— Это мое мнение, — наконец сказал он. — Не знаю, что думает старик, да это и не имеет значения. Я говорю тебе, что я думаю.
— Ты хочешь сказать, Джек, — начал Томми, тщательно подбирая слова, — что с ним нужно что-то сделать? Что нельзя быть уверенным…
— Я что, должен разжевать и вложить тебе в рот, Томми?
Несколько секунд оба молчали.
— Дело это крайне деликатное, — наконец сказал Рафферти. — Мэркс — человек непростой. По крайней мере, прессе и общественности он известен. Поэтому тебе придется самому заняться им. Больше никому я бы не стал доверять.
Фаричетти смотрел на него во все глаза.
— Ты просишь лично меня взяться за пистолет…
— Не будь дураком, Томми, — раздраженно перебил его Рафферти. — При чем тут пистолет? Я имею в виду, что ты лично должен все организовать и нести за это полную ответственность.
— Понятно, — сказал Томми.
Опять наступило молчание.
— Ты ведь знаешь, Джек, у меня уже три судимости, — сказал Фаричетти. — Если я еще раз засыплюсь, мне не сдобровать. А чертовски не хочется, чтобы произошло нечто подобное…
— Ты не ребенок, — перебил его Рафферти, — и знаешь, как делать дела.
— Разумеется, — кивнул Томми. — Разумеется, я знаю, как делать дела. И еще один вопрос, Джек. Давай говорить откровенно. Ты хочешь, чтобы этого парня прикончили…
— С ума сошел! — возмутился Рафферти. — Господи боже, конечно, нет! Я никогда ничего подобного не говорил. Я просто сказал тебе, что он проклятый смутьян и надоел мне до смерти. Он уже начал болтать, где надо и где не надо, а будет болтать еще больше, если ему не заткнуть пасть. Кстати, имей в виду, он ничего не боится. Его уже пытались пугать, не вышло. И подкупить его нельзя. Тоже пытались.
— Значит, он не из пугливых и денег не берет, и все-таки ты хочешь заткнуть ему рот. Верно?
— Верно, Томми.
— Ладно, Джек, — медленно кивнул Фаричетти. — Если ты этого хочешь, я устрою…
— Меня не интересуют подробности, Томми. И хватит об этом говорить. Я знаю, что могу на тебя рассчитывать, приятель.
— Можешь на меня рассчитывать.
И Рафферти уехал.
Фаричетти это дело было не по душе; таких занятий он уже давно старался избегать. Но услуга за услугу, и он решился. Он действовал с особой осторожностью и умением. Он дал задание своему двоюродному брату, человеку, которому, он знал, можно доверять.
— Не хочу знать, кто это сделает, — принялся он объяснять. — Но сделать нужно как следует. Деньги вы получите немалые, поэтому не скупись, заплати побольше тому, кто плеснет кислоту. Мэркса требуется припугнуть, но не приканчивать. Ни в коем случае. И еще одно. Я уже сказал, что не хочу знать, кто это сделает. Но я должен быть уверен, что этот человек не трус и не заячья душа. Чтобы не получилось по пословице: не рой другому яму, сам в нее попадешь.
Брат уверил его, что сумеет выполнить задание. И выполнил. Все прошло, как было задумано, за исключением одного немаловажного обстоятельства. У Клода Мэркса оказалось больное сердце, о чем ни он сам, ни окружающие не подозревали, и через две минуты после того, как ему плеснули в лицо кислотой, он упал на тротуар мертвым. Может, кислота напугала бы его на всю жизнь, но он не сумел прожить столько, чтобы в этом можно было убедиться.
Газеты подняли шум, крыли почем зря департамент полиции. У полиции то и дело возникали новые идеи, однако они ни к чему не привели. Случилось все очень просто. Человек вышел из кино после позднего сеанса и шел к своей машине. Кто-то загородил ему дорогу, выплеснул в лицо целую фляжку кислоты, повернулся и ушел. Свидетелей не оказалось, поблизости никого ее было.
Допросили сотни людей, Томми Фаричетти тоже попал в число допрошенных. Его подозревали, но вместе с тем подозревали и сотни других. У Клода Мэркса было немало врагов.
А потом все улеглось, газеты забыли о происшествии, как забыли и все остальные, кроме, конечно, вдовы погибшего да Томми Фаричетти.
А когда и Томми начал забывать, вдруг, ни с того ни с сего, об этом опять заговорили. Месяц назад нью-йоркская полиция арестовала двоюродного брата Фаричетти и предъявила ему обвинение в преднамеренном убийстве. Этот арест и сам по себе ничего хорошего не сулил, а тут еще оказалось, что арестован и его двадцатичетырехлетний сообщник, который занимался сбором денег на поддержание игорного дома в нижней части Ист-сайда. Его пока не обвинили в том, что кислоту плеснул он, но газеты на это ясно намекали. Полиция предъявила ему множество других претензий, но из различных заявлений прокурора можно было сделать далеко идущий вывод о том, что его считают виновным. Быстро установили, что он связан с братом Фаричетти. И наконец арестовали самого Фаричетти.
Его продержали сорок восемь часов как подозреваемого, а затем предъявили обвинение. Потом его выпустили под залог, но он понимал, что влип основательно. Прокурор уже объявил, что передает в суд дело двадцатичетырехлетнего вымогателя как прямого и косвенного соучастника, но, когда репортеры попытались выяснить, сознался тот или нет, говорить отказался. Заключенный тоже молчал; у него не было денег, чтобы внести залог, поэтому никто не знал, что он способен сказать.
Рафферти же сказал Томми только одно:
— Не беспокойся! — и все. Только: — Не беспокойся!
А он беспокоился и даже очень.
И вот теперь, сидя в мотеле и глядя на изображение Джека Рафферти на телевизионном экране, он ничуть не сомневался в своем друге и благодетеле, но тем не менее очень беспокоился.
Было уже больше шести, и Фрэнсиз Макнамара, приехавший около часа назад, все это время, пока Томми смотрел телевизор, взволнованно ходил по комнате.
— Скоро конец, — заметил Макнамара. — Еще несколько минут, Томми, и все будет кончено.
Томми только хмыкнул.
— Скоро-то скоро, — отозвался он, — но этот подлец Эймс опять начал расспрашивать его обо мне. Какого черта он привязался? Меня ведь уже допрашивали.
— Но ты же сослался на пятую поправку и отказался говорить. А Рафферти говорит, вот его и спрашивают.
— Говорит, — подтвердил Томми, — но, слава богу, не все. И все-таки мне бы хотелось с ним повидаться. Не понимаю, почему он отказался. Не понимаю…
Сенатор Феллоуз еще раз взглянул на часы, встал, перебив Эймса, который как раз собирался задать очередной вопрос, и громко стукнул по столу своим молотком.
— Боюсь, нам сегодня не удастся дослушать свидетеля, — сказал он. — Сделаем перерыв в заседаниях на субботу и воскресенье, а в понедельник прошу свидетеля снова быть здесь. — Он помолчал, а потом добавил: — Поскольку наше сегодняшнее заседание закончилось поздно, в понедельник слушание дела начнется в два часа дня.
Глава шестнадцатая
В субботу утром в начале восьмого Марта Рафферти нашла записку, которую Энн оставила на большом кухонном столе. Спала Марта в эту ночь плохо, почти беспрерывно металась, не находя себе места, и заснула только на рассвете. Но проснулась, как всегда, ровно в семь и сразу же встала. Минут пятнадцать — двадцать ушло на умывание и одевание, и к тому времени, когда она спустилась в кухню, чтобы приготовить завтрак, решение было принято. Найденная записка ничего не изменила.
Прочитав несколько коротких строчек, она несколько минут стояла неподвижно, не выпуская листок из рук и не зная, что предпринять. Потом вернулась в комнату, отыскала свою сумку, аккуратно свернув записку, положила ее туда, подошла к телефону и позвонила своему брату в Сиэтл.
Стив Деэни прилетел в конце дня. Они обсудили случившееся, поспорили немного, но в конце концов пришли к согласию. В полицию они звонить не будут, Рафферти в Вашингтон тоже. Но Эбботам они позвонили. Никто не ответил.
В восемь часов вечера Марта сложила чемодан. Стив позвонил к себе домой и сказал жене, что задержится на несколько дней в Лос-Анджелесе. На следующее утро в шесть часов он отвез сестру в аэропорт, где она села в самолет, летевший в Чикаго. Там ей предстояла пересадка, откуда она направилась прямо в Вашингтон и прибыла туда в воскресенье поздно вечером.
Шофер такси, когда она спросила у него совет, предложил отвезти ее в небольшой отель недалеко от центра города. В отеле она сказала администратору, что остановится у них всего на одну ночь.
В десять утра в понедельник она подъехала к отелю, в котором жил ее муж, спросила, в каком номере он остановился, и когда ей сказали, не стала звонить снизу из вестибюля, а прямо направилась к лифту, назвав лифтеру нужный этаж.
Пять минут спустя она уже стояла перед дверью номера, в котором жил Джек Рафферти. Она подняла руку и постучала.
Через два часа после окончания заседания в пятницу Джек Рафферти на комитетском кадиллаке выехал из Вашингтона. Машину он вел сам. Он остановился возле отеля, только чтобы взять чемодан, который предусмотрительно уложил еще накануне. Принести чемодан он послал Морта Коффмана, а когда адвокат спросил у него, куда он едет и где его можно в случае нужды отыскать, ответил, что хочет эти два дня как следует отдохнуть и побыть один.
— Не беспокойся, — добавил он, — я вернусь вовремя. Ровно в восемь в понедельник я буду в отеле. Мне нужно отдохнуть, а сделать это я могу, только уехав куда-нибудь.
— Тебе, говорят, звонили десятки раз, — сказал Коффман. — Разве ты не хочешь…
— Нет. Не хочу знать, кто звонил. Сейчас мне все безразлично. Я хочу побыть один.
Он уехал, так ни с кем и не повидавшись и не поговорив. Направился он на Виргиния-бич и под чужим именем остановился в курортном отеле. В пятницу лег спать сразу после ужина, не просмотрев газет и не послушав радио. В субботу и воскресенье большую часть дня пробыл на пляже. Он не забыл натереться лосьоном, чтобы избежать ожога, и лежал на песке, порой в полусне, и отдыхал.
Впервые за последние двадцать с лишним лет он был совершенно один в течение целых двух суток; впервые за двадцать лет целых сорок восемь часов он совершенно ничего не делал.
Пока он лежал на песке, нежась под горячими лучами солнца, одна и та же мысль сверлила ему мозг. Он старался прогнать ее, но она не уходила.
«Я должен повидаться с ними, повидаться и поговорить», — повторял он себе. Но не раньше, чем все кончится. Не раньше, чем наступит конец. Марта. Марта и дети. Придется выдумать какую-нибудь историю, чтобы они успокоились. Эта задача не из слишком трудных. Ему всегда удавалось находить объяснения для Марты. А уж она как-нибудь сама объяснится с детьми.
Что же касается Джил, то ему было известно, что она, уйдя с заседания, сразу же уехала в Нью-Йорк. Когда он ждал возле отеля, пока Морт вынесет ему чемодан, его поймал репортер из «Ньюс». Сказал, что разговаривал с Джил, но она, отказавшись давать какие-либо объяснения по поводу их отношений, велела со всеми вопросами обращаться к Рафферти. Заявила, что возвращается в Нью-Йорк, потому что ее лично разбор дела больше не интересует. Рафферти поверил репортеру и был благодарен Джил за то, что она не стала откровенничать с прессой.
Да, с ней тоже нужно повидаться и поговорить. Но и это не очень его беспокоило. Джил знала его, понимала и любила. Она всегда с ним, что бы ни случилось.
Еще Босуорт. Но нет, с Босуортом встречаться не придется. Босуорт умер.
Фаричетти. Вот с Фаричетти потрудней. По правде говоря, он еще не совсем решил, что делать с Фаричетти.
Он, разумеется, знал, что Томми в Вашингтоне, сидит и ждет его звонка. Да, рано или поздно, а повидаться с ним придется. Но чем он может помочь Томми? Решительно ничем. Абсолютно ничем. Томми сознательно пошел на риск, однако дело не выгорело. Что ж, бывает. Теперь это вопрос времени. Пройдет время, и о Томми Фаричетти позабудут. Нужно только сидеть тихо, не лезть, куда не следует, и все станет на свои места.
Еще Сэм Фарроу. Со стариком встретиться надо обязательно. Он и сейчас фигура. До сих пор в силе. Следовало бы позвонить ему до отъезда. Поговорить с ним. Незачем ждать, когда закончится расследование.
С минуту, пока он лежал на песке, думая и стараясь не думать, его терзало желание встать и пойти звонить. Но потом он отмахнулся от этой мысли. Сэма, наверное, тоже нет в городе эти два дня. Вот как следует поступить. В понедельник утром, едва он вернется в отель, сразу же позвонит Сэму. Старик, наверное, расстроен и огорчен, не так уж трудно позвонить ему и успокоить.
Наконец все мысли исчезли, и важные, и те, которые не имели столь большого значения. Он прогнал их, забыл о них и просто лежал на горячем песке и ни о чем не думал. Господи, до чего хорошо лежать, отдыхать и ничего не делать! Даже не думать. Может, во вторник — к этому времени уже все кончится — он сумеет приехать сюда и провести здесь неделю. Одному лишь богу известно, как ему требуется отдых. После всего, через что пришлось пройти.
Да, еще несколько часов, и все будет кончено. И вот тогда он начнет решать собственные проблемы. Знает бог, проблем у него немало. И не только в отношениях с людьми; с деньгами тоже не все в порядке. Морт Коффман стоит недешево. Да и все, что касается расследования, влетело ему в копеечку. С деньгами у него туго, по-настоящему туго. Слава богу, что он оказался дальновидным в отношении «М—Д дисберсмент компани». Хоть в этом ему повезло. И, конечно, еще те сто тысяч долларов в ценных бумагах и купюрах, что лежат в стенном сейфе у Джил. Но их, разумеется, трогать нельзя. Это неприкосновенный запас на тот случай, если положение действительно станет отчаянным.
Да, проблем у него хоть отбавляй. Но решить их можно. Все в конце концов приходит в порядок.
Филипп Хант, прикрыв рукой микрофон, опустил трубку и повернулся к старику, который, казалось, весь ушел в большое красной кожи кресло.
— Опять Джек, — сказал он. — Третий раз за это утро. Снова сказать, что вас нет, Сэм?
Сэм Фарроу медленно поднял голову. Он смотрел на Ханта, но не видел его, слышал слова, но не вполне понимал их значение.
— Звонит Джек Рафферти, — повторил Хант. — Нас уже соединили. У телефона он сам. Сказать, что вас нет?
Фарроу собрался было кивнуть, но вдруг выпрямился и решительно замотал головой.
— Нет, Филипп, — ответил он. — Не нужно говорить, что меня нет.
— Значит, вы будете разговорить с…
Фарроу снова покачал головой.
— Не нужно говорить, что меня нет, — повторил он. — Скажи ему, что я не хочу с ним разговаривать. Да, так и скажи. Скажи, что я не хочу с ним разговаривать и не хочу его видеть. Ни сейчас, ни потом. Скажи ему это, Филипп.
Он отвернулся и уставился на пушистый ковер у себя под ногами, по-видимому, совсем не слушая, что говорит по телефону Хант. Но, наверное, кое-какие слова все-таки дошли до него, потому что, когда Хант положил трубку, он снова поднял голову.
— Я думал, что научил этого мальчика всему, что знаю сам, — сказал он усталым, старческим голосом. — Да, я думал, что научил его всему.
— Разумеется, сэр, — подтвердил Хант. — Я уверен, что…
— Но одному я, по-видимому, не сумел его научить, — продолжал Фарроу, не обращая внимания на Ханта. — Одному. Верности. Может, этому нельзя научить? Этим качеством либо обладаешь, либо нет. А Джек Рафферти…
Он замолк и снова уставился невидящими глазами на ковер у себя под ногами.
— Посмотри, Морт, кто там, — попросил Рафферти, — скажи, пусть убираются. Господи, я же предупредил внизу, чтобы ко мне никого не пускали.
Он потянулся к зазвонившему в этот момент телефону, а Морт Коффман пошел к двери. Пока он открывал, Рафферти говорил:
— Нет. Нет, черт побери. Я же сказал вам, что ни с кем не хочу разговаривать. Вы что, не понимаете? Плевать мне, что это из Калифорнии и что свой звонок они считают важным. Я разговаривать не буду.
Он швырнул трубку на рычаг и обернулся к двери, которую широко распахнул Коффман. В дверях стояла Марта.
— Здравствуй, Джек, — сказала она.
Она сделал шаг вперед, и Коффман, не сводя с нее взгляда, отступил.
— Марта! Зачем ты приехала? — вскочил Рафферти.
Она молча прошла в глубину комнаты. Мгновение царила тишина, потом он опомнился.
— Моя жена — миссис Рафферти, — сказал он, поворачиваясь к Коффману. — Марта, это мой адвокат Морт…
Коффман что-то пробормотал, кивая и кланяясь, и двинулся к двери.
— Я должен на несколько минут зайти к себе, Джек, — сказал он. — Жду звонка из Нью-Йорка. Рад познакомиться с вами, миссис Рафферти, — довольно неуклюже закончил он, и дверь за ним затворилась.
— Лучше присядь, Джек, — посоветовала Марта. Она прошла по комнате и, взяв стул, устроилась возле заваленного бумагами стола.
— Марта, Марта, зачем ты приехала? — повторил он. — Где дети? Как ты очутилась здесь?
— Садись, Джек, — тоже повторила она.
— Марта, — говорил он, — зачем ты…
— Я приехала повидаться с тобой, Джек. Мне нужно тебе кое-что показать и поговорить с тобой.
— Ты с ума сошла! Что ты натворила? Ты оставила ребят…
Но, взглянув ей в лицо, он замолчал. Она смотрела на него, как на чужого, и, казалось, не слышала его слов. И тут впервые он понял, что все это значит для нее.
Как он глуп, если до сих пор этого не понимал, не задумывался, как она воспримет. Привык считать, что она ничего не знает и ни во что не вмешивается, — вот в чем беда. Наверное, услышала про Джил Харт и примчалась сюда. Обязательно нужно что-то придумать, успокоить ее.
Он подошел к ней, и прежняя милая улыбка засияла на его лице.
— Не нужно быть такой мрачной, девочка, — начал он. — Я чертовски рад тебя видеть. Рад, что ты приехала. Просто я никак не мог опомниться от удивления. Я не ждал…
Он наклонился, взял ее за руки и привлек к себе, чтобы поцеловать, но она отвернулась.
— Не нужно, Джек, — сказала она.
— В чем дело, Марта? — обиженно отступил он. — Что случилось? Надеюсь, ты не поверила всему, что обо мне говорили? Нечего из-за этого расстраиваться. Ты же знаешь, как мои враги стараются меня очернить и опозорить. Но с этим уже покончено, и…
— Верно, Джек, — сказала она, — с этим уже давно покончено. Для тебя это, наверное, старая история…
— Послушай, Марта, — перебил он ее, — тебе хорошо известно…
Она подняла на него печальный взгляд и покачала головой.
— Не надо, Джек, — сказала она, — не старайся. Я ничем не огорчена, не волнуйся. И ничего из сказанного не явилось для меня новостью. Я, наверное, знала об этом и раньше, знала уже много лет. Просто я была слишком беззаботна или слишком занята детьми и хозяйством, чтобы пошире открыть глаза. Но, как я уже сказала, значения это не имеет.
— Подожди, девочка, — быстро сказал он, — успокойся и выслушай меня. Я все тебе объясню. Я знаю, ты должна поверить…
— Не важно, поверю я или нет, — перебила она. — Важно, что мне это все безразлично. Правда, безразлично, Джек. Может, тебе это и обидно, но я хочу, чтобы ты понял. Поэтому не старайся мне лгать и меня очаровывать. Мне теперь все равно. И приехала я сюда совсем по другому делу.
Она открыла сумку и достала сложенный вчетверо листок.
— Насчет детей, — сказала она. — Постарайся взять себя в руки, Джек. Эдди ушел из дому. Он ушел несколько дней назад и вступил в армию. Я не знаю, где Марти. В последний раз он сообщил мне, что едет домой. Из лагеря он уехал.
— В армию? — переспросил Рафферти. — Господи боже мой! Он же еще не достиг призывного возраста. Что с ним? Почему ты не отговорила его? А где Энн? Ты приехала сюда, оставив Энн дома одну?
С тем же безразличием на лице Марта Рафферти протянула ему листок, который она вынула из сумки.
— Прочти это, — сказала она. — Ты получишь ответ на свой вопрос.
Не сводя с нее взгляда, он взял листок и медленно развернул его. А когда начал читать, то раза два помотал головой, словно не понимая, что там написано.
«Мама!
К тому времени, когда ты получишь это письмо, я буду уже далеко. Мы с Баддом Эбботом решили пожениться. Я знаю, ты расстроишься, но ведь мне уже почти семнадцать и пора поступать так, как хочется. Пожалуйста, не старайся нам помешать, это бесполезно. Папа ведь всегда поступает так, как ему хочется, и, по-моему, он прав. Он поймет меня, я уверена. Обо мне не беспокойся, я знаю, мы с Баддом хорошо устроимся. У него в семье меня любят, они нам помогут. Вам я дам о себе знать, как только мы вернемся из свадебного путешествия.
Энн».
Рафферти побледнел, пальцы его разжались, и листок упал на пол. Неверящими глазами он уставился на жену.
— Ты что-нибудь сделала? — наконец спросил он. — Что ты сделала? Ты позвонила в полицию? Связалась с семьей этого мальчишки? Почему ты здесь? Ты должна быть дома и стараться…
— Я ничего не делала, Джек.
Секунду он смотрел на нее, открыв рот.
— Ничего не делала? Господи, боже мой! Что значит ничего не делала? Ты же знаешь, что представляет собой этот сопляк Эббот. Ты что, с ума сошла? Ничего не соображаешь и…
— Нет, Джек, я не сошла с ума. И соображаю. Наоборот, я впервые за все эти годы пришла в себя.
— Марта! Марта, ради бога, что с тобой? Моя дочь…
— Она написала в своем письме, Джек: «Папа всегда поступает так, как ему хочется». И это правда, Джек. Поэтому Энн поступит так, как ей хочется, и я не могу помешать ей, как не сумела помешать тебе.
— Как ты можешь сравнивать меня с Энн? — чуть не закричал Рафферти. — Мы обязаны этому помешать, причем немедленно. Я заставлю полицию найти эту маленькую негодяйку и…
— Они уехали два дня назад, Джек, — перебила его Марта. — То, что должно было случиться, уже случилось. На твоем месте я ее стала бы звонить в полицию.
— Хорошо. Хорошо, я не буду звонить в полицию. Но я обращусь к частному детективу. Я все равно их найду. А когда найду, постараюсь, чтобы этот мальчишка…
— А если они уже женаты?
— Мы аннулируем их брак. Энн еще ребенок, она меня послушается. Она выполнит мою просьбу.
— Нет, Джек, — медленно покачала головой Марта. — Не думаю. По-моему, Энн больше не будет тебя слушаться. После того, что ей стало известно за эти дни, сомневаюсь, чтобы она когда-нибудь послушалась тебя. Как и все мы, мне думается. — Марта медленно поднялась со стула. — А теперь, — добавила она, — я объясню тебе, зачем я приехала.
Он быстро взглянул на нее, склонив набок голову.
— Зачем приехала?
— Да, Джек, зачем я приехала в Вашингтон. Я хотела видеть тебя, когда я скажу тебе, зачем.
— Скажешь? О чем, черт побери, ты болтаешь, Марта? Разве ты приехала сюда не для того, чтобы рассказать мне об Энн? Я…
— Нет, совсем не из-за Энн. Я приехала сказать тебе…
— Марта, ты можешь говорить прямо? Ты, наверное…
— Я приехала сказать тебе, Джек, что между нами все кончено. Все. Я ухожу от тебя.
Секунду он испытующе смотрел на нее.
— Уходишь? — переспросил он. — Как это уходишь?
— Вот так, Джек, — ответила она. — Между нами все кончено. Все. Я…
Он вскочил на ноги. Лицо его покраснело от гнева.
— Ты совсем спятила! — закричал он. — У меня столько волнений, эта дурацкая комиссия, Эдди со своей армией, Энн с этим идиотом, которого давно пора выпороть, а тут еще ты…
— Я не спятила, — возразила Марта. — По правде говоря, я никогда в жизни не мыслила так ясно, как сейчас. Я только никак не могу понять, почему мне понадобилось столько времени, чтобы во всем разобраться.
— Марта, подожди, Марта. Ты расстроена, я знаю. Ты расстроена из-за детей и наслушалась всякой ерунды во время этого проклятого расследования. Но, девочка, я сейчас тебе все объясню.
— Мне нечего объяснять, — сказала Марта. — Абсолютно нечего. Да, я расстроена из-за детей, но это больше не имеет значения. Дети такие же, как ты, Джек. Они сумеют сами о себе позаботиться. Нет, дело не в детях. И не в расследовании. Правда, должна признаться, кое-что из услышанного действительно меня поразило. Но в этом есть и моя собственная вина. Нечего удивляться, совершенно нечего. После таких двадцати лет. Нет, дело не в детях и не в расследовании. Просто меня больше нет. Между нами все кончено. Уже давно между нами все было кончено. Только я этого раньше не понимала. А теперь понимаю. Вот я и приехала сказать тебе об этом.
Она помедлила секунду, затем пошла к двери.
— Я ухожу, Джек, — сказала она.
— Вернись, Марта! — воскликнул он. — Ты не можешь так уйти. Что заставляет тебя думать… Послушай, перестань прикидываться дурой! Уходишь? Пожалуйста. А что ты будешь делать? Как будешь жить? Что…
Она подошла к двери, повернула ручку и обернулась. На лице ее играла слабая улыбка.
— Как-нибудь устроюсь, Джек, — ответила она. — Не беспокойся. Устроюсь. Видишь ли, в субботу из Сиэтла прилетал Стив. Он подтвердил, что когда ты давал показания на днях, то сказал правду, и я действительно владею тремя четвертями акций в его фирме. Он сказал, что они все зарегистрированы на мое имя и что я могу делать с ними все, что хочу. Поэтому можешь обо мне не беспокоиться. Я устроюсь неплохо.
Она открыла дверь и еще раз обернулась.
— Прощай, Джек, — сказала она.
— Марта! Подожди, Марта. Я…
Дверь тихо затворилась, и слова его упали в пустоту.
Секунду он стоял, борясь с искушением побежать за ней вслед. Он даже сделал шаг-другой, но вдруг остановился. Он понял. Понял, что это бесполезно.
Через пять минут в комнате снова был Морт Коффман.
— Садись на телефон, — сказал Рафферти, — и разыщи лучшее в Калифорнии сыскное агентство. Пусть займутся этим делом. Только скажи им, чтобы они помалкивали и держались подальше от репортеров. Пусть их найдут. Не важно, где они. Я хочу, чтобы их нашли. А если этот бездельник увез ее за границу, я…
— Подожди, Джек, — остановил его Коффман. — Ты представляешь, во что тебе это обойдется? Они, наверное, уже где-нибудь в Мексике, и если мы пошлем туда людей…
— Черт с ними, с деньгами! — ответил Рафферти. — Плевать мне, сколько это будет стоить. Садись на телефон и…
— Я буду звонить из своего номера, — сказал Коффман.
Когда дверь за ним закрылась, Рафферти посмотрел на часы и увидел, что уже второй час. А ровно в два ему снова предстоит отвечать перед Объединенной комиссией по расследованию.
— Деньги, — сказал он про себя. — Вечно эти проклятые деньги.
Он постоял секунду, подумал и нахмурился. Черт побери, он хотел подождать, пока закончится следствие, но теперь ждать нельзя. Его принуждают действовать. И действовать быстро. Лучше бы, конечно, подождать и повидаться с ней лично, но ничего не поделаешь. Сыскное агентство потребует платы наличными, да и Коффман уже раза два заикался об авансе. Начинают поджимать со всех сторон. Конечно, можно позвонить Сэму. Но Сэм отказался с ним говорить. Оставался еще Стив. Стив всегда может… И тут он вспомнил о встрече Марты с братом.
Он выругался и снял телефонную трубку.
Прошло несколько минут, пока его соединили с Нью-Йорком. Услышав ответ телефонистки, он быстро назвал номер Джил.
Телефонистка набрала номер, раздались гудки, но никто не подходил. Он уже собрался повесить трубку, когда услышал мужской голос.
— Мисс Харт, пожалуйста.
— К сожалению…
— Это квартира мисс Харт?
— Да, но мисс Харт больше нет. Она…
— Кто говорит? — спросил Рафферти. — Это Джек Рафферти. Мне нужна…
— Моя фамилия Фридмэн, я управляющий домом, — ответил голос на другом конце провода. — Очень сожалею, мистер Рафферти, но мисс Харт здесь больше нет. Она отказалась от квартиры, и я пришел сюда, чтобы…
— Нет? Что значит нет? Послушайте…
— Здесь горничная мисс Харт, — сказал Фридман. — Хотите поговорить с ней?
— Давайте.
Наступило минутное молчание, а затем раздался приятный женский голос с южным акцентом.
— Да, мистер Рафферти?
— Это вы, Джейн?
— Я, мистер Рафферти.
— Джейн, где мисс Харт?
— Не знаю, мистер Рафферти. Она вернулась в пятницу вечером и сказала, что отказывается от квартиры. Всю мебель она отдала мне, и я сейчас…
— Куда она делась? Вы должны…
— Я ничего не знаю, мистер Рафферти. Я помогла ей сложить вещи и в субботу утром снесла ее чемоданы в машину, которую прислала авиакомпания. Вот и все, что я знаю.
Рафферти выругался.
— Сожалею, мист…
— Послушайте, Джейн, — быстро перебил ее Рафферти, — вы знаете, где в спальне стенной сейф? Мне нужно…
— Знаю, мистер Рафферти.
— Пойдите и проверьте, заперла ли его мисс Харт перед отъездом?
— А зачем мне туда идти, мистер Рафферти? Сейф заперт как следует.
— Отлично, Джейн, — облегченно вздохнул Рафферти. — Тогда все…
— Сейф заперт, мистер Рафферти, — повторила Джейн. — Я сама заперла его после того, как мисс Харт вынула оттуда все бумаги и сложила их в саквояж. Конечно, вообще-то незачем было запирать пустой сейф, но…
Рафферти уронил трубку и сел, глядя на телефон невидящими глазами.
Он даже не поднял голову, когда минуту спустя дверь с грохотом отворилась и в комнату ворвался Морт Коффман. В лице его не было ни кровинки, а губы тряслись, когда он попытался заговорить.
Сержант Хэролд Комиски из автоинспекции штата Калифорния положил трубку и повернулся к лейтенанту, который сидел напротив него за столом.
— Никак не удается с ним связаться, — сказал он. — С отелем-то соединился, но то ли Рафферти нет, то ли он не берет трубку. Телефонистка говорит…
— Что ж, ждать больше нельзя, — перебил его лейтенант. — Хотелось бы, конечно, сперва поговорить с ним, но эти репортеры внизу творят бог знает что. Придется им сказать. Они спешат сообщить об этом по радио и в вечерних выпусках газет.
— Ошибки нет? — спросил сержант. — Это точно дочка Рафферти? А то вдруг ошибемся…
— Точно, — ответил лейтенант. — Только что Фини подтвердил. Он заходил, пока ты звонил по телефону. Он был с отцом Эббота на опознании. Точно дочка Рафферти. Получилось-то странно: ветровым стеклом, когда она летела через него, ей чуть не снесло голову, а вот лицо осталось почти не поцарапанным. Фини говорит, что отец Эббота, когда увидел, что осталось от парня, упал замертво, но потом пришел в себя и опознал девчонку. Они, наверное, шли со скоростью больше ста миль в час, когда вылетел этот грузовик…
— Да, не хотел бы я быть на месте Рафферти, когда он узнает об этом, — перебил его сержант. — По-моему, именно родителям приходится…
Глава семнадцатая
Взглянув на плоские золотые часы у себя на левом запястье, Джордж Моррис Эймс убедился, что до начала заседания осталось десять минут. Он обернулся к сенатору Феллоузу, который как раз вошел в зал из маленькой комнатки в глубине.
— Дэниэл говорит, что видел, как Рафферти только что прошел в здание, — сказал он. — Должен признаться, я удивлен.
— Я и сам удивляюсь, — кивнул Феллоуз. — Однако хорошо, что он решил прийти. Надеюсь, мы сегодня закончим, по крайней мере, с его показаниями.
— Должны закончить, — подтвердил Эймс. — Осталось совсем немного. В основном насчет Фаричетти. Боюсь, мистеру Рафферти придется выслушать еще кое-что малоприятное…
Подошел Эллисон и, уловив последние слова, вмешался в разговор.
— Вот ужас-то, — сказал он. — Только что передавали по радио. Может, отложим заседание? Просто зверство заставлять Рафферти сидеть здесь в то время, как его дочь лежит в морге в трех тысячах миль отсюда. Надо же, сколько досталось человеку за один день! У меня тоже пятнадцатилетняя дочь. Представляю, как бы я себя чувствовал. Как только отцу…
— Я разговаривал с Рафферти четверть часа назад, — прервал его сенатор Феллоуз. — Он только что узнал. Я, конечно, заверил его, что мы готовы отложить…
— И он отказался?..
— Он ответил, что придет. Не знаю, то ли он не соображает, то ли до такой степени хладнокровен, но он сказал, что придет, чтобы сегодня же со всем покончить.
— Все равно, лучше бы нам отложить заседание, — настаивал Эллисон. — У Рафферти, наверное, временное затмение рассудка. Он не понимает…
— Он хочет, чтобы мы продолжали, — подтвердил Эймс. — Сенатор Феллоуз говорил с ним, а я беседовал с Коффманом, его адвокатом. Они настаивают, чтобы заседание состоялось. Коффман говорит, что Рафферти потрясен и убит горем, но требует завершения разбора. Сразу после заседания он едет на Запад. Однако пора. Приступаем, сенатор?
Орманд Феллоуз утвердительно кивнул. Да, он был бы рад покончить с этим. Увидеть конец Джека Рафферти. Он устал и испытывал смутное чувство неудовлетворения и поражения. Ибо сознавал, что все оборачивается вовсе не так, как он предполагал. Его раздражало и бесило, когда Фарроу, Фаричетти, Харт и прочие садились на свидетельское место и, ссылаясь на пятую поправку, отказывались говорить. Сенатора охватывало чувство беспомощности, ему казалось, что происходит явное злоупотребление и извращение самой сути этого конституционного положения. А потом сел Рафферти и заявил, что готов давать показания. Готов отвечать на вопросы Эймса и всех остальных.
Несмотря на свою молодость и некоторую неопытность, Эймс превосходно вел дело. Люди, участвовавшие в расследовании, сумели добыть много компрометирующих материалов. И тем не менее, окончательный результат не сулил особых надежд. Да, Рафферти ответил на все вопросы. И ответы его зачастую были изобличающими. Но дело венчает окончательный результат. А Рафферти, фактически не нарушая присяги, все время, казалось, куда-то ускользал. Его откровенность обернулась в некотором роде реабилитацией его деятельности. В конце каждого дня после показаний Рафферти, несмотря на выявленные факты, возникало какое-то чувство симпатии к самому Рафферти — главному отрицательному персонажу в драме.
И наконец, этот трагический случай, происшедший в крайне неподходящее время. Пресса, конечно, пытается на этом играть. Как бы ни была преступна его деятельность, однако публика, прочитав о смерти его дочери, все ему простит, нечего и сомневаться. Человек, предавший свою любовницу, изменявший своей жене, нечестный в отношениях с начальством и друзьями, будет забыт, а вместо него появится другой, которого будут считать добрым, нежным отцом, тяжело переживающим внезапную смерть любимой дочери. Сенатор и сам глубоко сочувствовал горю Рафферти, но стыдился этой слабости теперь, в столь неподходящую минуту.
Да, многое не нравилось сенатору. Он устал гораздо больше, чем мог бы себе представить. Телевизионные камеры, публика, магниевые вспышки и всеобщее смятение — все это начало оказывать на него свое действие.
Пробираясь через публику, Рафферти быстро шел по проходу в сопровождении Морта Коффмана, и если бы не разлитая по его лицу бледность, он выглядел бы точно так, как и трое суток назад, когда впервые переступил порог этого зала. Он сохранял вид человека сдержанного, уверенного в себе и, не глядя по сторонам, прошел к своему месту за широким дубовым столом. Он придвинул к себе графин с водой, достал из портфеля пачку каких-то бумаг и положил их на стол.
Его моложавое лицо было непроницаемым, и только квадратные мускулистые руки, трогавшие то один предмет, то другой, выдавали его волнение.
Пока члены комиссии размещались и усаживались за столом напротив, он не обращал внимания на вспышки ламп фотографов и направленные на него телевизионные камеры.
Прикрыв рот рукой, Коффман наклонился поближе.
— Джек, ты уверен, что чувствуешь себя хорошо? — спросил он. — И настаиваешь на продолжении…
Не поворачивая головы и не меняя выражения лица, Рафферти коротко кивнул.
Хорошо? Конечно, хорошо. Так хорошо, как может быть человеку, которому только что без наркоза удалили сердце.
В то мгновение, когда адвокат наклонился к нему, его охватило внезапное почти непреодолимое желание повернуться и дать ему по физиономии. Почему он не может, черт бы его побрал, заткнуться? Заткнуться и оставить его в покое!
Чего они тянут? Сидят и смотрят на него. Как будто знают, что он думает и чувствует. Как будто, если бы и знали, могут или хотят помочь ему.
Какое им дело? Какое Коффману или кому-нибудь другому дело до него?
Они жаждут его крови, не так ли? Что ж, может, он и будет исходить кровью, но не в том виде, в каком им бы хотелось, и, черт бы их побрал, они не получат того, чего хотят.
Да, он уже изошел кровью и до сих пор кровоточит. Но к ним это не имеет никакого отношения. Пусть занимаются своим делом, пусть начинают заседание, пусть заканчивают свой разбор, им не удастся с ним расправиться. Он выйдет сухим из воды. Еще ни разу в своей жизни он не сдавался, не собирается сдаваться и на этот раз. Ни теперь, ни после.
Через час-другой, еще сегодня вечером, когда притупится боль от внезапно нанесенного удара, быть может, наступит оцепенение, и он сумеет…
Он замотал головой и сам повернулся к Коффману.
— Я чувствую себя хорошо, — зачем-то вновь повторил он. — Давай поскорее с этим покончим.
Было уже четыре часа, и впервые с тех пор, как начался допрос Джека Рафферти, у Эймса появился усталый вид. Его очки в роговой оправе были подняты на лоб, и он несколько раз пытался оттянуть тугой ворот рубашки. И когда он заговорил, голос его тоже звучал устало.
— Хорошо, мистер Рафферти, еще два вопроса и все. Просто нужно выяснить кое-что. Итак, вы утверждаете, что в течение более шести месяцев не виделись и не разговаривали с мистером Фаричетти?
— Да.
— Вы утверждаете, что вам неизвестна деятельность мистера Фаричетти в течение этого периода?
— Да, но до известной степени. Узнав из газет о его аресте в связи с делом Мэркса, я понял, что мистер Фаричетти не может больше оставаться в рядах ПСТР. Поскольку его комитет находится вне моей компетенции, я мог только посоветовать руководству отобрать у него мандат, так как всегда выступаю против тех, кто может нанести вред репутации нашего союза.
— Но вы лично продолжали испытывать к мистеру Фаричетти дружеские чувства?
— Да. Томми Фаричетти мой друг и всегда им останется. Я могу не одобрять его настоящих или прошлых поступков, но я не бросаю друзей в беде. Если я вижу, что тот или иной человек не подходит для нашего союза, я прямо говорю об этом и стараюсь избавиться от него. Но дружба и верность — это совсем другое. Может быть, я неправ, но я так считаю.
— Спасибо, мистер Рафферти. — Эймс снял очки, положил их на стол и повернулся к сенатору Феллоузу.
— У меня нет больше вопросов к мистеру Рафферти, — сказал он.
Сенатор Феллоуз медленно поднялся на ноги.
— А сейчас, — сказал он, — мы намерены представить в качестве доказательства две записи, произведенные при помощи магнитофона, вмонтированного в телефон мистера Рафферти в его кабинете в Лос-Анджелесе. Сразу же после прослушивания мы сделаем перерыв. Первая запись…
— На этот раз, — вскочил Коффман, и голос его зазвенел от гнева, — я решительно протестую. Федеральное правительство твердо установило, что подслушивание при помощи магнитофона…
— Мистер Коффман, — перебил его сенатор Феллоуз, — мы уже говорили об этом, и члены комиссии не нуждаются в ваших лекциях о том, что можно и что нельзя. Здесь не уголовный суд, я уже неоднократно об этом заявлял.
— Позвольте, сенатор, — не унимался Коффман, — использование записей, произведенных при помощи противозаконных средств…
Феллоуз поднял руку.
— Протест отклоняется, — устало сказал он. — Передаю свидетелю машинописный текст записи. У членов комиссии также есть текст. Если присутствующие утихомирятся и позволят нам расслышать записанное на ленте, мы можем приступить. Прошу вас, мистер Эймс.
Эймс встал.
— Пригласите в зал Эверета Бартона.
К свидетельскому месту прошел тяжеловесный мужчина в строгом сером костюме.
Эймс кивнул председателю, и сенатор Феллоуз тотчас приступил к принятию присяги.
— Ваше имя, адрес и место работы? — спросил он.
— Эверет Бартон, Лос-Анджелес штат Калифорния. Я частный детектив.
Сенатор Феллоуз передал ему экземпляр текста.
— Прошу главного юрисконсульта задавать вопросы, — сказал он.
— Мистер Бартон, вы установили подслушивающую аппаратуру, при помощи которой были произведены эти записи?
— Да.
— Где и когда была установлена эта аппаратура?
— В кабинете Джона Кэрола Рафферти в Лос-Анджелесе. Аппаратура была вмонтирована в его телефон около двух месяцев назад. — Он помолчал, посмотрел в листок бумаги, который держал в руке, и продолжал: — Первый разговор состоялся девятого июня в одиннадцать пятнадцать утра. Второй — в тот же день в два часа дня.
— Прошу вас прослушать запись этих бесед и сказать членам комиссии, те ли это записи, которые вы произвели, и точно ли они воспроизводят беседы, которые были вами подслушаны.