— А кто вел переговоры о его заключении?

— Комиссия, представляющая…

— Вы были членом комиссии, мистер Рафферти?

— Был.

— Точнее говоря, председателем?

— По-моему, да.

— Кто еще входил в состав комиссии?

— Ну, так сразу я сказать не могу, но буду рад навести справки в наших архивах.

— Возможно, я смогу избавить вас от этого. Комиссия состояла из трех членов: вас, Питера Геннона и Джеймса А. Фармера. Мистер Геннон — муж Джинни Геннон, а сама она под своей девичьей фамилией владеет остальными двадцатью пятью процентами акций «М—Д компани». Не поможет ли вам моя информация припомнить кое-что?

— Вы правы.

— Так вот, мистер Рафферти. — Эймс бросил на стол бумагу. — Так вот. А теперь скажите, в каких отношениях находятся «Континентал харвестер компани» и «М—Д компани»?

Если кто-то и рассчитывал, что этот вопрос удивит Рафферти, его ждало разочарование. Ни секунды не колеблясь, Рафферти ответил:

— «М—Д компани» работает по договору для «Континентал», выполняя, по-моему, те самые функции, для которых она и создана, то есть заключение передоверенных контрактов на перевозку и доставку…

— Совершенно верно, — прервал Эймс. — И не является ли договор между «М—Д компани» и «Континентал» единственным договором на выполнение таких работ? Другими словами: помимо договора с «Континентал», есть ли у «М—Д компани» какие-нибудь другие договоры?

— Не знаю.

— А вы знаете, сколько раз перезаключался договор между профсоюзом транспортных рабочих и «Континентал»?

— Я не уверен, но, кажется, раза два-три.

Эймс заглянул в свои заметки.

— Три раза. Вы припоминаете какие-нибудь трудности, возникавшие при перезаключении договора с «Континентал»?

— Ничего конкретного не припоминаю. Мне приходится вести переговоры с разными фирмами о заключении и перезаключении договоров раз сто… нет, раз пятьдесят в год.

— Очевидно, я опять смогу вам помочь. Всякий раз, когда возникала необходимость, основной договор перезаключался с «Континентал» без всяких изменений и дополнений. А в других случаях бывает так же, мистер Рафферти?

— Бывает. Если рабочие получают все, что должны получить, если нет жалоб, а условия, часы работы и ставки…

Эймс поднял руку, пытаясь остановить лавину слов.

— Вы говорите — бывает. И все же трудно себе представить, чтобы профсоюз при перезаключении договора не добивался новых привилегий для своих членов. Ну, а сейчас…

Эймс умолк, заметив, что сенатор Феллоуз подает ему какие-то знаки.

— Конгрессмен Эллисон хочет задать вопрос свидетелю, — объявил Феллоуз. — Слово имеет конгрессмен Харви Эллисон.

— Я хотел бы уточнить это обстоятельство, — звучным, как на сцене театра, голосом заговорил Эллисон. Он сдвинул очки на лоб, наклонился вперед и уперся локтями в стол. — Вы заявляете, что, выступая в качестве представителя профсоюза, вели переговоры о перезаключении трудового договора между принадлежащей вам фирмой и «Континентал харвестер компани»?

Сенатор Феллоуз с нескрываемым раздражением взглянул на Эллисона: «Вот и поработай в этих комиссиях, созданных совместно сенатом и палатой представителей, будь они прокляты! И от своих сенаторов неприятностей хоть отбавляй, а тут еще возись с конгрессменами. Правда, и среди них попадаются интеллигентные люди, но Эллисон… — Феллоуз пожал плечами. — Да и чего ждать от таких, как он? Ну не позор ли, что он не потрудился заранее ознакомиться с материалами или хотя бы внимательно выслушать показания свидетелей? Уж тогда бы он не задавал подобных вопросов».

От Феллоуза не укрылось, что Эймс что-то прошептал Эллисону.

— Я категорически заявляю, что не выступал…

Эллисон кивнул Эймсу и прервал Рафферти.

— Я хочу задать вопрос несколько иначе. Вы говорите, что вели переговоры о перезаключении трудового договора между служащими и рабочими — членами вашего профсоюза, с одной стороны, и «Континентал» — с другой, будучи в то же время владельцем фирмы, имевшей монопольный договор на выполнение работ для «Континентал». Я правильно вас понял?

— Не я владелец фирмы, заключившей договор с «Континентал».

Эллисон, казалось, встал в тупик, но тут же на его лице появилось раздражение, и он решительно сдвинул очки на нос.

— Хорошо, хорошо, я имею в виду фирму, принадлежащую вашей жене.

— Это вопрос?

— Да.

— Что ж, в таком случае я отвечаю: да.

— Неужели вы, мистер Рафферти, полагаете, что можете честно и добросовестно представлять членов своего профсоюза, если принадлежащая вам… я хочу сказать, принадлежащая вашей жене фирма производит деловые операции и получает доход в результате наличия договора с фирмой, которую вы, как представитель союза…

Конгрессмен почувствовал, что запутался, и смутился, однако его выручил Рафферти.

— Да, безусловно, — заявил он. — Одно не мешает другому, между тем и другим нет ничего общего.

— Позвольте, позвольте, мистер Рафферти, — продолжал настаивать Эллисон, понимая, что находится в самом центре внимания, и не желая терять ни секунды драгоценного времени. — Вы профсоюзный функционер или бизнесмен? Я полагаю, что…

— Я одновременно и профсоюзный работник и бизнесмен. Функционер профсоюза, не разбирающийся во всех тонкостях деятельности фирм и предприятий, не в состоянии вести переговоры с бизнесменами. Поймите меня правильно: во всем, что связано с «М—Д компани», я не могу считать себя бизнесменом, поскольку не я владею и не я руковожу фирмой. Но я не питаю вражды к бизнесменам и отношусь к ним с пониманием. Как деятель профдвижения, наделенный трезвым взглядом на вещи и ставящий превыше всего благополучие членов своего союза, я считаю, что хозяева и рабочие должны понимать друг друга и объединять свои усилия во имя блага и процветания нашей великой страны.

— Благодарю вас, мистер Рафферти! — воскликнул Эллисон.

Сенатор Феллоуз постучал молотком.

— Продолжайте, — обратился он к Эймсу.

«Ну и кретин же этот Эллисон! — снова подумал он. — За несколько минут ухитрился свести на нет все, чего нам удалось добиться. Только и забот — покрасоваться перед телекамерами для саморекламы. А Рафферти пользуется этим и произносит пламенные пропагандистские речи в собственное оправдание… Эллисона так и распирает от самодовольства! Думает, наверное, что внес неоценимый вклад в расследование…»

— Ну, а теперь, — заявил Эймс, — я хотел бы просить о приобщении к делу некоторых документов.

Заметив, что Феллоуз снова подает ему какие-то знаки, он наклонился к сенатору, выслушал его и кивнул.

Феллоуз поднялся и постучал молотком.

— Уже первый час. Комиссия объявляет перерыв на ленч. Свидетелю надлежит вернуться сюда к часу сорока пяти, после чего мы продолжим заседание.

Феллоуз повернулся, намереваясь уйти, и тут только заметил, что от двери к столу пробирается Хартуэлл Эрли, сенатор от промышленного штата на северо-западе страны. Изнеможенное, усталое лицо сенатора выражало недоумение. Эрли был раздражен тем, что не пришел к началу допроса Рафферти и, по-видимому, не слышал сделанного минуту назад объявления о том, что заседание комиссии откладывается до второй половины дня.

Глава пятая

Джейк Медоу понимал, что Рафферти постарается уклониться от встречи с журналистами, и потому сразу же, как только объявили перерыв, решил поймать Морта Коффмана и побеседовать с ним. Представитель «Ассошиэйтед пресс» Минтон направился прямо к сенатору Феллоузу. Шерман из газеты «Стар» поспешил встретиться с Эймсом — они вместе учились в Гарвардском университете, и он надеялся получить от него подробную закулисную информацию о происходящем.

Мэри Элен Хеншоу не нашла нужным тратить время на членов комиссии или на других главных участников событий и помчалась прямо к Джил Харт. Радиослушателей мисс Хеншоу не интересовали всякие там политические и экономические аспекты расследования — им нужны были чисто пикантные детали из жизни тех, кого допрашивала комиссия.

Один только Карл Хэзлит из «Таймс» даже не попытался побеседовать с кем-либо из участников заседания. После объявления перерыва он немедленно отправился в «Университетский клуб», где еще несколько дней назад договорился о встрече с Филиппом Хантом.

Принимая, хотя и не очень охотно, приглашение на ленч, Хант выдвинул условие: «Вы должны обещать, что никому не сообщите о нашей встрече, не станете рассматривать нашу беседу как интервью и сохраните в тайне ее содержание. Надеюсь, вы понимаете, что другим функционерам нашего союза вовсе не обязательно знать о моих встречах с представителями прессы…»

Хэзлит прекрасно все понял. «Таймс», как и другие главные газеты страны, резко критиковала Сэма Фарроу за отказ давать показания и требовала его устранения с профсоюзной работы. Будучи более консервативной, чем остальные газеты, «Таймс» открыто не называла Фарроу вором, но откровенно на это намекала. Как и другие профсоюзные функционеры, подвергшиеся резкой критике, Фарроу враждебно относился к журналистам. Вот почему Хэзлит предложил встретиться за ленчем в «Университетском клубе». Он был уверен, что здесь они не встретят ни журналистов, ни кого-нибудь из друзей или знакомых Ханта.

Хэзлит распорядился подать виски и для начала завязал разговор на самые общие темы. Заметив, что Хант размышляет над меню, он порекомендовал бараньи отбивные, и его гость с удовольствием предоставил ему возможность заказать обед для обоих. За едой ни один из них не упоминал о заседаниях комиссии, и только за кофе журналист перешел к делу.

— Вы давно знаете Джека Рафферти, — начал он, не то утверждая, не то спрашивая.

— Ну вот, начинается, — Хант бросил на него быстрый взгляд и чуть заметно улыбнулся.

— Пожалуй, да. — Хэзлит тоже улыбнулся. — Буду откровенен. Я бы хотел поговорить о Рафферти — точнее, мне хотелось бы послушать ваше мнение о нем. Я…

— Мистер Хэзлит, — мягко перебил Хант, — прежде всего, давайте условимся еще раз: Джек Рафферти такой же функционер профсоюза транспортных рабочих, как и я, и, следовательно, мы с ним коллеги. Надеюсь, вы не ожидаете, что я начну рассказывать вам…

Хэзлит изобразил на лице возмущение и протестующе поднял руку.

— Прошу вас! — воскликнул он. — Я тоже хочу внести ясность. Я не собираюсь выуживать у вас секреты, не ищу скандальных историй, меня не интересует ни закулисная сторона работы вашего союза, ни материалы, компрометирующие Рафферти. Меня интересует его биография: откуда он, из какой семьи, когда и почему начал участвовать в рабочем движении, что собой представлял двадцать лет назад. Я бы хотел знать, чем он руководствуется в своей деятельности, и потому мне важно понять, каким он был в молодости.

Хант смешно наморщил лоб, отчего на его худом, аскетическом лице появилось почти лукавое выражение.

— Чем он руководствуется?! — переспросил он. — Мистер Хэзлит, вы даже не понимаете, какой вопрос задаете. Многие, включая и меня самого, хотели бы это знать. Я думаю, что и сам Рафферти этого не знает.

— Понимаю, — кивнул журналист. — И все же можно сделать кое-какие выводы, если располагать некоторыми основными данными. Поэтому-то я и пытаюсь собрать как можно больше фактов. Ну, а что, если мы начнем с самого начала? Где и когда вы впервые встретились с Рафферти? Это было после его вступления в союз?

На лице Ханта появилось новое выражение, и журналист умолк. Молчание длилось довольно долго. Не желая нарушать размышлений гостя, Хэзлит жестом подозвал официанта, показал на пустые чашки и знаком заказал еще кофе для обоих.



— Насколько я припоминаю, — мягко, с легкой грустью о прошлом заговорил наконец Хант, — впервые мы встретились с ним в конце тридцатых годов, когда президентом был Рузвельт. Сэм и я приехали в Лос-Анджелес, где только что возник филиал нашего союза. Приехали мы туда не по какой-то особой причине, а для обычной проверки. Я уже забыл, кто в это время руководил филиалом, но хорошо помню нашу встречу с Рафферти. И вы знаете… — Хант умолк, взглянул на свои пальцы и, словно вспомнив что-то, продолжал: — …Вы знаете, как это ни странно, но сейчас мне кажется, что тогда, двадцать лет назад, Рафферти выглядел точно так же, как сейчас. Только, конечно, моложе. А так… То же решительное выражение лица, та же приятная внешность. Красивым его никто бы не назвал. Однако и тогда, как и сейчас, у него было умное, живое лицо, и он был наделен способностью вызывать к себе симпатию.

Хэзлит молча кивнул.

— Во всяком случае, при нашей первой встрече не произошло ничего такого, что могло бы остаться в памяти. Он был членом вновь созданной местной организации нашего союза и много сделал для расширения ее рядов. Уже тогда, припоминаю, Рафферти пользовался репутацией непримиримого и решительного бойца, хорошо зарекомендовавшего себя в пикетировании. В то время он занимал какую-то незначительную выборную должность в профсоюзе, собирался уволиться с предприятия и полностью перейти на профсоюзную работу. Сэм Фарроу тогда же заметил, что вот такие люди и нужны союзу.

Мне почти ничего не известно о юности Рафферти и о его семье. По-моему, его родители умерли, когда он был еще ребенком, и он вырос в католическом приюте для сирот в одном из западных штатов. Рафферти считается католиком, хотя вряд ли его можно назвать верующим. Во всяком случае, он называет себя католиком, дети его посещают католические богослужения, и женился он на католичке.

— Этого я не знал.

— Да, да, на дочке старика Джеймса Деэни — атеиста, еретика и анархиста в молодости. Как-нибудь я расскажу вам о нем подробнее. Это был интереснейший человек. Ну, например, несмотря на свои еретические заблуждения, он воспитал дочь Марту доброй католичкой. Однако вернемся к нашей теме. Вы должны помнить одно обстоятельство. Сейчас многие верят, что, поскольку во времена Рузвельта правительство проводило либеральную политику, профсоюзы делали все, что заблагорассудится. Но в действительности дело обстояло не совсем так. Предприниматели ожесточеннее, чем когда-либо раньше, сопротивлялись созданию профорганизаций у себя на предприятиях. Это были очень трудные времена, когда дело не ограничивалось сидячими забастовками, когда приходилось вести ожесточенные, подчас кровопролитные схватки с гангстерами, нанятыми предпринимателями. Это был разгар депрессии, и многочисленные безработные брались за любую работу и за любую плату. Да, правительство благосклонно относилось к профсоюзам и к рабочему движению, но суровая правда заключалась в том, что люди весьма неохотно вступали в союз. Работы было очень мало, а безработных очень много.

Так обстояли дела. В те дни в наших профсоюзах можно было встретить кого угодно: старых социалистов, активистов из «Индустриальных рабочих мира», профессиональных революционеров вроде Большого Билла Хейвуда, Тома Муни — людей, безгранично преданных своим идеалам, если хотите — фанатиков, посвятивших жизнь борьбе за рабочее дело. Джек Рафферти не принадлежал к числу таких людей. Сомневаюсь, знал ли он в то время, кто такой Юджин Дебс[2], не говоря уже о Карле Марксе.

Нет, Джек Рафферти никогда не был ни радикалом, ни идеалистом-мечтателем, ни гнилым интеллигентом. Он не только не имел ничего общего с коммунистами, но всегда и всюду активно боролся против них.

Официант подал свежий кофе, и Хэзлит спросил у Ханта, не выпьет ли он рюмку коньяку.

Хант с сожалением покачал головой.

— С удовольствием бы, но… коньяк вызывает у меня изжогу.

Он медленно мешал ложечкой в чашке; Хэзлит терпеливо ждал, не желая его торопить.

— За последние годы, — снова заговорил Хант, — Рафферти не раз обвиняли в том, что он очень близок с гангстерами, бывшими контрабандистами, профессиональными шантажистами и вымогателями и прочими подонками, проникшими в наши профсоюзы. Так это или не так — решайте сами. Могу только сказать, что когда я познакомился с Рафферти, он не был вымогателем. По-моему, самую правильную характеристику в те дни дал Рафферти Сэм Фарроу. Он сказал, что Рафферти — это преданный своему делу профсоюзный функционер, для которого работа в профсоюзном движении стала смыслом жизни.

Уже тогда он доказал, что обладает всем необходимым, чтобы стать крупным деятелем организованного рабочего движения, и он им стал. Разрешите пояснить. Если бы Джек Рафферти происходил из обычной мелкобуржуазной семьи и получил соответствующее образование, он, вероятно, сделал бы неплохую карьеру на государственной службе. Если бы ему удалось получить техническое образование и стать ну, скажем, инженером, он поступил бы в какую-нибудь крупную фирму и тоже, безусловно, преуспел.

Однако Рафферти остался сиротой, никакого технического или гуманитарного образования не получил и с самого раннего детства жил своим трудом. Он начал чернорабочим, потом получил какую-то квалификацию, но мастером так и не стал, а сделался профсоюзным организатором. Отнюдь не потому, что у него болело сердце за угнетенных пролетариев и вовсе не во имя каких-то возвышенных целей. Нет, отнюдь нет; он избрал этот путь, руководствуясь самой прозаической причиной: стремлением к обеспеченной жизни. Вот тут он и обрел крылья.

Если мне не изменяет память, к участию в профсоюзном движении его привлек старик Деэни. Деталей сейчас не помню — не то он снимал у Деэни комнату, не то что-то еще. Как бы то ни было, вскоре о Рафферти заговорили. Насколько я помню, еще до того, как местная профсоюзная организация присоединилась к нашему союзу, он организовал забастовку восьми или десяти рабочих бойни. Следует отдать ему должное — время он выбрал удачное: на бойню как раз должна была прибыть новая партия скота, и администрация, как бы она того ни хотела, не могла остановить работу. Тогда Рафферти получал всего три доллара в день. По слухам, он подговорил небольшую группу рабочих, и они прекратили работу. Администрации не оставалось ничего другого, как удовлетворить их требования. Кстати, в те же дни удалось заставить владельцев боен принимать на работу только членов профсоюза, чего никогда раньше не бывало. Потом эта группа стала филиалом профсоюза транспортных рабочих, и Рафферти избрали чем-то вроде ее секретаря.

Хант снова замолчал и поднес к губам чашку с кофе, но обнаружил, что она пуста.

— А знаете что? — сказал он. — Пожалуй, я все же отважусь выпить рюмку коньяку, только без кофе.

Хэзлит подозвал официанта и заказал коньяк для Ханта и ликер для себя.

— Рафферти начал быстро выдвигаться уже вскоре после того, как перешел на платную работу в профсоюз. Обратите внимание на следующий факт: на прежней работе, до перехода в профсоюз, он получал более высокое жалованье — иными словами, Рафферти пошел на определенную жертву. А потом о нем заговорили как о «бесстрашном борце». В те дни хозяева решали свои споры с рабочими не в белых перчатках, а с помощью наемных бандитов, хулиганов и профессиональных штрейкбрехеров, которые либо подкупали профработников, либо компрометировали, либо избивали и калечили. Рафферти же невозможно было подкупить. Мне кажется, вот таким неподкупным он и остался, что бы о нем ни говорили в связи с последними скандалами. Во всяком случае, в то время он был неподкупен и мужественно боролся и с хозяевами, и с их лакеями. Помню, как только Рафферти попадал в тюрьму или как только суд накладывал на него штраф, в профсоюз начинали стихийно поступать средства с требованиями внести за него залог или уплатить штраф. Я уже говорил, что тогда он был последовательным и решительным бойцом, люди уважали и любили его. Вот так же они относятся к нему и сейчас. Что бы ни показало расследование, рядовые члены союза останутся о Рафферти самого высокого мнения.

Его известность продолжала расти. Сэм Фарроу, уже занимавший к тому времени важный пост в центральном руководстве всеамериканского союза, всегда проявлял большой интерес к работе местных организаций. Его интерес объяснялся двумя причинами. Он стремился укрепить наш союз и добивался, чтобы ключевые позиции в нем занимали надежные люди. Вы конечно, знакомы с механикой нашей закулисной политики: местные профсоюзные организации избирают делегатов на всеамериканский съезд, съезд избирает должностных лиц исполнительного комитета и так далее. Прошло немного времени, и Рафферти стал крупной фигурой в рабочем движении на Западном побережье, начал, что называется, развертываться.

К этому времени он стал другом, или, скорее, протеже, Сэма Фарроу. Рафферти мыслил точно так же, как Сэм. Свою работу в профсоюзе он рассматривал как бизнес и стремился к тому, чтобы бизнес приносил прибыль. А для этого, рассуждал он, нужно обеспечить членам профсоюза определенные преимущества: более высокую зарплату, страхование, лечение, пособия по безработице, пенсии, сократить продолжительность рабочего дня. Социализм его не интересовал, он не проповедовал теорий вроде «передачи трудящимся средств производства». Он добивался лишь увеличения доходов для рабочего и, надо отдать ему справедливость, раньше рабочего соображал, когда и какую прибыль получит предприниматель. Поэтому-то, став крупным профработником, он старался поддерживать с хозяевами хорошие отношения.

Если это не удавалось, Рафферти боролся, а боролся он все время: то с хозяевами, то с фракциями внутри своей организации, с радикалами, с мечтателями, с коммунистами, с другими профсоюзами — с кем и с чем угодно. При всем том Рафферти никогда не забывал основной цели — стать крупным, если не самым крупным, и влиятельным деятелем профдвижения в стране. Это, если хотите, человек, целиком захваченный идеей сделать успешную карьеру на профсоюзной работе. Не удивительно, что Рафферти не останавливался перед некоторыми ну, скажем, странными поступками, например знакомством и даже дружбой с отдельными сомнительными личностями — его связи сейчас расследуются.

Хэзлит зашевелился и украдкой взглянул на часы; его интересовало все то, о чем рассказывал Хант, но он опасался опоздать на заседание комиссии.

— Да, — заметил он, — вот вы говорите, что многие поступки Рафферти кажутся странными. Объясните мне одно обстоятельство. По вашим словам, Рафферти был вынужден так поступать как профсоюзный лидер, защищающий интересы рабочих, — ему волей-неволей приходилось поддерживать тесные связи с некоторыми лицами, идти на определенные сделки… ну, вы понимаете, о чем я говорю. Но возьмите себя. Вы всю жизнь работаете в профсоюзном движении, и эта жизнь — я вовсе не хочу вас обидеть — значительно длиннее жизни Рафферти. Вы секретарь-казначей исполнительного комитета всеамериканского профсоюза. И все же, судя по вашей биографии, вы никогда не совершали ничего подобного, не вступали в контакты с сомнительными лицами.

Хант взглянул на журналиста с чуть заметной усмешкой и кивнул.

— А знаете, — сказал он, — как раз сегодня утром я думал об одном разговоре с Сэмом Фарроу. Он сказал мне то же самое — правда, в несколько иной форме и совсем по иному поводу.

Между Рафферти и мной нет ничего общего. Рафферти действительно делает карьеру и сделает ее, если, конечно, благополучно выкарабкается из последнего переплета. Совершенно верно, я функционер профсоюза, но суть вопроса состоит в том, что я не имею в нем почти никакого влияния. Я занимаю в профсоюзе примерно такое же положение, как наш бухгалтер или юрисконсульт, поскольку выполняю, по существу, чисто техническую, канцелярскую работу. Никто не жаждет занять мое место, да оно и понятно: получаю я всего пятнадцать тысяч долларов в год, работы уйма, а известности и влияния моя должность не дает. К формированию политики я отношения не имею, к участию в делах «внутренней организации», осуществляющей подлинную власть, не допущен. Пожалуй, вы могли бы назвать меня своего рода высокооплачиваемым клерком. Во всяком случае так, видимо, думает обо мне Сэм Фарроу.

В голосе Ханта прозвучала обида, и Хэзлит быстро взглянул на него.

— Многие считают Фарроу человеком жадным на деньги, — заметил он. — Говорят, его состояние уже сейчас оценивается миллиона в два. Вы не думаете, что…

— Я не намерен разговаривать о Сэме Фарроу, — резко ответил Хант и тут же улыбнулся, чтобы смягчить резкость; было совершенно ясно, что он ни при каких обстоятельствах не станет обсуждать поведение своего шефа.

— Я только хотел спросить, — продолжал Хэзлит, — не думаете ли вы, что в этом отношении есть что-то общее между Рафферти и Фарроу. Короче говоря…

— Могу сказать одно, — перебил Хант. — Рафферти начал свою жизнь бедняком — он вышел из бедной семьи и никогда ничего не имел. Сомневаюсь, получал ли он в начале своей карьеры в профсоюзе больше семидесяти пяти долларов в неделю. В процессе последних расследований никто не обвинял его в вымогательстве или в воровстве. Только сегодня утром он сообщил, что по-прежнему живет в том же самом скромном доме и что…

— Да, но его дети учатся в дорогих частных школах.

— Ну, это легко объяснить. По крайней мере в последние годы Рафферти почти все время находился на виду у публики, поскольку был объектом нападок и атак, и не только в печати, а в прямом смысле слова. В его дом дважды бросали бомбы, под капот его машины подложили взрывчатку. Не сомневаюсь, что его дети обучаются в частных школах по одной простой причине: он хочет оградить их от злословия и сплетен, которые они выслушивали бы от других детей, если бы учились в обычных школах. Не забывайте, фамилия Рафферти сейчас стала олицетворением всего дурного.

— А в частных школах дети избавлены от этого?

— Его дети — девочка лет пятнадцати-шестнадцати и мальчики-близнецы, старше ее на год-два, — учатся в школах на Восточном побережье. Маловероятно, чтобы там их высмеивали и травили. На месте Рафферти я поступил бы точно так же.

Хэзлит кивнул.

— Понимаю. Но почему же, будучи, как утверждают, человеком со средствами, получая высокое жалованье и располагая крупными суммами на представительские расходы, Рафферти все же продолжает жить…

— Вы не учитываете одного обстоятельства. Продолжая жить все в том же дешевом доме, в одном и том же районе города, Рафферти отождествляет себя с рядовыми членами профсоюза, голосующими за него на выборах. Одна из отличительных особенностей Рафферти как раз в том и состоит, что профсоюзная масса считает его «своим». Он и сейчас еще, если представляется подходящий случай, принимает участие в пикетировании. Если у Рафферти есть какие-то личные средства (а так ли это, мог бы сказать только сам Рафферти), он не хвастается этим и не транжирит деньги.

Журналист снова кивнул и достал сигарету.

— Ну, а как относительно слухов о молодых женщинах, хористках и подобных им? Что собой представляет миссис Рафферти?

Хант недовольно покачал головой и с некоторым разочарованием посмотрел на Хэзлита.

— Мы ведь договорились не копаться в грязном белье, — заметил он. — Я и так, кажется, наговорил лишнего, чего мне совершенно не следовало бы знать, а тем более рассказывать. Не ждите, что я буду строить всякие догадки о частной жизни Рафферти. Насколько я знаю, миссис Рафферти простая и скромная женщина, хорошая домохозяйка и прекрасная мать. По-моему, она на год или около того старше Рафферти. Говорят, брак оказался удачным. Миссис Рафферти не такой человек, чтобы совать нос в дела мужа. Я встречался с ней раза два-три, не больше, но могу сказать вот что. Несмотря на все сплетни о частной жизни Рафферти, никто не скажет, что он плохой муж, плохой отец и плохой семьянин.

Теперь и Хант взглянул на часы.

— Да, время бежит. Что-то я разговорился. Мне надо идти, да и вам, пожалуй, пора возвращаться на заседание.

Хант поднялся и отодвинул стул.

— Я получил большое удовольствие, — сказал Хэзлит. — Разумеется, разговор останется между нами. Спасибо, что не пожалели для меня времени.

— Не стоит благодарности. Я с удовольствием пообедал.

Хэзлит наклонился над столом, подписал поданный официантом счет, добавил чаевые и проводил Ханта к выходу из зала.

— Мистер Хант, — обратился к нему Хэзлит. — На прощание мне хотелось бы задать вам последний вопрос. Даю слово, я сейчас же забуду ваш ответ. Мне хотелось бы знать: что вы сами как человека, а не как функционер профсоюза и его коллега, думаете о Джеке Рафферти?

Филипп Хант некоторое время молча смотрел на Хэзлита; его неподвижное лицо ничего не выражало.

— Что я думаю о нем? — тихо переспросил он.

— Да. Что вы думаете о нем?

Хант кивнул; его лицо по-прежнему оставалось бесстрастным.

— Думаю, что Рафферти отъявленный, закоренелый мерзавец. Могу добавить, что, по-моему, лишь один-единственный человек на всем свете способен это доказать: сам Джек Рафферти.

Даже не улыбнувшись, Хант повернулся и быстро ушел.

Глава шестая

Марта Рафферти сидела перед телевизором, словно завороженная лицом и голосом мужа, спокойно отвечавшим на бесчисленные вопросы. Она не обратила внимания на Энн, когда та встала и вышла из гостиной, хлопнув дверью так, что вздрогнул весь дом. Марта была целиком поглощена тем, что развертывалось перед нею на экране телевизора — этого чуда электроники. Однако даже подобное чудо, если бы она попыталась понять его, не поставило бы ее в такой тупик, как тот потрясающий факт что ее муж исчерпывающе и не задумываясь отвечает на многочисленные вопросы совершенно чужого человека.

Марта подумала, что за все последние пятнадцать лет муж не ответил на столько вопросов, как за одно это утро. Вероятно, мелькнула у нее мысль, сама-то она применяла неправильный метод.

Ее муж был очень замкнут и терпеть не мог, когда к нему обращались с вопросами. «Не расспрашивай! Если я и отвечу, ты все равно ничего не поймешь, только больше запутаешься». Лишь богу известно, как не хотелось ей запутываться еще больше, она и так запуталась с этим своим замужеством — к чему же осложнять жизнь?..

Она снова перевела взгляд на экран телевизора и обнаружила, что заседание закончилось или объявлен перерыв. Появился комментатор и стал излагать содержание утренних показаний.

Марта выключила телевизор, опустилась в старое кресло с поломанными пружинами и задумалась.

Марта Рафферти была неглупой женщиной, и все же она не поняла смысла вопросов и ответов. Правда, она удивилась, когда услышала, что является владелицей пакета акций фирмы, о существовании которой узнала только сейчас. Не меньше удивилась она, узнав, что ее брат Стив (Марта всегда считала его шалопаем, большим поклонником спиртного и тотализатора, хотя и то и другое было ему не по карману) состоит управляющим этой фирмы.

И вместе с тем эти факты не очень ее заинтересовали. Да, она удивилась, но и только. И тут же решила, что речь идет об одной из тех комбинаций и сделок, которыми Джек постоянно занимался, заставляя ее подписывать разные бумаги.

«Ничего особенного, — обычно говорил он. — Нужна лишь твоя подпись. Не читай, не трать понапрасну время».

Марта понимала, что поскольку Джек занимает определенное положение в профсоюзе, ему порой удобнее прикрываться ее именем. Она никогда не проявляла любопытства, полагая, что Джек знает, что делает.

Однако тот факт, что «ее» фирма заработала около четверти миллиона долларов, заинтересовал Марту, и теперь она размышляла, где же могут быть эти деньги.

Она обвела взглядом комнату, посмотрела на потрепанный ковер, на старомодную мебель, от которой так и разило дешевой мещанской солидностью, и подумала, с какой пользой можно было бы израсходовать хотя бы часть этих денег.

Надо ли удивляться, что Эдди ни разу не пригласил свою невесту к ним домой? Он учился на втором курсе колледжа в Дартмуте и был помолвлен с очень хорошенькой девушкой из Бостона. Кэрол Уилсон, дочь адвоката, училась на первом курсе Рэдклифского университета. Марта еще не встречалась с Кэрол, хотя Эдди дружил с ней уже больше года. Марта не раз предлагала сыну пригласить девушку, но Эдди только отмалчивался, и хотя он не говорил этого прямо, мать знала, что ему стыдно и за их маленький домишко, и за район, в котором они живут.

Нельзя сказать, что Эдди не мог вести соответствующий образ жизни, что ему не хватало денег. Только в этом году, точнее говоря, к рождеству, Джек подарил ему новый «форд». Джек постоянно заботился о том, чтобы его дети были хорошо одеты и не стеснялись в расходах. А вот переехать в другой дом не хотел.

По совести говоря, Марту это вполне устраивало. Она была довольна своим домом, а что касается Джека… Ну, если он проводил в семье примерно один день в неделю, это было уже хорошо.

Да, да, дом ее устраивал. Она жила в нем почти с самого замужества и не рвалась переехать в новый. Дети большую часть времени проводили в пансионатах, обзавелись хорошими друзьями и бывали у них в гостях. Раньше она как-то не задумывалась над этим и только сейчас вспомнила, что дети ни разу не пригласили друзей к себе в дом. Она решила сказать об этом Джеку, как только он вернется… А вот, говоря о Джеке, надо прямо признать, что и ее он никогда не стеснял в расходах, особенно за последние годы, когда с деньгами у них вообще стало значительно легче. Не всегда они так жили.

Боже, как летит время! Кажется, только вчера они с Джеком поженились и устраивали свое гнездо. Марта улыбнулась, вспомнив первую встречу и знакомство с Джеком Рафферти.

Очень многие считали старину Джеймса Деэни эксцентричным человеком, если не просто сумасшедшим, но никто не назвал бы его плохим отцом, хотя жилось ему нелегко. Жена Деэни умерла лет тридцати с небольшим, оставив ему двоих детей. Несмотря на ужасающую бедность и разные неприятности, в которые он вечно ухитрялся попадать, семья кое-как перебивалась. Хороший рабочий, формовщик по специальности, Деэни не мог подолгу удерживаться на одном месте. Не окончив даже начальной школы, он страстно любил читать и постоянно что-то изучал. В ранней молодости он порвал с религией и стал тем, кого в те времена называли радикалом и свободомыслящим. Всю свою жизнь он был бунтарем и отступником, однако в личной жизни отличался скромностью, пил мало, был по натуре человеком мягким и добрым. Он ненавидел религию («опиум для народа»), ненавидел хозяев («кровопийцы с Уолл-стрита»), не верил политическим деятелям разных партий («последнее прибежище мерзавцев»), он любил таких же горемык, как сам. Особенно он любил своих детей и выбивался из сил, стараясь облегчить им жизнь.

Будучи безбожником, Деэни, как ни странно, послал Марту в монастырскую школу, а сына Стивена — в церковноприходскую. Он, вероятно, поступил так в память о покойной жене, которую тоже любил, хотя по-своему — буйно и нелепо, — и которая всю жизнь была ревностной католичкой.

Марта пробыла в школе года четыре, а потом вернулась домой вести хозяйство. Брат Марты, старше ее года на три, поступил на службу в военно-морской флот и благодаря этому избежал колонии для несовершеннолетних преступников, куда, несомненно, вскоре угодил бы, если бы полицейский, который вел его дело, не оказался человеком мягким и понимающим. Невзрачный домишко Деэни находился всего в трех кварталах от того места, где Джек Рафферти и Марта позднее приобрели свой теперешний дом.

Деэни любил поговорить. Во второй половине субботы он приходил на Перпшнг-сквер, собирал вокруг себя слушателей и принимался разглагольствовать. Он участвовал в пикетировании только для того, чтобы оказать моральную помощь всем, кто против чего-то или против кого-то бастовал. По этой причине ему часто приходилось потом выпутываться из всяких неприятностей. Впрочем, он не верил, что можно добиться чего-нибудь драками и кровопролитием, и поэтому его ни разу не арестовывали по серьезному обвинению. Деэни часто приводил домой самых странных людей, своих случайных знакомых. Он находил их везде — на скамейках в парках, в дешевых пивных, в пикетах. Пьяницы, бродяги, обездоленные и опустившиеся люди… Он приводил их домой, чтобы накормить, дать выспаться и, если они не возражали, для длинных споров и разговоров, хотя, по совести говоря, ораторствовал главным образом он сам.

Марта быстро привыкла к таким порядкам и, хотя не проявляла особого энтузиазма, когда отец приводил бездомных, терпела их и даже была с ними вежлива. Она лишь требовала, чтобы они не безобразничали и убирали после себя ванную. Иногда они помогали ей мыть посуду или делали что-нибудь по дому. Вообще же она обычно отклоняла такие предложения и, оставаясь одна, с удовольствием занималась своим делом.

Немногие обращали на нее внимание. Она была самой обычной девушкой — не безобразной, но и не красивой, одевалась просто, без вкуса и шика. Однако в восемнадцать лет любая девушка, если она не совсем уродлива, наделена известной привлекательностью, что относилось и к Марте, обладавшей изящной фигуркой, чистой кожей и голубыми глазами. Если дружки Деэни, все эти бродяги и обездоленные, не замечали ее, виновата в этом была не столько Марта, сколько сами эти люди. Они давно уже перестали интересоваться и женщинами и всем остальным, кроме еды и крова на ночь. Но если бы кто-нибудь из них вдруг решился осквернить гостеприимный дом Деэни (предположение невероятное, ибо все уважали доброго старика), вряд ли это выразилось бы в сколько-нибудь откровенной форме. Одного равнодушия Марты оказалось бы достаточно, чтобы охладить самую горячую голову. К тому же девушка вовсе не обладала той роковой красотой, которая, как утверждают, толкает мужчин на безумные поступки. Вот так и получилось, что Деэни и его странные гости большую часть времени сидели, попивая кофе и разговаривая на самые различные темы: о Роберте Ингерсоле[3], о гражданской войне в Испании, о философии индуизма, о положении на фондовых биржах, а Марта читала (в те годы ей безумно нравились сердцещипательные романы) или шила себе платье, даже не прислушиваясь к беседе. Отца она обожала, считала его умницей, но в то же время находила, что он говорит много чепухи.

Джеймс Деэни привел Джека Рафферти в их маленький домик в районе Хантингтон-парка вечером в тот самый день, когда Марте исполнилось двадцать лет. Этого вечера она никогда не забудет, и не потому, что тогда встретилась с человеком, которому суждено было вскоре стать ее мужем.

Едва выглянув из окна и увидев, что около дома останавливается такси, Марта сразу поняла, что произошло что-то плохое. Вообще-то Марта в тот день часто подбегала к окну. Отец обещал вернуться пораньше (он опять остался без работы, но каждое утро отправлялся в город якобы в поисках места, а на самом деле для встречи с дружками). Марта знала, что он собирается взять в сберкассе некоторую сумму из их скудных накоплений и купить ей, имениннице, какой-нибудь подарок; она даже приготовила специальный ужин по такому торжественному случаю.

Деэни жили в районе, где появление одного из местных обитателей на такси служило признаком чего-то необычного: либо глава семьи напился пьяным, либо пожаловали важные гости. Точно так же появление разносчика телеграмм могло означать здесь лишь одно: внезапную смерть какого-то родственника.

Таксист вышел и открыл заднюю дверцу. Из машины вылез незнакомый Марте стройный юноша без шляпы. Потом он и водитель помогли выбраться ее отцу. Лицо его было в крови, пятна крови виднелись на белой рубашке и брюках — отец был ранен.

Побледневшая и перепуганная Марта подбежала к двери. Юноша молча расплатился с таксистом, и тот сразу уехал. Отец взглянул на Марту ничего не видящими глазами, и Марта сообразила, что сейчас не время задавать вопросы. Она положила его руку себе на плечо, и вдвоем с юношей они привели отца в гостиную и уложили на кушетку.

— Вызовите врача, — распорядился молодой человек, — да поскорее. Вы же, наверное, знаете какого-нибудь врача здесь, поблизости.

Марта растерянно кивнула и выбежала из дома. Так она впервые получила от Джека Рафферти распоряжение и покорно, ничего не спрашивая, выполнила его.

После того как врач промыл и зашил рану на голове Деэни и дал ему снотворное, он занялся юношей, лицо которого тоже было перепачкано кровью. Кто-то ударом дубинки сломал ему нос. Ничего особенного врач не мог для него сделать, но кое-чем помог.

Позже, когда Марта готовила на кухне кофе, молодой человек подошел к двери, остановился на пороге и принялся наблюдать за ней.

— Что произошло? — все еще не оправившись как следует, спросила девушка. — Где вы…

— Вы его дочь?

— Да, я его дочь.

— Он рассказывал, что у него есть дочь. Я Рафферти, Джон Кэрол Рафферти.

— Что произошло? — Марта повернулась к юноше и, не сводя с него глаз, повторила: — Что с ним случилось?

— Сначала была демонстрация, потом митинг безработных на площади. Ваш отец не принимал участия ни в том, ни в другом. Во время моего выступления появилась конная полиция, по спинам безработных загуляли дубинки. Двое полицейских загнали меня в угол и принялись колотить. На помощь мне бросился ваш отец. Кончилось это тем, что полицейские избили нас обоих.

Марта в упор смотрела на Рафферти, она видела в нем лишь человека, по вине которого пострадал ее отец.

— Демонстрации, демонстрации… — с ожесточением бросила она. — Мне казалось…

— Ничего, с ним все будет в порядке, — заверил ее Рафферти. — Так сказал доктор. Я, пожалуй, пойду.

— Можете поесть и выпить чашку кофе, если уж пришли. Все равно ужин испорчен. — Она пожала плечами, но ее злость прошла.

— Нет, не хочу. Большое спасибо, мэм, но…

— Меня зовут Мартой. Снимите пиджак — он у вас в крови, умойтесь и приведите себя в порядок. Доктор сказал, что вам нужно успокоиться, если вы не хотите, чтобы у вас снова началось кровотечение. Пойдите умойтесь, а я пока накрою стол.

— Ну что ж, есть так есть! — Рафферти улыбнулся, и Марта только теперь как следует его рассмотрела. Она обнаружила, что он очень молод (вероятно, моложе ее), что у него милые карие глаза и очень хорошие белые зубы, что его иссиня-черные волосы спускаются низко на лоб, что у него вовсе не смуглая кожа, как можно было ожидать, судя по цвету волос, а очень тонкая и очень белая, и румяные щеки.

Рафферти согласился поужинать, а позже Джеймс Деэни, присоединившийся к ним, чтобы съесть тарелку супа, уговорил его остаться переночевать. Тут же выяснилось, что Рафферти все равно негде провести ночь — как раз утром в этот день его выселили из меблированных комнат. Он не только переночевал, но и остался жить в комнате Стива, пустовавшей с тех пор, как брат Марты поступил на службу в военно-морской флот.

Дня через два Деэни устроился куда-то ночным сторожем, а неделю спустя Рафферти снова вернулся домой основательно избитым, с синяком под глазом и с выбитым зубом — он опять участвовал в какой-то демонстрации.

Марта была дома одна, когда пришел Рафферти. На этот раз она не застала знакомого врача, а другого Рафферти не разрешил ей позвать. Марте пришлось самой помочь ему раздеться, умыться и лечь в постель; она перевязала его и, сидя рядом, меняла согревающие компрессы на его распухшем лбу. Девушка немножко всплакнула, а позже, когда измученный юноша погрузился в глубокий сон, долго сидела у постели, разглядывая его и испытывая к нему безграничную нежность и любовь. Но была ли это любовь?

Раны Рафферти скоро зажили, и Марта быстро забыла о своих переживаниях в ту долгую, одинокую ночь. Через несколько дней он встал с постели, а еще через неделю устроился работать на бойню. Он остался жить у Деэни, теперь уже в качестве квартиранта и уносил на работу приготовленный Мартой завтрак.

Через четыре месяца они поженились. Вполне вероятно, что женитьба Джона Кэрола Рафферти на Марте Деэни была единственным крупным событием в его жизни (если не считать смерти родителей и пребывания в приюте), не предусмотренным замыслами, намерениями и планами. Собственно, и для Марты оно явилось в какой-то мере неожиданным.

Старина Джеймс Деэни уходил на свои ночные бдения в шесть тридцать вечера, проводил на дежурстве двенадцать часов и возвращался лишь на следующее утро. Таким образом, Марта и Рафферти все длинные вечера проводили вдвоем. Рафферти работал в дневной смене, но смена начиналась рано утром, и поэтому к пяти он уже приходил домой. Девушка, ее отец и молодой квартирант ужинали, потом Деэни одевался и, поцеловав дочь, уходил на дежурство. Марта убирала со стола и мыла посуду.

Вскоре Рафферти стал ей помогать, вытирал тарелки, после чего шел гулять или читал в гостиной. Иногда они усаживались друг против друга за обеденный стол и играли в карты.

Все началось примерно через месяц после того, как Рафферти поселился у них.

Отец уже ушел на работу, Марта мыла посуду, а Рафферти ей помогал. За ужином они много шутили и сейчас чувствовали себя прекрасно. Получилось так, что Рафферти протянул руку за полотенцем, собираясь вытирать ножи и вилки, но Марта успела завладеть им первая.

— Уходите, — заявила она. — Сегодня я сама все сделаю.

Рафферти, посмеиваясь, продолжал тянуться за полотенцем, но Марта спрятала его за спину.

— Будет вам, — попросил он. — Отдайте!

— Попробуйте отобрать!

Рафферти, продолжая смеяться, попытался схватить полотенце, но девушка отскочила от него и обежала вокруг стола. Рафферти все же догнал ее, и они принялись барахтаться. Марта была высокого роста, нисколько не ниже Рафферти, но худенькая и изящная, и, конечно, не смогла с ним справиться. В конце концов ей все же удалось вырваться и, задыхаясь от смеха, с растрепавшимися волосами, она умчалась в гостиную.

Здесь юноша и поймал ее. Продолжая бороться, они упали на кушетку, и Марта вдруг затихла, молча и серьезно глядя на Рафферти. У него тоже пропало желание возиться. Он почувствовал сквозь тонкое платье теплоту ее тела, поднял голову и взглянул девушке в глаза. Губы Марты были полураскрыты, горячее лицо покрыто румянцем смущения. Повинуясь порыву, Рафферти склонился над Мартой и прижался губами к ее губам. Девушка обвила его руками и крепко прижала к себе…

Так продолжалось недели три-четыре. Однажды в четверг, часов в десять вечера, когда они, обнявшись, лежали в неосвещенной комнате на кушетке, домой неожиданно вернулся старик Деэни. (Он ушел с дежурства на собрание членов агностического общества, об этом узнали на работе, и его тут же уволили.)

Поднимаясь на крыльцо, Деэни обратил внимание на то, что дом погружен в темноту, и решил, что дети (так он мысленно называл Марту и юного Рафферти) легли спать или ушли в кино.

Он не слишком старался соблюдать тишину, — мягкий по натуре, Деэни и ходил легко, почти бесшумно. Он открыл своим ключом переднюю дверь, прошел по тонкому ковру в гостиную и включил свет. Рафферти и Марта оцепенели. Деэни взглянул на них и осторожно поставил пустую корзинку из-под завтрака на столик возле двери.

— Пойди-ка, Марта, в свою комнату, — не повышая голоса, предложил он.

Сгорая от стыда, Марта вскочила и убежала.

Рафферти сел на край кушетки, пытаясь незаметно, как ему казалось, привести себя в порядок.

Деэни снял кепку и бросил ее на стул. Взглянул на юношу, помолчал, потом спокойно заметил:

— Ну-с?

— Извините, мистер Деэни, — пробормотал смущенный Рафферти. Он всегда обращался так к старику, даже после женитьбы на Марте, вплоть до смерти тестя в конце сороковых годов. — Пожалуй, мне следует уйти.

Деэни сел.

— Ты хочешь уйти?

— Н… нет, — удивился Рафферти. — То есть…

— Ты что, собирался позабавиться с моей девочкой? — Голос Деэни внезапно зазвучал холодно и резко.

— Нет, нет! Что вы! Мы… я… мы, кажется, любим друг друга… — Рафферти вряд ли отдавал себе отчет в своих словах, но понимал, что не должен молчать.

— Что ж, в таком случае ладно, сынок. Я знаю, моя Марта не какая-то там шлюха. Она хорошая девушка, и всегда была хорошей — как ее мать, а лучшей женщины, чем ее мать, просто не бывает… Когда ваша свадьба?

Деэни спросил об этом ровным, тихим голосом, но его обычно мягкий взгляд был проницательным и настороженным.

Вот так все и произошло. Свадьба состоялась месяца два спустя. С тех пор прошло более двадцати лет, у них уже трое детей, но Марта больше ни разу не испытывала такого влечения к мужу, как в те три-четыре недели, которые предшествовали их свадьбе.



Пронзительный, настойчивый звонок телефона заставил Марту вернуться к настоящему. Она пошевелилась, взглянула на часы на каминной доске и с ужасом обнаружила, что уже почти одиннадцать часов. Боже, она зря потратила целое утро, а ведь у нее миллион дел! Снова зазвонил телефон, и Марта вскочила, но, услыхав, что в прихожую побежала Энн, пошла на кухню готовить ленч. Энн поговорила по телефону что-то слишком уж быстро, и Марта крикнула ей:

— Энн, кто звонил?

Девушка промолчала, и Марта сердито покачала головой. Убедившись, что дочери уже нет в прихожей, она подошла к лестнице на второй этаж и окликнула дочь, но Энн снова промолчала. Марта вздохнула и поднялась в ее комнату. Энн лежала на кровати, уставившись в потолок, и, казалось, не заметила появления матери.

— Что с тобой, девочка? Я же спрашивала тебя, кто звонил.

Энн перевела на мать взгляд больших голубых глаз.

— Бадд, — холодно ответила она.

— Бадд? Бадд Эббот? А я думала, ты с ним больше не встречаешься.

— У него новая машина, он собирается покататься и через полчаса заедет за мной.

Марта раздраженно всплеснула руками.

— Я не понимаю тебя! Совсем не понимаю. Ты же сама рассказывала, как он приставал к тебе и все такое… И после этого снова встречаться с ним?!

Энн рывком села на кровати и зло взглянула на мать.

— Тебе, наверное, хотелось бы, чтобы я встречалась с моими благородными друзьями, так? Вроде тех, кого я знаю по школе и у кого богатые родители?

— Что с тобой сегодня? — удивилась Марта. — Почему ты не можешь встречаться с…

— Я скажу тебе почему! — чуть не взвизгнула девушка. — Сейчас я тебе скажу! Потому что мне стыдно, вот почему! Мне стыдно и за район, в котором мы живем, и за этот жуткий дом. Мы могли бы и не жить здесь — я хорошо это знаю. Я слышала по телевидению, что сказал отец. И о фирме, которая принадлежит тебе, и о доходах, которые ты получаешь! А мы живем в этой помойной яме, в этой отвратительной развалюхе. Теперь меня не удивляет, почему отец почти никогда не бывает дома. Да я не удивлюсь, если он вообще перестанет у нас появляться.

— Энн, о чем ты говоришь, подумай! Какое отношение имеет дом к…

Энн поднялась и, с трудом сдерживая слезы, побежала в ванную, повторяя:

— Хорошо, хорошо, мама, забудь, что я сказала! Не обращай внимания! Через несколько минут зайдет Бадд, а я хочу переодеться и привести себя в порядок.

Девушка хлопнула дверью, и Марта услышала шум льющейся воды. Что, в самом деле, происходит с ее девчушкой? Откуда у нее такие настроения? А тут еще встреча с этим Эбботом, словно Энн не знает, что он за парень и как легко молоденькой девушке нажить с ним беду. Вот если бы узнал отец, что его дочка катается с таким парнем в новой машине…

На лестнице Марта вдруг остановилась. На память ей пришли слова Энн о том, что отец почти не бывает дома, об «отвратительной развалюхе», о деньгах, которые якобы зарабатывает ее, Марты, фирма, и обо всем остальном. Стоя посредине лестницы, Марта впервые серьезно задумалась над всем, что услышала сегодня утром во время телепередачи, когда Джек Рафферти отвечал на вопросы Объединенной следственной комиссии конгресса.

Глава седьмая

Уже семь раз подряд избиратели-республиканцы одного из штатов на Восточном побережье страны посылали в сенат Хэмилтона Тилдена. Высокий, плотный, со снежно-белыми волосами и здоровым цветом лица, шестидесятипятилетний сенатор являл собой традиционный тип консерватора-политикана, каким в действительности и был. Тилдену нравилось, когда в прессе его называли одним из последних представителей «старой гвардии», и гордился, если кто-нибудь добавлял к его имени: «республиканец типа Гувера». В комиссию его направили как одного из старейших по стажу членов сената, но он и сам хотел попасть в нее — еще до того, как понял, какие возможности для саморекламы тут заложены.

Сенатор враждебно относился к профдвижению и не скрывал этого. И не только потому, что, по его мнению (конечно, ошибочному), точно так же относились к профдвижению избиратели, которых он представлял, но и в силу своих убеждений. Сенатор соглашался, что рабочие нужны, что без них не обойдешься, однако с пеной у рта возражал против существования «всяких там профсоюзов», считая их такими же, хотя и видоизмененными, монополиями, как все те промышленные гиганты, которые в начале текущего столетия были поставлены под наблюдение правительства в соответствии с законом Уолша.

Несмотря на чванливость и склонность к пустопорожней болтовне, сенатора нельзя было назвать дураком. Наоборот, он обладал и умом и определенными взглядами, хотя вот уже лет двадцать не обновлял и не пополнял свой умственный багаж. Это не мешало ему, однако, оставаться политиком-реалистом, умеющим, когда нужно, пойти на компромисс.

В отличие от некоторых других членов комиссии Тилден тщательно ознакомился с материалами расследования, внимательно изучил результаты работы следователей, не раз подробно побеседовал с главным юрисконсультом. Он хорошо понимал, что трибуну комиссии можно с успехом использовать для резкой критики профсоюзов, всячески раздувая вопиющие злоупотребления профсоюзной верхушки. Впрочем, он понимал и другое: что, вообще-то говоря, это палка о двух концах, поскольку хозяева часто были виноваты в беспорядках не меньше, чем профсоюзное руководство.

Тилден не сомневался, что кое-кто из членов комиссии — особенно сенатор Эрли, сам некогда профсоюзный работник, — приложат все усилия, чтобы не позволить скомпрометировать профсоюзы в целом, и потому готовился любой ценой отстаивать интересы предпринимателей и директоров. Он считался с Эрли, даже, пожалуй, уважал его, несмотря на различие политических взглядов, но собирался всячески мешать ему и тем самым дать возможность Эймсу до конца использовать все без исключения добытые следователями материалы о злоупотреблениях и взяточничестве.

Бывая в Вашингтоне на сессиях в Капитолии, сенатор, когда позволяло время, завтракал в ресторане «Харви» — здесь для него всегда оставляли столик. Обычно он выпивал стаканчик крепкого виски, чуть разбавленного водой, и плотно закусывал, хотя потом частенько страдал желудком.

Однако в тот день сенатор ел совсем мало и вовсе не пил виски: он хотел избежать обычных последствий плотного завтрака и после перерыва обязательно присутствовать на заседании комиссии. Кроме того, он решил вернуться в зал заседаний пораньше и заблаговременно переговорить с председателем комиссии и Эймсом. Сенатор так и сделал, однако ему пришлось просидеть в одиночестве чуть не полчаса, пока в специально отведенной для них комнате не стали собираться члены комиссии.

К счастью, первыми пришли именно Эймс и Феллоуз, и ему удалось побеседовать с ними до возвращения других. Торопливо поздоровавшись, Тилден сразу же заговорил о том, что его интересовало больше всего.

— Какой неожиданный поворот событий! — заметил он. — Совершенно неожиданный.

— Да, да, — довольно равнодушно согласился Феллоуз.

— Меня Рафферти уже давно перестал удивлять, — с некоторым самодовольством заявил Эймс. По обыкновению Тилдену показалось, что главный юрисконсульт держится слишком уж надменно, но на этот раз он подавил чувство раздражения.

— Разумеется, — продолжал Тилден, — нам теперь придется пересмотреть нашу стратегию.

— Вовсе нет, сенатор, — возразил Эймс.

— Видите ли, мой мальчик… — Тилден с трудом заставил себя сохранять дружественный тон. — Видите ли, вы должны понять, что положение полностью меняется. Используя согласие Рафферти выступить с показаниями, мы можем получить ответы на многие из вопросов, на которые отказались отвечать предыдущие свидетели. В конце концов он первый профсоюзный деятель, изъявивший такое желание. Полагаю, мы должны пойти ему навстречу и сосредоточить наше внимание на конкретных фактах практической деятельности профсоюзов. Не все материалы, собранные вами с такой компетентностью, имеют в создавшейся ситуации существенное значение. Если я не ошибаюсь, их предполагали использовать лишь потому, что никто не ожидал согласия Рафферти отвечать на вопросы. По-моему, было бы напрасной тратой времени интересоваться, по крайней мере сейчас, его связями с различными бизнесменами и промышленниками. Поскольку Рафферти согласился давать показания, в нашу задачу входит выяснить все, к чему он имел самое непосредственное, самое прямое отношение.

— Мы так и намерены поступить, — подтвердил Эймс, — и, если не ошибаюсь, именно ради этого и создана наша комиссия. Я только не вижу причин, почему мы должны спускать на тормозах…

— Сенатор Тилден, я убежден, вовсе не предлагает смазать какую-то фазу следствия, — перебил его Феллоуз. — Лично же я, — он повернулся к своему коллеге и слегка улыбнулся, — лично я склонен согласиться с Эймсом и считаю, что нам следует придерживаться уже выработанной стратегии. Согласие Рафферти отвечать на вопросы не дает нам оснований отказываться от нашего первоначального плана.

Сенатор Тилден покраснел и кашлянул.

— Я вовсе не предлагаю спускать что-то на тормозах, — раздраженно заявил он. — Но нельзя же отрицать, что Рафферти всего навсего дешевый агитатор и мелкий жулик. Все, что он расскажет о своих отношениях с промышленниками и бизнесменами, будет продиктовано чувством предубеждения. Он профсоюзный деятель, и я предлагаю сосредоточить внимание на вопросах, касающихся только профсоюзных дел.

— Мы подробно займемся ими, — согласился Эймс. — Вместе с тем придется выяснить все, что касается отношений Рафферти с промышленниками и бизнесменами, и мы будем заниматься этим, как намечали ранее.

Сенатор Феллоуз, чувствуя назревающую ссору, жестом призвал Эймса к молчанию, повернулся к Тилдену и взял его за руку.

— Дорогой Хэмилтон, — сказал он. — Я знаю, вы полностью доверяете мне и как председателю комиссии, и как вашему старинному другу и коллеге и считаете меня объективным человеком. Так вот, как человек объективный я полагаю, что нам и дальше надо вести следствие в духе наших первоначальных наметок. Разумеется, мы займемся всеми сторонами деятельности Рафферти на посту профсоюзного лидера. Однако его согласие отвечать на наши вопросы не дает нам права игнорировать его деловые связи. Мы располагаем достаточно полными данными о тесных контактах Рафферти с некоторыми недобросовестными бизнесменами в целях…

— Да, да, — прервал его Тилден. — Не сомневаюсь, Орманд, что вы правильно и вполне объективно руководите работой комиссии. Я лишь предложил, учитывая внезапное решение Рафферти…

Сенатор раскашлялся и покраснел еще больше. Он понимал, что ровным счетом ничего не добился, но не хотел признаться в этом из-за Эймса — он считал его мальчишкой, выскочкой, правда, очень неглупым и обладающим всеми данными для блестящей карьеры. На какой-то миг Тилден даже обрадовался тому, что главный юрисконсульт комиссии выходец из Массачусетса и не имеет никакого отношения к его собственному избирательному округу. Сенатор знал, что сразу же после окончания расследования Эймс сделает следующий шаг и выдвинет свою кандидатуру на губернаторских либо на сенатских выборах. Несомненно, это будет грозный противник, и сенатор Тилден радовался, что ему не придется с ним столкнуться.

Но в ту минуту Тилден испытывал раздражение. Как только, решил сенатор, расследование свернет с намеченного пути (то есть как только обнаружится стремление замолчать факты обмана хозяев профсоюзами), он сейчас же вмешается.

К тому времени собрались остальные члены комиссии. Направляясь в зал заседаний, где, толкаясь, рассаживались публика и журналисты, Феллоуз подумал, что его коллега сенатор Тилден может внезапно скончаться: судя по слухам, он, несмотря на повышенное давление, по-прежнему остается великим чревоугодником.

Достаточно было только взглянуть на Джона Кэрола Рафферти, чтобы понять: ленч он провел превосходно. Удобно и свободно рассевшись на стуле, он не сводил с членов комиссии внимательного взгляда. Казалось, ничто на свете не могло повлиять на его безмятежное настроение. В действительности же Рафферти вообще пришлось отказаться от ленча — весь перерыв он разговаривал то с Нью-Йорком, то с Кливлендом, то с Чикаго, успел накоротке побеседовать с Сэмом Фарроу. Поджидая связи с Денвером, Рафферти обдумывал, не позвонить ли домой. История с «М—Д компани» несколько обеспокоила его, он знал, что рано или поздно Марта о ней узнает. Все же он не стал звонить, решив, что сейчас разговаривать с женой бесполезно, лучше он объяснит ей все, когда вернется домой, в Лос-Анджелес. Сообщения в печати, даже если кто-нибудь специально обратит на них ее внимание, не выведут Марту из равновесия, она давно уже перестала интересоваться тем, что пишут о нем газеты. Рафферти и в голову не пришло, что Марта могла смотреть телепередачу и слушать его показания.

Сенатор Феллоуз постучал молотком; в зале наступила тишина. Из ложи прессы доносился шелест бумаг. Выждав несколько минут, сенатор протянул руку и взял папку, поданную Эймсом. Другой рукой он достал из нагрудного кармана очки в роговой оправе, небрежно надел их так, что они почти свешивались с его аристократического носа, медленно раскрыл папку и стал просматривать бумаги.

— Здесь у меня, — начал он, — собрано около двадцати чеков на суммы от пяти тысяч до двадцати тысяч пятисот долларов. Они выданы на банки Нью-Йорка, Сан-Франциско, Майами, Лос-Анджелеса и Денвера на имя Джона Кэрола Рафферти и подписаны Хэдном Босуортом. Они выдавались на протяжении трех минувших лет, причем последний из них выписан около девяти месяцев назад. Все чеки оприходованы. Теперь я вручаю их свидетелю для ознакомления.

Феллоуз передал папку клерку, клерк — Рафферти, и тот принялся тщательно рассматривать каждый чек в отдельности. Морт Коффман внимательно следил за ним. По всему было видно, что такой поворот дела явился для Рафферти неожиданностью, хотя сами чеки он знал хорошо. И все же он так долго рассматривал каждый клочок бумаги, что поднаторевшим в подобных делах журналистам стало ясно: Рафферти умышленно тянет время. Но вот он прикрыл микрофон рукой, повернулся к Коффману и о чем-то пошептался с ним. Коффман энергично закивал головой.

— Чеки мне известны, — заговорил Рафферти.

— Скажите комиссии, что это за чеки.

— Они были выписаны Хэдном Босуортом на мое имя, — спокойно пояснил Рафферти.

Феллоуз кивнул.

— Чеки приобщаются к материалам в качестве вещественного доказательства. — Он нагнулся к Эймсу, о чем-то вполголоса спросил его. — В качестве вещественного доказательства номер шестьдесят девять.

Клерк взял у Рафферти папку с чеками и возвратил Эймсу. Эймс встал.

— Предъявленные вам только что чеки выписаны на общую сумму в сто тридцать две тысячи долларов, — медленно заговорил он, особо подчеркнув сумму. — А теперь, мистер Рафферти, сообщите комиссии, кто такой мистер Хэдн Босуорт.

— Хэдн Босуорт, несомненно, хорошо известен комиссии, — чуть улыбнулся Рафферти. — Не далее как на прошлой неделе вы допрашивали его в течение двух дней.

— Отвечайте на вопрос, мистер Рафферти.

Рафферти пожал плечами.

— Пожалуйста. Хэдн Босуорт — страховой маклер и бизнесмен. По договору с профсоюзом транспортных рабочих в ведении его фирмы находятся профсоюзные средства, ассигнованные на культурно-бытовое обслуживание и пенсионное обеспечение членов союза. Контора его фирмы размещается в Нью-Йорке…

— А что представляют собой чеки, выданные вам мистером Хэдном Босуортом? — перебил его Эймс.

— Большое жюри суда в Лос-Анджелесе уже занималось этим вопросом, — устало ответил Рафферти. — К нему неоднократно возвращались газеты, и я не понимаю, какой смысл…

— Отвечайте на вопрос, мистер Рафферти.

Морт Коффман поднял было руку, но Рафферти что-то быстро сказал ему и снова обратился к комиссии:

— Это займы, предоставленные мне мистером Босуортом в разное время.