– После того как Тиру нашли мертвой, они застукали Гибби здесь вместе с Сарой. Учитывая все обстоятельства и хронологию, любой коп призадумается – соседка жертвы вместе с братом подозреваемого, – но, вдобавок, парни это реально говнистые и далеко не поклонники Билла. Они на этот счет пока помалкивают, но в глубине души спрашивают себя, действовал ли Джейсон в одиночку или нет, а если нет, то кто еще во всем этом замешан. Гибби знал Тиру. Знал, где она живет и на какой машине ездит – может, был в курсе ее обычного распорядка дня и передвижений. У него был роман с Сарой – а это означает доступ изнутри, хорошую осведомленность. А теперь еще и эта хрень с Сарой… Хронология – вот основная проблема.

Я сразу все понял.

– Потому что Джейсон в тюрьме.

– Если с Сарой и вправду что-то произошло, то в буквальном смысле совершенно исключено, чтобы Джейсон имел к этому хоть какое-то отношение. Мартинес и Смит сразу подумают: ага, а вот вам и сообщник…

– И если кто-то здесь нас видел…

– Э-э, спокойней! Давай не паникуй. – Барклоу обхватил нас с Ченсом за плечи. – Вы, ребятки, никогда здесь не были. Усекли? Вы ничего не знаете ни про хлороформ, ни про отжатое окно, ни про сломанную лампу. И никого вы сюда не вызывали. Понятно?

Мы кивнули, и он крепко сжал нам плечи.

– Давайте тогда. Проваливайте на хрен отсюда.

* * *

Для меня несколько следующих минут прошли как в тумане. Сделав левый поворот, я остановился на красный сигнал светофора. Барклоу считал, что Сару похитили. Ченс практически не сомневался, что тот прав.

– Мы могли наткнуться на него! Слышишь меня? Несколько минут раньше, и он мог убить и нас тоже. Вот настолько близко все было, чувак. Настолько, блин, близко!

Он уже успел дважды повторить нечто подобное, но меня больше волновали несколько иные вещи.

– Чувак, я с тобой разговариваю! Вот настолько близко! – Ченс показал на пальцах, насколько. – Можешь ты по крайней мере хоть это признать?

Я помотал головой, думая в тот момент совершенно о другом.

– Нужно что-то делать.

– Что делать?

«Искать Сару, спасать Джейсона», – подумал я.

Ченс, видимо, это понял, поскольку потребовал:

– Давай к тротуару, Гибби. Останови машину.

– Зачем?

– Просто останови машину!

Я свернул на парковку «Рэкселла»[43] и остановился на клочке вытоптанной земли, усыпанной алюминиевыми лепестками от пивных банок и сигаретными бычками.

– Вырубай мотор!

Я сделал и это тоже. В тени было жарко. По соседней четырехполоске с шумом проносился поток машин.

– А теперь скажи мне, о чем ты думаешь.

– Думаю, что нам надо найти этого парня.

– Мы уже говорили об этом.

– Это ты говорил. А я слушал.

– «Найти этого парня»… Блин! Просто найти. В смысле, да посмотри на свое лицо! «Найти его»! – Ченс вылез из «Кадиллака», обдуваемый потоками воздуха от проносящихся мимо машин. – Пойду куплю курева.

Он зашел внутрь и довольно долго не показывался. А когда вернулся и вновь плюхнулся на сиденье, выглядел уже поспокойней. Прикурил сигарету и свесил руку за окно.

– Ну и как ты это сделаешь?

– Понятия не имею.

– А если и вправду найдешь?

– Тоже не знаю.

– Блин, Гибби… да просто… Блин! – Он отшвырнул сигарету, едва успев сделать пару затяжек. – Ты просто-таки невозможный друг! Ты ведь это и сам понимаешь, верно? Заноза ты в жопе, а не друг!

Я держал рот на замке.

– И нечего так лыбиться! Тоже мне насмешник нашелся!

– Нисколько я над тобой не насмехаюсь.

Тут я малость покривил душой, и Ченс понимал это. Хотя сказал лишь:

– Ладно, гений… Что дальше?

– Нам нужна другая машина, – ответил я. – Пока моя мать не выяснила, что эту мы сперли.

– И как ты предлагаешь найти машину?

– Пошли со мной.

Я подошел к таксофону на противоположной стороне парковки, бросил два дайма[44].

– Привет, Бекки! Это я.

– Гибсон Френч! Я надеялась, что ты можешь позвонить.

– А были вообще какие-то сомнения?

– Ну, ты все-таки видел меня в нижнем белье…

– Тем больше причин.

Она рассмеялась.

Я перешел к делу.

– Послушай, Бекки. Не окажешь мне одну услугу?

* * *

Когда я шагнул из телефонной будки, Ченс уже стоял рядом.

– Она поможет, – сказал я.

– У нее нет машины.

– Нет, зато у Даны Уайт есть.

Я двинулся к «Кадиллаку», и Ченс рысцой пристроился следом, чтобы не отстать.

– С каких это пор Дана Уайт относится к числу наших друзей? Характерец у нее…

– Верно. – Я пролез за руль. – Но Бекки сказала, что она только выглядит как заносчивая стерва.

– Что, прямо так и сказала?

– Угу. – Я коротко хохотнул. – Сказала.

* * *

За полквартала до собственного дома я увидел Бекки – такую же прекрасную, как и всегда, в футболке, джинсовых шортах и в тех же виниловых сапожках, в «молнии» одного из которых я тогда углядел английскую булавку, – стоящую на обочине возле машины Даны Уайт. Я остановился на некотором расстоянии, велел Ченсу вылезать и поехал дальше, прежде чем Бекки успела как следует разглядеть мое лицо.

Этой части предстояло быть непростой.

Автомобиль моей матери скользнул в гараж, словно никогда его и не покидал, а я, полупригнувшись, шмыгнул со двора. На улице попытался скрыть хромоту, но Бекки уже одной рукой прикрывала рот. Либо Ченс уже рассказал ей, что со мной приключилось, либо зрение у нее оказалось получше, чем я думал. Вблизи я увидел блеск в ее глазах, хотя она быстро посуровела.

– Дай-ка посмотрю, – сказала Бекки. – Как-нибудь уж переживу, в обморок падать не стану.

Сначала я снял бейсболку.

– И очки тоже.

Я снял черные очки, и Бекки внимательно изучила мою рассеченную физиономию и жуткие черные стежки.

– Ченс сказал, что это были байкеры.

– Верно.

– Потому что ты задавал вопросы про своего брата.

– Он никого не убивал.

На это Бекки ничего не сказала.

– Ты мне не веришь?

– Я верю, что у тебя доброе сердце. – Она взялась мягкими руками за мое лицо и поцеловала те места, которые до сих пор болели сильней всего. – Я верю, что теперь ты мне нравишься еще больше, чем когда-либо.

Ее руки оставались на моем лице, пока Ченс не откашлялся, и мне вдруг стало неловко.

– Ладно, – сказал я. – Давай отвезу тебя домой.

– А что, если я не хочу домой?

– Тебе нельзя ехать с нами.

– Потому что это опасно?

– Посмотри на мое лицо, Бекки! Что-то в этом роде может произойти опять, а то и чего похуже. У меня даже нет четкого плана.

– Меня это не волнует.

– А зря, – сказал я.

Но Бекки лишь сложила руки на груди, непоколебимая, как скала.

– Так тебе нужна машина или нет?

27

Рыская по потайным коридорам, Рис едва мог сдерживаться. Девушка. Риск. Всю свою жизнь он был крайне осторожным человеком. Всегда скрупулезно просчитывал все за и против, возможные варианты развития событий. Рис не верил в Бога, но будь у него какая-то религия, то смысл ее сводился бы к следующему: не дай себя поймать. Главным мерилом его дней была дисциплина, рожденная этой религией. Выбор цели… Завладение целью… Он мог месяцами делать выбор и планировать, только чтобы забросить и то и другое при малейших признаках опасности для той тайной жизни, которую для себя создал.

Но так было до появления этой девушки.

Икс велел подождать, но Рис не стал – просто не смог, и никакое мерило в мире не было настолько велико, чтобы оценить масштаб этого риска, – только не при том, что в качестве одной из переменных фигурировал Икс.

Все еще изумленный собственной дерзостью, Рис проверил камеры наблюдения, убедился, что въездные ворота закрыты и что датчики движения включены и активны. Охранная система представляла собой настоящее произведение искусства – разработал и установил ее один бывший агент секретной службы за сто тысяч долларов единоразового вознаграждения, выплаченного наличными и без всякого торга. На территории было восемнадцать видеокамер, еще дюжина в доме.

Оторвав взгляд от мониторов, Рис налил себе стакан бурбона «А.В. Харпер». Он был не большой любитель выпить, но избыток адреналина сделал его дерганым, а этот конкретный бурбон вроде помогал.

«Единственный бурбон, которым наслаждаются в ста десяти странах мира».

В свое время это был очень популярный слоган, его любил повторять отец. Рис как наяву видел сейчас перед собой своего старика: коротко подмигнув, тот одним махом опрокидывал стакан.

«Давай-ка поспешим, пока твоя мать не вернулась домой…»

Железнодорожный машинист, он погиб, когда Рису было всего семь, – раздавленный между двумя вагонами на сортировке. Мать Риса оказалась достаточно сильной, чтобы растить сына в одиночку, но она тоже оставила его, скончавшись от рака пищевода, когда Рису исполнилось двенадцать.

Прикончив бурбон, он отошел от мониторов наблюдения и двинулся по одному из потайных коридоров, которыми было изрезано все северное крыло его дома. У него были и другие безопасные места, другие убежища, разумеется – как его собственные, так и принадлежащие другим людям, которые Икс сделал для него доступными, – но северное крыло было чем-то особенным.

И Сара была здесь первой.

В следующем коридоре Рис свернул вбок, чтобы протиснуться между стойками каркаса стены и фанерной зашивкой. Единственная голая лапочка давала достаточно света, чтобы различать обстановку, но Рису она не требовалась. Он и так знал здесь каждый угол и поворот, каждую комнату за тонкими гипсокартонными переборками и каждое безопасное место для наблюдения. Вот зачем он вообще построил это северное крыло.

Полная скрытность.

Возможность наблюдать.

Рис представлял себе комнаты за стенкой, минуя их.

«Ванная, спальня…»

Девушка скоро очнется и пошевелится, и он будет там, чтобы наблюдать и слушать. Он не будет прикасаться к ней, разумеется, – днями и даже неделями, но такие интимные моменты тоже многое значили: то, как женщина одевается и ухаживает за собой, все эти маленькие ритуалы, свято оберегаемые и днем, и ночью миллионами представительниц слабого пола по всему миру…

На следующем перекрестке Рис свернул влево, протиснувшись в следующий коридор.

«Кухня, гостиная, встроенный шкаф с гардеробом…»

Остановился он за стеной главной спальни, откуда мог наблюдать либо через одностороннее стекло – якобы зеркало, либо через любое из маленьких идеально замаскированных отверстий. Но это было самое начало, так что Рис поднялся по лесенке наверх и лез вдоль потолочных балок, пока не оказался прямо над кроватью, где в креплении для люстры тоже имелся смотровой глазок. Сара так и не двинулась с того момента, как он столь заботливо ее уложил: светлые волосы на одном плече, тело целомудренно прикрыто простыней. Он мог укрыть ее по-другому, разумеется, или выставить голой напоказ. Но Рис в первую очередь был наблюдателем, причем наблюдателем терпеливым, – так что он лишь прикрыл глаза и улыбнулся в полутьме.

Ее звали Сара.

И она принадлежала ему.

* * *

Когда Сара очнулась, это было все равно как подниматься сквозь некое черное облако, мягко охватывающее ее со всех сторон – медленное парение ввысь. На миг она ощутила покой. Но где-то в самой глубине головы по-прежнему застряла заноза сна – серый свет с улицы и шум в комнате, мужское лицо, когда он вдавил ее в кровать и прижал ладонь к ее лицу. Сара тогда попыталась закричать, но поперхнулась чем-то тошнотворно приторным и мокрым, и его голос тоже был ужасающе приторным, когда он наклонился еще ближе.

«Вдыхай, не бойся…»

Тошнотворный вкус во рту, жжение в легких, быстрый накат дурноты…

«Вот хорошая девочка…»

Эта часть была хуже всего: задранный подбородок и жаждущие глаза, мелкие зубы в искривленном предвкушением рту… Она попыталась вырваться, но не было сил. Угасающая комната. Ее угасающее «я». Под конец Сара попыталась взмолиться, но губы словно вдруг куда-то девались, и глаза тоже куда-то девались.

«Это был просто сон», – подумала она.

Но вкус во рту говорил об обратном.

Сара рывком поднялась на кровати в комнате, которую никогда до сих пор не видела.

Та была абсолютно реальной.

И его пот опять капал ей на лицо.

Горло наполнилось слюной, и ее стошнило прямо на простыню, такую же бледно-розовую, как и стены вокруг. Она увидела металлическое изголовье, выкрашенное белой краской, портьеры цвета свернувшихся сливок… Прикрыла глаза, но комната по-прежнему стояла перед глазами.

Это была спальня.

Никакой одежды на ней не было.

Сара зарылась лицом в незнакомую подушку – боясь крикнуть, боясь, что сейчас он придет.

Он.

Все, что она помнила, – это сильные руки и свет луны у него на лице, приоткрытый рот и мелкие зубы, словно зубы ребенка.

«Вот моя девочка», – промычал он тогда. – Моя хорошая, сладкая девочка…»

Сара вскрикнула в подушку – просто не смогла сдержаться. Ей хотелось, чтобы стошнило опять, чтобы внутри ничего не осталось, но реальность была тем, от чего нельзя было избавиться даже таким отвратительным способом. Когда эта фантазия миновала, она вновь стала искать в себе присутствие духа. Крепко зажмурилась и сосредоточилась на биении своего сердца, а потом – на дыхании в своих легких. Напомнила себе обо всем, что уже успела пережить в свои двадцать семь: череду сомнительных ухажеров и аборт в каком-то трущобном переулке, ссору с родителями и целый год мыканья по случайным знакомым в Хейт-Эшбери[45], когда порой у нее даже не было крыши над головой.

Когда решила, что сможет, открыла глаза. Деревянный пол. Выкрашенные в белый цвет плинтусы. Рискнув перевести взгляд, увидела деревянный сундук в изножье кровати, комод с кружевной салфеточкой, вазу с пластиковыми маргаритками. Маленькие коврики на полу. Было здесь и трюмо с зеркалом, а на нем – обрамленные в рамки фотографии людей, которых она никогда не видела.

Прикрывшись одеялом, Сара взяла одну из фотографий – черно-белый снимок молодой семьи перед американскими горками и дощатыми строениями с вывесками, рекламирующими пиво, попкорн и океанские купания. Маленький мальчик держал пакетик с орешками. Из всех представленных на снимке улыбался один лишь отец.

Сара поставила фото на место.

В комнате – ни звука.

Занавески здесь были, но не было окон.

Возле двери спальни она прислушалась, но ничего не услышала.

Он наверняка на другой стороне.

Он просто должен там быть.

Быстро двигаясь, Сара заглянула под кровать и за трюмо. Ящики комода были заполнены старомодным нижним бельем; одежда во встроенном шкафу оказалась столь же устаревшей. Оцепенело одевшись, она посмотрелась в зеркало – на осунувшуюся и бледную, как мыло, незнакомую женщину в юбке-карандаше и облегающей блузке.

– Только не я, – вслух произнесла она. – Только не как Тира.

Открыв дверь, Сара шагнула в коридор с розовой ванной комнатой с одной стороны и второй спальней с другой. Коридорчик заканчивался кухней.

По-прежнему ни одного окна.

Уже открыто дав волю слезам, она забрела в соседнюю комнату и наткнулась на старинное бюро со сдвижной крышкой. Комната оказалась совсем крошечной, но на другом конце ее была дверь, а рядом с ней – стойка для зонтиков. Это означало выход, улицу, спасение. Сара бросилась туда, ухватилась за ручку, и дверь подалась, со звоном натянув накинутую цепочку.

– Черт! Черт!

Головка цепочки застряла в направляющей планке, и Сара долго дергала за нее, ссаживая пальцы. Наконец цепочка упала, и она рванула дверь на себя. За ней оказалась вторая, стальная. Ни ручки, ни замка. Не было даже петель.

– Нет! Нет! Нет!

Сара молотила по металлу, пока не заболели руки.

– Нет, пожалуйста…

Она соскользнула на пол.

– Только не как Тира…

28

Охранники пришли около десяти утра – на сей раз Джордан и Кудрявец. Они отвели Джейсона в подвал, и намерения Икса были совершенно прозрачны. Раздетый до боксерских трусов, он стоял босиком на чисто выметенном камне – с холодным, угрожающим и нетерпеливым блеском в глазах.

Когда охранники ушли, Икс обвел этими глазами Джейсона.

– Полагаю, мы по-прежнему понимаем друг друга?

– Ты довольно четко изложил свою точку зрения. Ничего не изменилось.

– Тебе нужно время, чтобы подготовиться?

Но Джейсон был уже убийственно холоден и убийственно сосредоточен. Приняв стойку, он смотрел, как Икс кружит вокруг него – выискивал намеки на обманные ходы, на ложные выпады, прикрытые другими ложными выпадами, на финты внутри финтов. Следил за руками. За ногами. За мимолетными движениями глаз. Иногда финтами были слова, призванными отвлечь внимание или обезоружить. Это была излюбленная стратегия его противника.

Сбить с толку – выбить из равновесия.

Выбить из равновесия – уничтожить человека.

Но Джейсон был к этому готов – его тень по-прежнему кружила вслед за ним по стенам, а босые пятки Икса, хищно приподнявшего руки, все так же шуршали по камню, когда Джейсон открыл счет, наконец пустив сопернику кровь. Это был его собственный финт: шквал ударов руками и ногами, призванный скрыть один-единственный прямой удар в бровь – такой быстрый и резкий, что кожа на лице Икса треснула, словно дынная корка.

Икс никак не выдал ни боли, ни удивления – единственной переменой в нем был короткий прищур, когда кровь затекла в глаз.

– Насколько я понимаю, твой отец приходил тебя навестить. Странно, что он никогда не делал этого раньше.

Джейсон ничего не ответил, молча продолжая кружить.

– Он изменился, ты не думаешь? Или же почувствовал какую-то перемену в тебе, какую-то причину для надежды, которой не существовало, когда ты последний раз был здесь?

– Мы деремся или беседуем?

– В прошлом мы вполне успешно делали и то, и другое.

Этими словами Икс как бы безразлично отмахнулся от него, едва ли не пожав плечами, но то, что последовало, оказалось самой впечатляющей демонстрацией контролируемого насилия, какую Джейсон только когда-либо видел, – настоящим взрывом движения и контакта, который сбил его с темпа и на долю секунды заставил потерять ориентацию в пространстве. Икс дважды пустил ему кровь, а потом с недовольными видом отпрянул.

– Еще раз, – выдохнул он и налетел на Джейсона все с той же неумолимой быстротой.

На сей раз Джейсон сработал лучше, заблокировав серию ударов, прежде чем самому нанести четыре коротких отвлекающих тычка левой и один завершающий удар правой в ребра – достаточно мощный, чтобы большинство людей после этого уже не встали. Но Икс лишь хрюкнул и вновь перешел в наступление, начав с серии сильных ударов в лицо и закончив рубящей боковой подсечкой, от которой нога Джейсона сразу занемела от бедра до самой ступни. Он сделал единственный шаг, и нога подломилась.

– Хватит! – Икc разгневанно отвернулся. – Неужели я ожидал увидеть того же человека, которым ты был два месяца назад? Меня почему-то подвела память?

Джейсон сплюнул кровь, и Икс надменно посмотрел на него поверх носа.

– Жалкое зрелище… Вставай!

Джейсон медленно выпрямился, и Икс моментально налетел на него, еще дважды повалил на пол, а потом сплюнул и даже на миг отвернулся спиной, чтобы подчеркнуть свое презрение. После этого его атаки опять стали все столь же строго рассчитанными, стратегическими, идеально исполненными. Но чем больше ударов попадало в цель, тем более раздраженным он становился, набрасываясь все сильнее и быстрее, пока не загнал Джейсона в угол. Слова скрежетали в его горле с каждым ударом:

– Никогда… не был… так… разочарован!..

Но Джейсон оказался в углу не без причины, поглощая удары, пока Икс не достал его в последний раз, все еще красный от отвращения.

– Вставай же, ради бога!

Он опустил свою защиту, и это было как раз то, что и требовалось Джейсону – четверть секунды, чтобы нанести единственный удар тыльной стороной руки: костяшки пальцев одновременно угодили по болевой точке в центре левой брови Икса и лицевому нерву под скуловой костью. Идеально исполненный, этот удар способен вызвать мучительную боль, ослепить, а то и вызвать потерю сознания. Но Икс в последний момент успел слегка отдернуть голову и устоять на ногах, однако все же был оглушен, и это тоже было то, что требовалось Джейсону, поскольку сразу после этого последовал удар ребром ладони в горло, а затем почти слившиеся воедино короткие прямые и правый боковой – достаточно сильный, чтобы у Икса подкосились колени. Джейсон встретил его на пути вниз мощным апперкотом, подкрепленным вращательным движением бедрами, который запросто убил бы кого-нибудь помельче. Даже Икс казался полумертвым, когда ударился о бетон, – глаза его превратились в узенькие щелочки, а изо рта выплеснулась кровь вперемешку с обломками зубов.

Джейсон выпрямился, тяжело дыша. Все висело на волоске. Еще минута, и у него просто не осталось бы сил.

«Выбей из равновесия».

«Уничтожь человека».

Это было принятое еще ночью решение: разозлить Икса, превратить гнев в ярость, а ярость – в пренебрежение. Это был единственный путь, который оставался у Джейсона, так что он принимал удары, терпел боль – и все это ради чего?

Ради этой четверти секунды.

Ради этого короткого мига.

Джейсон вытащил из камеры стул, нашел бутылку вина и стал ждать, не утонет ли Икс в своей собственной рвоте, прежде чем живительный цвет вновь вольется в его глаза. Даже подумывал слегка помочь ему в этом – целых десять секунд был чертовски близок к этому.

Когда Икс сумел сфокусировать взгляд, то обнаружил Джейсона на стуле, с полупустой бутылкой.

– Я знал это, – прохрипел он. – Я был прав…

– Насчет чего?

Но Икс ничего не ответил. Он был слишком занят тем, что истекал кровью и безостановочно кивал, вытирая слезы, которые выглядели как следы радости.

* * *

Для начальника тюрьмы Уилсона окружающий мир давным-давно прекратил свое существование, чтобы иметь хоть какой-то смысл. Его кабинет? «Да на черта он вообще сдался?» Его ответственность? Будущее? Как давно его жена в последний раз касалась его руки или просто улыбалась ему? Или когда его сыновья называли его словом «отец»?

«Мог ли Икс на самом деле отдать концы?»

Естественно, его могли физически убить, но какие меры предосторожности он предпринял? Человек это не только сумасшедший и до мозга костей порочный, но и баснословно богатый. У него адвокаты, наемники и один бог знает кто еще. И только Богу известно, что произойдет, если Икс умрет раньше намеченного срока.

– Простите, сэр… – В открытой двери появилась секретарша начальника. – Служба приема посетителей по-прежнему ждет ответа, и еще раз звонил врач. Вообще-то я думаю, что вам надо туда сходить.

– Хорошо.

Уилсон поднялся из-за письменного стола, все еще словно весящий тысячу фунтов. У его секретарши имелись собственные мысли по поводу Икса – как и у большинства остальных, – но лишь немногие по-настоящему понимали, что за чудовище обосновалось в тюремном подвале: те, кто заплатил свою цену и с тех пор жил в постоянном страхе. Застегнув куртку на все пуговицы, начальник тюрьмы направился в подвал под камерами смертников. В самом низу лестницы стояли два охранника.

– Состояние? – спросил он.

– У него врач. Он в сознании.

– Настроение?

Охранник посмотрел на своего напарника, после чего пожал плечами.

– Я бы сказал, что вид у него весьма довольный.

Это не имело для начальника никакого смысла. Икс никогда еще не терпел поражение в схватке – только не таким образом.

– Стойте здесь, – распорядился Уилсон. – Никого не впускать и не выпускать, пока я не скажу.

«Три дня до того, как этот гад наконец умрет…»

Три дня – это довольно короткий срок, но Брюс Уилсон никогда не был храбрым человеком. После того первого нападения на жену он планировал удариться в бега, прихватив с собой всю свою семью, и молить Бога, чтобы никогда больше не видеть Икса. И вроде бы тщательно обо всем позаботился: билеты покупал за наличные и через подставных лиц, приготовившись бросить все, кроме тех, кого любил…

И все же каким-то образом Икс узнал.

«Насколько я помню, – как бы вскользь произнес он тогда, – вы откуда-то с Юга…»

«С Миссисипи. Из дельты[46]».

«И с каких же пор ваше семейство обитало там?»

«Да с каких-то совсем уж незапамятных времен».

«Тогда я могу заключить, что вы наверняка знакомы с жестокой и некогда общераспространенной практикой отучать беглых рабов вновь ударяться в бега?»

«Вы имеете в виду?..»

«Да, сломанные лодыжки и разбитые колени, подрезанные сухожилия и ампутированные ступни – варварство, конечно, но до Гражданской войны подобные методы были вполне в порядке вещей…»

«Что-то я не понимаю…»

«Нисколько не сомневаюсь, что понимаете».

А потом Икс положил на стол копии авиабилетов начальника.

Из Шарлотта в Атланту.

Из Атланты в Сидней.

Уилсон мало что помнил из того, что произошло после, – только что во весь дух помчался домой и первым делом услышал крики своего младшего сына. Они были в кухне – вся его семья, но в памяти остались лишь какие-то странные обрывки этой сцены: рулон линолеума в углу, открытая бутылка вина, запах подгоревшей еды… Как ни пытался, никак не мог припомнить лицо жены или своего старшего сына, хотя они оба были там. То, что разбило его сердце тогда, а потом до изнеможения преследовало его каждый божий день, был вид его младшего сына, тогда еще младенца – а на самом деле его крошечных ножек с покрытыми кровавой коркой коленями, загнутых под совершенно невероятными углами.

Задохнувшись при этом воспоминании, начальник тюрьмы двинулся по коридору к камере, где над койкой склонялся тюремный врач, зашивая рассечение над глазом Икса. Делая вид, будто совершенно спокоен, Уилсон сухо поинтересовался:

– Ну, как он?

Доктор коротко хмыкнул, не отрываясь от работы.

– Небольшое сотрясение и около сорока швов. Ну давайте, покажите ему свои зубы!

– Заканчивай штопать и проваливай! – Если Икс и испытывал боль, то никак этого не показывал. Поерзав на кровати, он приподнялся над подушкой и переплел пальцы на груди. – Как там ваша семья?

Моментально охваченный диким приступом паники, начальник попытался скрыть ее, сделав вид, будто наблюдает за врачом, который собрал свои принадлежности и вышел.

– Да вроде всё в порядке, – сказал он.

– А младшенький? – продолжал Икс. – Тревор, насколько я помню… Как там юный Тревор?

«Три дня, и всё», – подумал Уилсон, но на сей раз не сумел скрыть гнева.

– Хромота все еще беспокоит его. Боль так и не проходит.

– Вы, наверное, считаете меня без нужды жестоким…

Начальник выпрямил спину, в кои-то веки решив проявить твердость.

– Да, считаю.

– А если б я пожелал выразить вам чувство благодарности или сожаления? Если б я сказал вам это, вы бы мне поверили?

– Я что-то не понимаю вопрос…

– Я хочу сказать, что, несмотря на наше сложное начало, вы оказались и честным, и отзывчивым человеком. Мне хотелось бы вознаградить такое достойное поведение. – Взгляд Икса оставался все столь же непроницаемым. – Как насчет трех миллионов долларов каждому из вас – вам, вашей жене и вашему старшему сыну? Плюс еще пять Тревору, в качестве компенсации за хромоту.

Уилсон поперхнулся – просто не мог удержаться.

– Четырнадцать миллионов долларов?

– Пусть будет двадцать.

От мысли о таком богатстве у начальника закружилась голова. Это означало новую жизнь для него и для его супруги, лучшее лечение для Тревора…

– Но взамен у меня будет только одна последняя маленькая просьба.

Уилсон проглотил последние крохи гордости и чести.

– Говорите, что вам нужно.

Икс так и поступил. Он был очень конкретен.

– Я полагаю, вы сумеете уладить детали?

Начальник заверил, что сумеет, да почему бы и нет? После всех тех дров, которые он уже успел наломать, после пущенных побоку людей, жизней и законов…

– Да, чуть не забыл, – спохватился он. – К Джейсону Френчу посетитель – его младший брат. Отправить его восвояси?

– Ну зачем же? – Икс наконец-то показал сломанный зуб. – В конце концов, нет ничего важнее семьи.

* * *

Некогда для Икса это и вправду было так. Ребенком он просто-таки обожал своих родителей. Даже младшая сестра с ее пухленьким, круглым личиком и тем, как она любила хихикать, оставила у него самые теплые воспоминания. Эти ранние годы были словно волшебный сон: особняки и путешествия, огромные яхты и лучшие в мире повара. Особая природа его семьи была очевидной с самого начала – совершенно ясной по уважению, которое люди выказывали по отношению к его отцу, по тому, как они безропотно делали то, что велено, и как украдкой поглядывали на его красивую молодую жену. Она могла читать Иксу сказки про принцев в каких-то далеких краях, и Иксу полагалось любить эти сказки – он видел это в глазах своей матери, – но ни один из этих придуманных принцев не жил лучшей жизнью, чем сам Икс. Весь мир был для него сказочным королевством, безраздельно правил в котором только один король – его собственный отец.

Когда Иксу исполнилось восемь лет, он обжег палец о свечку на поднесенном к дню рождения торте, и с того момента огонь буквально заворожил его. Поначалу это были мелочи: спички, картон, расплавленный пластик… Но к своему следующему дню рождения мечтал он уже не о крошечных огоньках свечей, а о яростно бушующем пламени. Стащив золотую зажигалку отца, Икс устроил свой первый настоящий пожар, который уничтожил десять акров леса в поместье Чарльстон. Следующим сгорел автомобиль соседей. Пятьдесят тысяч долларов, говорили они, коллекционный экземпляр – а он уничтожил его единственной спичкой.

Всепожирающая стихия.

Власть над которой в его собственных руках.

Его третий пожар унес чей-то дом и двух собак, запертых внутри. Правда, кто-то заметил его, так что приехали копы. Но деньги перешли из рук в руки, так что Икс вместо детской колонии отделался шестью месяцами интенсивной психотерапии – полугодом фальшивого раскаяния и лукавства: пока врачи делали подметки в своих блокнотах и издавали подбадривающие звуки, Икс, старательно скрывая болезненную эрекцию, продолжал думать о тех собаках и о том, как их визг, пока они горели, звучал почти как человеческий.

Если он и вынес какой-то урок из этой терапии, то только что пожары – дело грязное и трудно скрываемое. Вдобавок, теперь его сны были больше не об огне, а о визжащих собаках, так что наступила очередь животных: вначале мышей, а потом кроликов и белок, пока его сны окончательно не наполнились красным мясом, а дни – сладостным предвкушением. Икс проводил эти дни с капканами и ловушками, скрываясь в своих потайных местах. И хотя его родители и до того уже держали опасливую дистанцию, все всерьез изменилось в тот зимний день, когда он воспользовался садовым шлангом, чтобы приморозить кошку сестры к засыпанному снегом дереву. После этого родители стали все чаще путешествовать и всякий раз забирали с собой и сестру. В те редкие случаи, когда они возвращались домой, мать Икса с каждым разом все меньше напоминала ту любящую женщину, которая некогда обнимала его и читала сказки про принцев, – теперь она казалась почти посторонним человеком, предпочитавшим по вечерам отправить слуг, чтобы уложить его спать и подоткнуть вокруг него одеяло. Даже отец Икса говорил: «Лучше один раз пожать руку, чем сто раз обнять», хотя и пытался подать это в виде шутки.

Иксу уже исполнилось тринадцать, когда отцу открылась тяжелая правда о замученных животных – вначале от привратника в горном заказнике, маленького, быстрого в движениях человечка, который обнаружил дикую утку, все еще живую, крылья которой были прибиты гвоздями к дереву, а потом, через несколько дней – молодую рысь, приколотую колом к земле. Оба глаза у нее были вырезаны, а живот вспорот.

Взгляды родителей становились все более встревоженными, но никто его ни о чем не спрашивал.

Никто ничего особо не говорил.

Через месяц из конюшни в конном клубе в Веллингтоне пропал жеребенок. Причем не просто какой-то там жеребенок, а его собственной сестры. Икс убил его быстро и кроваво, оставив там, где его неизбежно нашли бы. Зачем? Да просто все что угодно было лучше шепотков и подозрений, или же того тихого, ватного молчания, которое наполняло комнату всякий раз, когда он туда входил. Какая-то часть его думала, что если они всего лишь открыто потребуют у него объяснений, то он, может, и прекратит. Если кто-нибудь скажет: «Сынок, так поступать нехорошо». Или: «Сынок, откуда у тебя такая пустота в душе?»

Когда никто так и не сказал ни слова, он похитил еще одного жеребенка, перерезал ему сухожилия и оставил визжать так, как визжали те собаки в горящем доме. После этого они наконец отослали Икса подальше – вначале к другим врачам, а потом в одну из самых дорогих частных школ в Швейцарии. Он ненавидел их за это и лелеял в себе эту ненависть, питаясь ею все эти пять лет одиночества, отверженности, писем без ответа и отмененных посещений – и страстно желая оставаться близким для них человеком, и прекрасно понимая при этом, что это совершенно исключено. Они были такими слабыми! Слишком слабыми, чтобы принять его, или любить, или даже просто ответить на телефонный звонок в канун Рождества. Последнее окончательно переполнило чашу его терпения, так что Икс взял такси до женевского аэропорта, прошел таможню по фальшивому паспорту и направился в их зимнее имение, где воспользовался праздничным затишьем, чтобы без помех убить их всех до единого.

Икс мог вспоминать проделанное без всяких эмоций, хотя их слабость по-прежнему вызывала у него отвращение – то, как они скулили и корчились, как клялись, что их любовь к нему по-прежнему крепка. Впрочем, как слабаками жили, так слабаками и умерли – прочие их качества были глубоко вторичны. Какое все-таки разительное отличие от Джейсона, подумал Икс, Джейсона, который был силен, быстр и находчив, но при этом отличался глубиной мысли и абсолютно не боялся своей собственной готовности к насилию. Доведись Иксу составить список того, что восхищало его в Джейсоне Френче, то понадобились бы многие страницы, чтобы все это описать: его отвага и убежденность, уверенное осознание самого себя… Конечно, отличался Джейсон и явной склонностью к излишнему самоотречению, которую Икс находил немного раздражающей. В остальном же он оказался в точности тем, что Икс искал всю свою жизнь. Он был равным; он был достойным общения.

Может, одних только этих пунктов в списке было уже вполне достаточно.

29

В комнате ожидания Лейнсвортской тюрьмы пахло прокисшим по́том и затхлостью. Когда за мной пришел охранник, я оставил своих друзей сидеть на жесткой скамейке и последовал за ним в пустую комнату со столом и двумя стульями. Через минуту в комнату вошел Джейсон, шаркая закованными в кандалы ногами. Он с недовольным видом оглядел меня. Швы. Синяки.

– Что ты тут делаешь? Я велел папе держать тебя отсюда подальше.

– Я вообще-то сейчас не особо слушаю папу.

Джейсон сел, клацнув цепями.

– Тебе опасно здесь находиться – опасно, чтобы тебя даже просто видели здесь. Ты понимаешь, о чем я? Есть люди, которые могут тебе что-нибудь сделать, чтобы добраться до меня.

– Похоже, что до тебя и так уже добрались.

– Ты про мое лицо? Это просто тюрьма. А у тебя какие оправдания?

– «Ангелы ада». «Каретный сарай»… – Я пожал плечами, как будто и говорить тут не о чем. – Им не понравились вопросы, которые я задавал.

– Вопросы про меня?

– Про тебя. Про Тиру.