле блошиного рынка в Беркли. Оуэн с Бейли в кои-то веки столкнулись лбами: он хотел зайти, Бейли хотела домой.

– Еще как подписывалась, – возразил Оуэн, – когда согласилась поехать в Сан-Франциско. Так что смирись!

– Я согласилась на димсам, – напомнила она.

– И димсам был вкусный, правда? А еще я отдал тебе свой последний пирожок со свининой. Кстати, Ханна тоже. Итого целых два пирожка.

– К чему ты клонишь?

– Как насчет того, чтобы поддержать компанию и зайти с нами на полчасика?

Бейли развернулась и вошла в ворота, держась впереди футах в десяти, чтобы никто не подумал, что мы вместе.

Переговоры с отцом закончились, как и празднование моего дня рождения. Оуэн с извиняющимся видом пожал плечами.

– Добро пожаловать в клуб «Кому за сорок».

– Ну что ты, мне совсем не сорок! – воскликнула я. – Мне двадцать один.

– Ах да, конечно! – улыбнулся он. – Значит, у меня есть еще девятнадцать шансов все исправить.

Я взяла его за руку, и мы сплели пальцы.

– Давай уедем, – предложила я. – Наш праздничный завтрак, переходящий в обед, вполне удался. Если Бейли хочет домой…

– Потерпит.

– Оуэн, я хочу сказать, что это не так уж важно…

– Еще как важно! Пусть возьмет себя в руки и прогуляется с нами по блошиному рынку. За полчаса не заскучает.

Он поцеловал меня, и мы пошли искать Бейли. Возле центрального входа Оуэна внезапно окликнул какой-то толстяк.

– Ба, вот это встреча!

Толстяк был в бейсбольной кепке и футболке в тон, растянутой на большом животе. В руках он держал желтый бархатный абажур с болтающимся ценником.

Он бросился обнимать Оуэна и нечаянно стукнул его по спине абажуром.

– Поверить не могу! – воскликнул незнакомец. – Сколько лет, сколько зим?

Оуэн отстранился, стараясь не помять абажур.

– Двадцать лет? Двадцать пять? Почему же наш король выпускного бала пропускает ежегодные встречи одноклассников?

– Прости, приятель, ты обознался, – сказал Оуэн. – Я не был королем ни на одном мероприятии, спроси у моей жены.

Оуэн указал на меня, и незнакомец расплылся в улыбке.

– Рад познакомиться! Я – Уэйлон.

– Ханна, – представилась я.

Он снова повернулся к Оуэну.

– Погоди-ка! Хочешь сказать, ты не учился в «Рузвельте»? Класс девяносто четвертого года выпуска?

– Нет, я ходил в «Ньютон» в Массачусетсе, – ответил Оуэн. – С годом ты угадал.

– Чувак, ты – точная копия парня, с которым я учился в школе! Ну, прическа, конечно, другая, да и мышц меньше стало. Без обид! Я тогда тоже тот еще крепыш был.

Оуэн пожал плечами.

– Как и все мы в юности.

– Точная копия! – Уэйлон покачал головой. – Может, оно и к лучшему, что ты – не он. Тот парень был полным придурком.

Оуэн рассмеялся.

– Не бери в голову!

– Ты тоже, – сказал Уэйлон и двинулся в сторону парковки. Вдруг он обернулся. – Из твоей родни никто не учился в школе имени Рузвельта в Техасе? Ну, двоюродный или троюродный брат, к примеру?

Оуэн вежливо улыбнулся.

– Прости, приятель, – проговорил он. – Жаль тебя разочаровывать.

Извините, мы открыты

В голове крутятся слова Джейка. Оуэна Майклза не существует. Оуэн – не Оуэн. Он обманул меня в самых важных подробностях своей жизни. Он обманул свою дочь. Как такое вообще возможно? Совершенно немыслимо! Я действительно его знала; несмотря на доказательства обратного, я все еще в это верю. И моя вера в него и в нас делает меня либо верной женой, либо полной дурой.

Два года и четыре месяца назад в мою мастерскую в Нью-Йорке зашел мужчина в пиджаке и кедах «Конверс». В тот же вечер по дороге в театр он завел меня в испанский ресторанчик на Десятой авеню и рассказал историю своей жизни. Она началась в Ньютоне, штат Массачусетс, и включала четыре года в средней школе Ньютона, потом еще четыре в Принстонском университете, переезд в Сиэтл, штат Вашингтон, со своей возлюбленной, затем переезд в Сосалито с дочерью. До меня Оуэн сменил две работы, получил две степени, женился и овдовел. Жена погибла в автомобильной аварии, и он едва мог говорить об этом даже десять лет спустя. И еще у него есть дочь – свет всей его жизни, – своенравная, бесподобная Бейли. Они переехали в городок в Северной Калифорнии, потому что она ткнула пальцем в карту и сказала: «Давай попробуем пожить здесь». И отец согласился.

Его дочь думает, что так оно и было. Бейли провела большую часть жизни в Сосалито, штат Калифорния, в плавучем доме с отцом, который не пропустил ни одной ее футбольной игры, ни одной школьной пьесы. По воскресеньям они обедали в ресторане, каждую неделю ходили в кино. Частые прогулки по музеям Сан-Франциско, барбекю с соседями. Воспоминания о жизни до Сосалито у Бейли обрывочные: фокусник на день рождения, поход в цирк, где она расплакалась при виде клоуна, свадьба в Остине, штат Техас. Бейли заполняла пробелы в памяти тем, что рассказывал ей отец. Разве не так делают все? Мы полагаемся на слова тех, кто нас любит.

Если близкие нам лгут, то кто же тогда мы? И кто они? Человек, которого ты вроде бы знала, твой самый любимый человек, исчезнет словно мираж, если ты не убедишь себя, что главное никуда не делось, что его любовь – правда. Ведь если все было ложью, то как с этим жить? Как сложить в картинку обрывки воспоминаний, чтобы он не исчез окончательно? Ведь тогда и его дочь будет чувствовать себя так, словно вот-вот исчезнет…





Вскоре после полуночи Бейли просыпается, трет глаза, обводит комнату мутным взглядом и видит меня.

Я сижу в потрепанном гостиничном кресле, наблюдая за ней.

– Я спала? – спрашивает девочка.

– Да.

– Сколько сейчас времени?

– Уже поздно. Постарайся снова уснуть.

Она садится.

– Под твоим взглядом, наверное, уснешь…

– Бейли, ты когда-нибудь бывала в доме, где вырос твой отец? – спрашиваю я. – Он возил тебя в Бостон?

Она смотрит на меня с недоумением.

– Туда, где он вырос?

Я киваю.

– Нет. Он не брал меня в Бостон, да и сам не ездил.

– И ты никогда не видела своих дедушку с бабушкой? – продолжаю я. – Ты у них не гостила?

– Они умерли до моего рождения, – отвечает Бейли. – Ты и сама знаешь.

Кто поможет ей заполнить эти пробелы?

– Есть хочешь? – интересуюсь я. – К ужину ты едва притронулась. Лично я умираю с голоду!

– Почему? Ты съела и мою порцию, и свою.

– Просто одевайся, ладно?

Бейли смотрит на гостиничные радиочасы.

– Сейчас полночь.

Я надеваю свитер и бросаю ей на колени толстовку. Девочка молча напяливает кофту через голову и высвобождает лиловые волосы.

– Тогда можно мне пиво? – спрашивает она.

– Ни в коем случае!

– А мое поддельное удостоверение личности…

– Давай уже одевайся!





Кафе «Магнолия» – заведение круглосуточное, поэтому совершенно неудивительно, что тут до сих пор полно народу и играет музыка, хотя времени уже без четверти час.

Мы берем два больших кофе и заказываем имбирные блинчики. Бейли вроде бы нравится сладкая, приправленная специями, политая маслом и посыпанная кокосовым сахаром выпечка. Глядя, как она уплетает ее за обе щеки, я чувствую, что наконец сделала для девочки хоть что-то хорошее.

Мы сидим возле двери, над головой мигает красная неоновая надпись: «Извините, мы открыты». Я щурюсь и пытаюсь найти нужные слова, чтобы сообщить Бейли то, что сказал мне Джейк.

– Похоже, твой отец не всегда носил имя Оуэн Майклз…

Бейли поднимает взгляд.

– Ты о чем?!

Спокойно, без лишних церемоний я ввожу ее в курс дела. Я рассказываю Бейли, что имя – не единственное, что изменил ее отец. Историю своей жизни он тоже значительно подкорректировал. Он не вырос в Массачусетсе, не учился в Принстоне и не переезжал в Сиэтл в возрасте двадцати двух лет. По крайней мере этому нет никаких подтверждений.

– Кто тебе сказал?

– Друг из Нью-Йорка. Он сотрудничает с детективом, который занимается подобными делами. Детектив считает, что незадолго до переезда в Сосалито твой отец сменил личность.

Бейли смотрит на тарелку с недоумением. Похоже, услышанное у нее в голове не укладывается.

– Зачем ему это надо? – спрашивает она, не поднимая глаз.

– Думаю, он пытался тебя защитить, Бейли.

– От чего именно? От того, что натворил? Знаешь, папа часто повторял, что от себя не убежать.

– Точно мы не знаем.

– Ну да, конечно. Точно мы знаем одно: он мне солгал!

Бейли меняется в лице. У нее отняли самые главные подробности ее жизни! Даже если отец поступил так, потому что у него не было выбора, ей придется решать, можно простить такое или нет. Впрочем, как и мне.

– Мне тоже, – говорю я, и Бейли поднимает взгляд. – Я просто хочу сказать, что мне он тоже солгал.

Девочка склоняет голову набок, пытаясь понять, верить мне или нет. Почему она вообще должна кому-то верить? Сейчас самое важное – убедить Бейли, что мне она может доверять, что я ее не предала. У меня такое чувство, будто от этого зависит все.

Внезапно до меня доходит, почему я никак не могла наладить с ней отношения. Я думала, если буду милой и приветливой, то Бейли поймет: на меня можно рассчитывать. Однако так это не работает. Именно в те моменты, когда не хватает сил ни на приветливость, ни на лишние старания, ты просто делаешь то, что должен, и тогда рождается доверие.

Поэтому я собираюсь сделать для нее то, что когда-то сделал для меня дедушка. Я приложу все усилия, чтобы Бейли поняла: со мной она в безопасности.

– Значит, это касается не только его? – спрашивает девочка. – Если он все поменял, то я – тоже не я? Мое имя и все остальное…

– Да, – отвечаю я. – Если Джейк прав, то тебя тоже звали иначе.

– Все остальные подробности моей жизни тоже другие? – Она умолкает. – К примеру, день рождения?

В ее голосе звучит такая боль, что у меня сжимается сердце.

– Значит, мой день рождения – не настоящий? – спрашивает Бейли.

– Наверное, нет.

Она отводит взгляд.

– Уж такие вещи человек вроде бы должен о себе знать…

Я сдерживаю слезы, вцепившись в столик посреди веселого кафе – на стенах картины, повсюду яркие цвета, совершенно несовместимые с нашими чувствами. Заставляю себя сдержаться, ведь этой шестнадцатилетней девочке, у которой не осталось никого, кроме меня, мои слезы точно не помогут. Ей нужна моя поддержка, поэтому я должна быть сильной. А она пусть плачет сколько угодно.

Бейли складывает руки на столе, глаза наполняются слезами. Ее боль меня буквально убивает.

– Послушай, Бейли, ты есть ты. Не важно, какие подробности отец опустил или поменял, тебя это ничуть не затрагивает. Твоя сущность осталась прежней.

– Почему же я не помню, что меня называли другим именем? Почему я не помню, где жила?

– Ты была совсем крохой и начала осознавать себя лишь к тому моменту, как стала Бейли Майклз. От тебя мало что зависело.

– Все зависело только от него?

Я снова вспоминаю парня с блошиного рынка, который назвал моего мужа королем выпускного бала, и спокойную реакцию Оуэна. Он остался совершенно невозмутим. Можно ли так хорошо притворяться? И если да, то что это о нем говорит?

– Случайно, не помнишь, вдруг кто-нибудь называл твоего отца другим именем? До Сосалито?

– Ты имеешь в виду прозвище? – уточняет Бейли.

– Нет, имя.

– Вряд ли. Не знаю… – Она отодвигает свой кофе. – Поверить не могу!..

– Еще бы.

Бейли задумчиво крутит свои лиловые волосы, вцепляясь в них пальцами с темным лаком на ногтях, зажмуривает глаза, отчаянно пытаясь вспомнить.

– Понятия не имею, как его называли, – сдается она. – Я никогда не обращала на это внимания, да и с чего бы?

Бейли откидывается на спинку стула, устав гадать об отце и о прошлом, которого не в силах вспомнить. Ее винить сложно. Кому понравится сидеть в странном остинском кафе посреди ночи, пытаясь выяснить, почему притворялся самый важный человек в твоей жизни, как ты могла этого не заметить и кем же он все-таки был?

– Пойдем-ка отсюда, – говорю я, вставая. – Уже поздно. Давай вернемся в отель и постараемся хоть немного поспать.

– Погоди…

Я снова сажусь и жду.

– Пару месяцев назад Бобби кое-что говорил, – начинает Бейли. – Он подавал документы в колледж и хотел попросить у моего отца рекомендацию выпускника Принстона. Как ни странно, просмотрев список выпускников, он не смог найти там Оуэна Майклза. Ни среди окончивших магистратуру, ни среди бакалавров. Я сказала ему, что он не там искал, а потом Бобби подал заявку в Чикагский университет и забыл об этом. У отца я и спрашивать не стала, просто решила, что Бобби не знал, как правильно пользоваться базой данных выпускников… Может, мне и следовало у него спросить.

– Зачем? Разве ты могла предположить, что папа солгал?

– Думаешь, он собирался признаться мне когда-нибудь? Пригласить на прогулку в один прекрасный день и рассказать, кто я на самом деле? Типа, практически все, что я знаю о своей жизни, – ложь?

Я смотрю на Бейли и вспоминаю разговор с Оуэном, когда мы обсуждали отпуск в Нью-Мехико. Думал ли он о том, чтобы мне открыться? Признался бы он, прояви я настойчивость?

– Не знаю, – отвечаю я.

Жду, что Бейли вновь расстроится и воскликнет, как это несправедливо, но девочка остается спокойна.

– Чего же он испугался? – задумчиво спрашивает она.

И тут до меня доходит! Оуэн бежит от того, что пугает его до чертиков! Он бежал всю жизнь. И всю жизнь пытался скрыть это от Бейли.

– Думаю, когда мы выясним, чего он боится, мы узнаем, где он сейчас, – предполагаю я.

– Чего уж проще! – восклицает Бейли и начинает смеяться, потом резко обрывает себя и утирает слезы.

Я ожидаю, что она скажет: «Нам пора, давай вернемся в отель, давай вернемся в Сосалито», – однако она берет себя в руки и принимает другое решение.

– Итак, что мы будем делать теперь?

Мы! Похоже, мы с ней одна команда, и у меня на сердце становится тепло. Пусть даже ради этого пришлось уехать так далеко от дома и оказаться посреди ночи в остинской закусочной. Пусть даже мы попали в положение, которое нам не по душе. Я отдала бы все что угодно, лишь бы оградить Бейли от беды. Мы здесь вместе, и обе хотим продолжать. Мы хотим найти Оуэна, чего он бы он ни скрывал и где бы ни находился.

– Теперь, – отвечаю я, – мы все исправим.

Посмотрим, чья возьмет

Я жду утра, чтобы позвонить. Жду, пока успокоюсь и смогу выполнить необходимое.

Собираю свои записи, надеваю летнее платье без рукавов. Осторожно закрываю дверь номера, стараясь не разбудить Бейли, спускаюсь, миную шумный вестибюль и выхожу на улицу, где смогу лучше контролировать звуки на заднем плане.

Снаружи еще тихо, озеро расстилается безмятежной гладью, хотя по мосту прохожие вовсю спешат на работу, ведут детей в школу – начинают очередной день своей благословенно обычной жизни.

Я достаю из кармана салфетку от «Фреда», где записан и дважды подчеркнут номер Грейди. Включаю телефон, набираю звездочка-шесть-семь, надеясь, что это хотя бы немного усложнит определение номера, если ему захочется узнать мое местоположение.

– Грейди слушает, – говорит он, взяв трубку.

Я собираюсь лгать, а что еще мне остается?

– Это Ханна, – начинаю я вместо приветствия. – У меня есть новости от Оуэна.

– Когда он звонил? – спрашивает Грейди.

– Прошлой ночью, около двух часов. Он боялся, что звонок могут отследить, и говорил совсем недолго. Вроде бы звонил с телефона-автомата, потому что номер не определился. Хотел знать, в порядке ли я и Бейли, а еще заявил, что не имеет никакого отношения к тому, что происходит в «Технолавке». Он подозревал Эйвитта, но не знал, насколько все серьезно.

Я буквально слышу, как Грейди на другом конце провода чем-то шуршит. Наверное, ищет блокнот или листок, чтобы записать полученные от меня сведения.

– Повторите, что именно он сказал…

– Он не мог говорить долго, поэтому велел позвонить вам, – продолжаю сочинять я, – и узнать правду от вас.

Шуршание прекращается.

– Правду? О чем?

– Понятия не имею. Оуэн дал понять, что вы сами знаете.

Грейди молчит.

– В Калифорнии сейчас очень рано, – замечает он. – Почему вы не спите?

– А вы смогли бы уснуть, если бы в два часа ночи вам позвонил муж и сообщил, что он в беде?

– Сплю я хорошо, так что…

– Грейди, мне нужно знать, что происходит на самом деле! Почему федеральный маршал из Остина, штат Техас, едет через всю страну в Сан-Франциско в поисках человека, который и подозреваемым-то не является?

– А мне нужно знать, почему вы лжете про звонок, которого не было!

– Почему до переезда в Сосалито об Оуэне Майклзе нет никаких сведений?

– Кто вам сказал?

– Друг.

– Друг? Ваш друг вас обманул.

– Вряд ли.

– Ладно, а вы не думали о том, что одной из основных функций нового программного продукта, который разрабатывала «Технолавка», была возможность изменять свою онлайн-историю? Что он помогал уничтожать следы в интернете? В том числе из онлайн-баз данных университетов, реестров собственников и арендаторов жилья…

– Я знаю, как работает их продукт.

– Тогда почему вам не пришло в голову, что если кто и удалил все сведения об Оуэне, то это мог сделать единственный человек, у которого была такая возможность?

Оуэн. Он говорит, что Оуэн сам замел свой след.

– Зачем ему это нужно?

– Может, решил протестировать свою программу, – отвечает Грейди. – Не знаю. Я всего лишь хочу сказать, что ни к чему накручивать себя на пустом месте, ведь есть множество причин, по которым ваш друг не смог узнать о прошлом Оуэна.

Он пытается вывести меня из равновесия. Ну уж нет! Я не позволю ему толковать события в своих все более подозрительных целях.

– Что он сделал, Грейди? Я имею в виду – до «Технолавки». Почему изменил свою личность? Почему взял другое имя?

– Не понимаю, о чем вы.

– Все вы прекрасно понимаете, – говорю я. – Иначе зачем бы вам мчаться в Сан-Франциско для участия в расследовании, которое даже не в вашей юрисдикции?

Он смеется.

– Очень даже в моей! Полагаю, сейчас вам следует заботиться не об этом, а о вещах гораздо более для вас актуальных.

– О каких же?

– К примеру, о том, что ваша приятельница из ФБР, специальный агент Наоми Ву, намерена объявить Оуэна в розыск.

Я молчу. По имени я агента не называла. Грейди ее знает. Похоже, ему известно все.

– В скором времени она явится со своей командой к вам домой с ордером на обыск. Пока мне удается ее сдерживать, но вряд ли это надолго.

Я представляю, как Бейли вернется домой и увидит, что ее комнату перевернули вверх дном…

– С какой целью, Грейди?

– Прошу прощения?

– С какой целью вы их сдерживаете?

– Работа у меня такая, – уклончиво отвечает он.

Внезапно я понимаю, что Грейди изо всех сил пытается уберечь Оуэна. Почему? Если бы Грейди просто разрабатывал Оуэна, пытался его найти и покончить со всем этим, то вряд ли стал бы так надрываться. Видимо, происходит нечто гораздо более серьезное, чем простое мошенничество с программным обеспечением. При мысли о том, что реальное положение дел превосходит мои самые худшие ожидания, я холодею.

«Защити ее!»

– Оуэн оставил нам сумку денег, – сообщаю я.

– То есть? – спрашивает Грейди.

– На самом деле он оставил их Бейли. Там очень много, и, если к нам придут с ордером, я не хочу, чтобы их нашли в доме. Вдруг власти используют найденное как предлог и заберут у меня Бейли!

– Вряд ли, это не по правилам.

– Я не знаю всех ваших правил, поэтому и сообщаю вам о деньгах. Сумка стоит под раковиной в кухне. Она мне вовсе не нужна!

Грейди задумчиво молчит.

– Что ж, понимаю. Лучше отдать деньги мне, чем им. Я могу попросить заехать за ними кого-нибудь из нашего отделения в Сан-Франциско.

Я смотрю на другой берег озера Леди-Берд – на деловой центр Остина, на изящные здания, на деревья в утреннем свете. Наверное, Грейди уже где-то там, начинает новый рабочий день. Вдруг я понимаю, что он гораздо ближе, чем мне хотелось бы.

– Лучше не прямо сейчас.

– Почему?

Мне отчаянно хочется сказать правду, но я все еще не разобралась, друг он или враг. Или же и то и другое. Наверное, таков любой человек, включая Оуэна.

– Мне нужно поработать, пока Бейли не проснулась, – сочиняю я на ходу. – И я подумала… Может, нам с Бейли лучше куда-нибудь уехать, пока все не уляжется.

– Куда же?

Я вспоминаю приглашение Джейка и думаю про Нью-Йорк.

– Пока не знаю, – отвечаю я. – Мы ведь не обязаны безвылазно сидеть в Сосалито, правда?

– Нет, хотя ваш отъезд будет выглядеть подозрительно, – замечает Грейди и умолкает, словно что-то услышал. – Погодите! Почему вы сказали «там»?

– Что?

– Вы сказали, что не обязаны оставаться там. Вы имели в виду свой дом, вы говорили про Сосалито. Если бы вы находились дома, то сказали бы «здесь».

Я молчу.

– Ханна, я сейчас же пошлю к вам кого-нибудь из моих коллег!

– Ставлю кофе, – говорю я.

– Я не шучу!

– Какие уж тут шутки.

– Тогда где же вы?

Если Грейди захочет отследить мой звонок, то отследит. Насколько я понимаю, он пытается это сделать прямо сейчас. Я смотрю на родной город мужа, гадая, каково ему здесь жилось.

– Сами-то как думаете? – спрашиваю я и вешаю трубку.

Год назад

– Считаешь, тебе можно появляться тут когда захочешь? – спросила я.

Конечно, я шутила, но Оуэн и правда меня удивил, придя в мастерскую посреди рабочего дня без предупреждения. Обычно он целыми днями торчал в офисе в Пало-Альто, иногда выезжая в Сан-Франциско на совещания. На неделе он дома почти не показывался – за исключением тех случаев, когда был нужен Бейли.

– Если бы я мог появляться тут, когда захочу, то делал бы это постоянно, – заявил он. – Итак, что мы мастерим?

Оуэн радостно потер руки. Ему нравилась моя работа, нравилось принимать в ней участие. И каждый раз, видя его искренний интерес, я в очередной раз думала о том, как сильно мне повезло.

– Почему ты вернулся так рано? – спросила я. – У тебя все в порядке?

– Как посмотреть.

Он поднял экран, которым я закрывала лицо, и поцеловал меня.

– Мой стул готов?

Я поцеловала мужа в ответ, обхватив его за плечи.

– Не совсем. К тому же он не твой.

Этот стул я мастерила для клиентки из Санта-Барбары, дизайнера интерьеров, но как только Оуэн увидел его в процессе работы – темный, точеный вяз, закругленная спинка, – то решил, что с ним не расстанется: мол, стул прямо-таки создан для него.

– Поживем – увидим.

И тут завибрировал его телефон. Оуэн посмотрел, кто звонит, помрачнел и сбросил вызов.

– Кто это? – поинтересовалась я.

– Эйвитт. Перезвоню ему позже.

Оуэн явно не хотел об этом говорить, но я не могла не вмешаться – уж слишком он нервничал.

– Что между вами происходит?

– Эйвитт ведет себя безрассудно.

– В каком смысле?

– Да я про первичное размещение акций. Не бери в голову, милая.

Однако в его взгляде читались гнев и раздражение, которые обычно были ему несвойственны. Впрочем, в последнее время я видела их все чаще. Кроме того, визит в мою мастерскую посреди рабочего дня тоже настораживал.

Не успела я заговорить, как телефон завибрировал снова. Судя по определителю номера – Эйвитт. Оуэн посмотрел на телефон с таким видом, словно собирался взять трубку, потом снова нажал отбой и убрал его в карман.

– Сколько бы я ни повторял, что именно нам нужно, чтобы все заработало, Эйвитт не желает меня слушать! – Он покачал головой.

– Мой дедушка говорил, что большинство людей не хотят слышать, как сделать работу лучше, – заметила я. – Они хотят знать, как сделать ее проще.

– И как, по мнению дедушки, следует решать проблему?

– Найти других людей.

Оуэн склонил голову набок и смерил меня взглядом.

– Откуда ты всегда знаешь, что мне сказать?

– Послушай, это слова моего дедушки, но…

Муж взял меня за руку и широко улыбнулся, словно ничего не случилось или это не имело большого значения.

– Хватит о делах! – воскликнул он. – Пойдем смотреть мой стул!

Оуэн потащил меня к двери и вывел на задний двор, где сушился отшлифованный и отполированный до блеска стул.

– Ты ведь знаешь, он не для тебя, – напомнила я. – Клиентка готова платить большие деньги.

– С чем ее и поздравляю! Кто первый сел, того и стул!

Я улыбнулась.

– Странные у тебя представления о праве собственности.

– Пока я на этом стуле сижу, его никто не отнимет!

Удалить всю историю

В десять часов в кафе отеля уже людно, свет приглушен. Я сижу в баре и пью апельсиновый сок, в то время как остальные посетители налегают на коктейли – «Кровавую Мэри», «Белый русский».